6 Сентябрь 2011

Cтрашные дни репрессий: как это начиналось

oboznik.ru - Cтрашные дни репрессий: как это начиналось

5 сентября 1936 года, в самый разгар курортного сезона, Сталин и Жданов отдыхали в Сочи. Но, как водится в кругах высшего руководства, одновременно и работали. Именно в этот день появилась зловещая телеграмма, резко ускорившая и обострившая ход событий в стране.

Она предназначалась находившимся в Москве членам Политбюро и гласила: «Считаем абсолютно необходимым и срочным назначение тов. Ежова на пост наркомвнутдела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на четыре года.

Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД» (Правда, Хрущев, зачитавший эту секретную телеграмму на XX съезде, заявил: «с партработниками Сталин не встречался и поэтому мнения их знать не мог».) Надо заметить, что эта телеграмма была не первым сигналом.

Еще за два месяца до нее, в июле 1936 года, после доклада секретаря ЦК Ежова о деле «троцкистско-зиновьевского центра» на заседании Политбюро, Сталин предложил дать наркомвнутделу чрезвычайные полномочия сроком на один год. Одновременно с 175 этим была образована комиссия Политбюро по проверке деятельности НКВД, в работе которой самое активное участи принял Ежов. Видимо, он и был тем «партработником», к мнению которого прислушались авторы телеграммы. Фраза об опоздании на четыре года объяснялась тем, что Сталин потребовал вести отсчет террористической и вредительской деятельности оппозиционеров с 1932 года, когда был создан блок оппозиционных внутрипартийных группировок.

Телеграмма прямо ориентировала НКВД на то, чтобы «наверстать упущенное» путем новых массовых арестов. На другой день после получения телеграммы, без созыва Политбюро, опросом, было принято решение «об освобождении т. Ягоды от должности наркома внутренних дел» и назначении на этот пост «т. Ежова». По совместительству за этим маньяком-карликом сохранялись посты секретаря ЦК ВКП(б) и председателя Комитета партийного контроля. Как секретарь ЦК, он курировал органы госбезопасности, то есть самого себя, подчиняясь исключительно Сталину.

Ягода был переведен на пост наркома связи, сменив в этой должности Рыкова, бывшего председателя Совнаркома, оставшегося теперь без работы. 29 сентября Политбюро, опять же опросом, приняло подготовленное Кагановичем постановление «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам», в котором, в частности, говорилось: «а) До последнего времени ЦК ВКП(б) рассматривал троцкистско-зиновьевских мерзавцев как передовой политический и организационный отряд международной буржуазии. Последние факты говорят, что эти господа скатились еще больше вниз, и их приходится теперь рассматривать как разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе…»

Надо заметить, что в 1936 году к подследственным еще не применялись зверские физические методы допросов. Так, «пустячки»: угрозы, оскорбления, лишение сна, многочасовые конвейерные допросы и т.д. Поэтому «признания» и оговоры еще не носили такого массового характера, какой они примут год-два спустя. На состоявшемся вскоре декабрьском 1936 года Пленуме ЦК ВКП(б) в докладе Ежова впервые было названо число арестованных врагов народа (на этот раз речь шла о троцкистах) в некоторых регионах: в Азово-Черноморском крае — свыше 200 человек, в Грузии — свыше 300, в Ленинграде — свыше 400 и т.д. По словам Ежова, во всех этих регионах были раскрыты группы за- 176 говорщиков, возглавляемые крупными партийными работниками. О сотрудниках спецслужб речь пока не шла. Выступление Ежова, еще не набравшегося опыта в деле фальсификаций, постоянно «подправляли» своими подсказками Сталин и Молотов.

Стоило Ежову упомянуть о шпионаже, как Сталин «подсказал», что Шестов и Ратайчак «получали деньги за информацию от немецкой разведки». Они — Сталин, Молотов и Ежов — еще даже не сговорились, в работе на какую зарубежную разведку обвинять арестованных. После того, как Сталин бросил реплику о том, что «троцкисты» «имели связь с Англией, Францией, с Америкой», Ежов тут же стал говорить о переговорах «троцкистов» с «американским правительством», «французским послом» и т.д. А далее возникла просто трагикомическая ситуация. Стенограмма беспристрастно зафиксировала ее: «Ежов… Они пытались вести переговоры с английскими правительственными кругами, для чего завязали связь (Молотов: с французскими) с крупными французскими промышленными деятелями (Сталин: Вы сказали, с английскими). Извиняюсь, с французскими». Тем не менее спустя полтора месяца на процессе «антисоветского троцкистского центра» про «шпионские связи» с США, Англией и Францией было забыто, так как им было решено придать «фашистскую» направленность. Завершая свою речь, Ежов заверил: «Директива ЦК, продиктованная товарищем Сталиным, будет нами выполнена до конца, раскорчуем всю эту троцкистско-зиновьевскую грязь и уничтожим их физически». Речь Ежова постоянно прерывалась репликами Берии (конечно, в адрес обвиняемых, а не Ежова): «Вот сволочь!», «Вот негодяй!», «Вот безобразие!», «Ах, какой наглец!», «Ну и мерзавцы же, просто не хватает слов!». Во время Пленума Сталин сделал очень знаменательные высказывания, которые в известной степени объясняют, почему в дальнейшем обвиненные в самых страшных грехах крупные партийные работники и разведчики, зная, что их ждет неминуемая мучительная смерть, предваряемая пытками и издевательствами, все же не выбирали такую форму избавления от них, как самоубийство. Что же сказал Сталин по этому поводу? «…бывшие оппозиционеры пошли на еще более тяжкий шаг, чтобы сохранить хотя бы 177 крупицу доверия с нашей стороны и еще раз продемонстрировать свою искренность, — люди стали заниматься самоубийствами».

Перечислив список видных деятелей партии, решившихся на самоубийство, Сталин утверждал, что они пошли на этот шаг, чтобы «замести следы,… сбить партию, сорвать ее бдительность, последний раз перед смертью обмануть ее путем самоубийства и поставить ее в дурацкое положение… Человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего всесветного позора… Вот вам одно из самых острых и самых легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию».

Тем самым Сталин давал понять, что самоубийство будет считаться дополнительным доказательством их двурушничества (и, главное, не спасет их самих и членов их семей от гонений). 23 января 1937 года начался второй открытый «Московский» процесс, обвиняемыми на котором были известные политические деятели Сокольников, Радек, Пятаков, Серебряков, Муралов и Богуславский, а также одиннадцать хозяйственных работников столичного и местного масштабов. Разведку пока не трогали, она выступала на процессе косвенно — как поставщик информации о «злодейских» делах подсудимых.

А само слово «разведка» упоминалось лишь как синоним западных шпионских служб. Например, на последней странице протокола, где было записано показание Сокольникова о том, что ему было неизвестно о связях Тальбота (английский журналист, с которым он встречался) с английской разведкой, Сталин приписал: «Сокольников, конечно, давал информацию Тальботу. Об СССР, о ЦК, о ПБ, о ГПУ. Обо всем. Сокольников — следовательно — был информатором (шпионом, разведчиком) английской разведки». Кое-какая информация, поддерживающая обвинение, была получена от ВТ. Ромма (якобы советского разведчика, действовавшего за рубежом под крышей корреспондента ТАСС и «Известий»). Радек якобы еще осенью 1932 года сообщил Ромму, что Троцкистско-зиновьевский центр уже возник, но что он, Радек, и Пятаков в этот центр не вошли, а сохраняют себя для «параллельного центра» с преобладанием троцкистов. Троцкий в своих произведениях обрушился на Радека и Ромма (кстати, о том, что Ромм «советский разведчик», «известно» тоже со слов Троцкого), утверждая, что Радек и Ромм «под руководством ГПУ воссоздавали ретроспективно в 1937 году схему событий 1936 года».

Еще более нелепым судебным ляпсусом Троцкий 178 считал сообщение Ромма о передаче им Седову от Радека «подробных отчетов как действующего, так и параллельного центров», хотя «ни один из 16-ти обвиняемых ничего решительно не знал в 1936 году о существовании параллельного центра». Еще один ляпсус произошел с так называемым «визитом Пятакова» в Осло для встречи с Троцким, что Пятакову вменялось в вину. И сам Пятаков показал на допросе, что он летал в Осло к Троцкому в декабре 1935 года на самолете, предоставленном германскими спецслужбами. Но ведь не было этого визита, не было! Еще тогда же, в 1936 году, было официально подтверждено норвежскими властями, что ни один иностранный самолет с сентября 1935 года по 1 мая 1936 года в Осло не приземлялся. Но самое главное — донесение «Тюльпана» (Зборовского) о том, что в беседе с Седовым ему удалось установить: после отъезда из СССР Троцкий никогда с Пятаковым не встречался. Однако и это нелепое признание Пятакова, явно навязанное ему Вышинским, не спасло Пятакова. Он был расстрелян. * * * Армия, разведка, органы государственной безопасности были надежной опорой сталинского режима.

До начала 1937 года Сталин их не трогал. Это понимали и за границей. Весной 1937 года «Дейче альгемайне цайтунг» писала: сегодня диктатура Сталина нуждается в исключительной опоре. В высшей степени странным было бы то, если бы именно сейчас начали потрясать устои армии». 9 апреля 1937 года комкор Урицкий, начальник разведывательного управления РККА, докладывал, что в Берлине «муссируют слухи о существующей оппозиции руководству СССР среди генералитета. Правда, этому мало верят». Однако многие за рубежом хотели бы этого. В конце 1936 года по линии НКВД Сталину поступила записка с материалами РОВСа из Парижа, где говорилось: «В СССР группой высших командиров готовится государственный переворот, и указывалось, что главой заговора является маршал Тухачевский. Скорее всего, это была фальшивка или выдумка белоэмигранта.

Очевидно, Сталин так и воспринял этот документ. Он просто передал записку Орджоникидзе и Ворошилову с резолюцией: «Прошу ознакомиться». Никаких видимых последствий она не имела. 179 * * * Февральско-мартовский пленум 1937 года был самым продолжительным и, пожалуй, самым значительным в истории ВКП(б). И поскольку мы рассматриваем вопросы, связанные с отношением Сталина к разведывательному сообществу, он оказался самым роковым для людей, посвятивших себя служению этому сообществу. Первые четыре дня работы пленума были посвящены разбору дела Бухарина и Рыкова, точнее, их оголтелой травле. После выступления Ежова пленум избрал комиссию для выработки резолюции. Все ее члены были едины в том, что Бухарина и Рыкова нужно исключить из ЦК и из партии и арестовать.

Ежов предложил расстрелять их, некоторые члены комиссии считали возможным заключить их в тюрьму на 10 лет. В результате приняли предложение Сталина о направлении дела Бухарина—Рыкова в НКВД. Отсрочка нужна была для того, чтобы окончательно сломить их. Сразу после принятия резолюции Бухарин и Рыков были взяты под стражу. Помимо других обвинений, предъявленных Бухарину, было и так называемое «Письмо старого большевика» и другие факты, полученные военной разведкой во время командировки Бухарина в Париж в 1936 году. В Париже Бухарин действительно встречался с неким старым большевиком, Б.И. Николаевским, находившимся в эмиграции. В беседе с ним высказал некоторые «крамольные» мысли, которые Николаевский изложил в своей статье в журнале «Социалистический вестник» без ссылок на Бухарина.

Но через агентуру Сталину стало известно о неофициальных беседах Бухарина с Николаевским, а также с меньшевиками, в том числе их руководителем Даном. Бухарин оставался в неведении, что именно Сталин знает о содержании этих бесед, хотя на следствии ему дали понять, что «НКВД все известно». Разведка сообщила и о том, что Бухарин вел откровенные разговоры не только с Николаевским, но и с Ф.Н. Езерской, в прошлом секретарем Розы Люксембург. Езерская даже предложила ему остаться за границей и издавать там международный орган «правых». Бухарин от этого предложения отказался. Хотя агентура и знала о встрече Бухарина с Даном, характер их бесед не был известен.

Много лет спустя вдова Дана в своих воспоминаниях писала, что Бухарин производил впечатление человека, находившегося в состоянии полной обреченности, и сказал Дану, что «Сталин не человек, а дьявол». 180 Следующий пункт повестки дня пленума носил длинное название «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов по народным комиссариатам тяжелой промышленности и путей сообщения». В докладах снова прозвучали страшные цифры. По словам Кагановича, только на 26 оборонных узлах было раскрыто 446 «шпионов и целый ряд других мерзавцев». В аппарате политотделов железных дорог «разоблачено» 229, а в аппарате НКПС — 109 «троцкистов». Из справок Наркомвнутдела вытекало, что за последние 5 месяцев из числа работников Наркомтяжпрома и Наркомата оборонной промышленности арестовано 585 человек, Наркомзема — 102, Наркомпищепрома — 100 и т.д. Обсудив вопрос о вредительстве, пленум перешел к рассмотрению вражеской деятельности в самом Наркомвнутделе. Обсуждение проходило на закрытом заседании, в отсутствие приглашенных на пленум лиц, его материалы не вошли в секретный стенографический отчет.

Доклад Ежова начался довольно спокойно. Он даже заявил о сужении «изо дня в день вражеского фронта» после ликвидации кулачества, когда отпала необходимость в массовых арестах и высылках, которые производились в период коллективизации. Затем Ежов перешел к нападкам на существующую тюремную систему для политзаключенных (так называемые «политизоляторы»). Цитата об обследовании Суздальского политизолятора: «Камеры большие и светлые, с цветами на окнах. Есть семейные комнаты…, ежедневные прогулки мужчин и женщин по 3 часа (смех Берии: «Дом отдыха»)». Упомянул Ежов и спортивные площадки, полки для книг в камерах, усиленный паек, право отбывать наказание вместе с женами.

Практика смягчения наказаний: например, из 87 осужденных в 1933 году по делу Смирнова девять человек выпущены на свободу, а шестнадцати тюрьма заменена ссылкой. Сейчас почти невозможно поверить, что в начале 1937 года для политзаключенных существовали такие условия! Заявление Ежова вызвало возмущение участников пленума. Бедняги, они не знали, что вскоре многим из них придется оказаться в другой, ужасной обстановке. О чем думал Сталин, слушая разглагольствования Ежова о «райской» жизни советских политзаключенных? О своих мытарствах в царских тюрьмах и ссылках? Или о том, что тогда режим в ссылках был не только либеральным, а практически его и вовсе не было, — требовалось лишь регулярно являться к исправнику для 181 регистрации. А в остальное время можно было заниматься чем угодно: читать любую, в том числе и запрещенную литературу, дискутировать, обсуждать политические новости, готовиться к будущей (после освобождения или бегства) борьбе с режимом.

Вот! Вот оно, главное! Бывшие заключенные возвращались из ссылки более образованными и организованными и оставались во много раз более опасными противниками режима. Значит, надо сделать так, чтобы нынешние враги советской власти и лично его, Сталина, никогда не смогли бы вернуться на свободу и вступить в борьбу. А если кто и вернется, то навсегда сломленным и до последнего дня жизни признательным ему, Сталину, за право жить, а если надо, то и умереть за него. Ежов заявил, что с момента своего прихода в НКВД он арестовал 238 работников Наркомата, ранее принадлежавших к оппозиции. Другим контингентом арестованных чекистов были «агенты польского штаба». В этой связи Ежов привел «указание товарища Сталина, который после кировских событий поставил вопрос: почему вы держите поляка на такой работе?» По существу это была одна из первых сталинских директив изгонять с определенных участков работы, в частности из спецслужб, людей только за их принадлежность к той или иной национальности.

В прениях по докладу Ежова выступили Ягода и пять ответственных работников НКВД, находившихся в составе высших партийных органов. Все они каялись, признавали «позорный провал работы органов госбезопасности», клялись «смыть позорное пятно, которое лежит на органах НКВД» (имелось в виду «запоздание на 4 года» с раскрытием троцкистских заговоров). Чуя нависшую над каждым из них угрозу, подробно докладывали о своих заслугах в выявлении контрреволюционных групп, спихивали вину на своих коллег, иногда из-за этого в зале возникала злая перебранка. В одном из выступлений прозвучало, что каждая из троцкистско-зиновьевских группировок «имеет связь с разведками иностранных государств». Ягода, видимо, надеялся отделаться наказанием за «халатность и отсутствие бдительности». Но не тут-то было. Один из выступавших, Евдокимов, объявил его главным виновником «обстановки, сложившейся за последние годы в органах НКВД». Если до этого во всем обвиняли Молчанова, которого Ежов назвал «главным виновником «торможения дел» в НКВД», то Евдокимов прямо заявил: «Я думаю, что дело не ограничится одним Молчановым 182 (Ягода: «Что вы, с ума сошли?»). Я в этом особенно убежден. Я думаю, что за это дело экс-руководитель НКВД должен отвечать по всей строгости закона. Надо привлечь Ягоду к ответственности».

Евдокимов и не догадывался, какую лавину обвинений он сдвинул с места. Под этой лавиной погибнет и Ягода, и сам он, и тысячи других чекистов. Все говорили о повышении политической бдительности, но вот выступление наркоминдела Литвинова прозвучало явным диссонансом, хотя тоже являлось укором Наркомвнутделу и его внешней разведке. Литвинов поднял вопрос о «липовых» сигналах зарубежной агентуры НКВД. Он рассказал, что при каждой его поездке за границу от резидентов поступают сообщения о подготовке «покушения на Литвинова». Игнорируя некоторые возмущенные реплики, он заявил, что ни одно из таких сообщений не подтвердилось. «Когда что-нибудь готовится, никогда не бывает, чтобы это было совершенно незаметно, а тут не только я не замечал, охрана не замечала, больше того, местная полиция, которая тоже охраняла, она тоже ничего не замечала (Берия: «Что вы полагаетесь на местную полицию?»)…Я все это говорю к тому, что имеется масса никчемных агентов, которые, зная и видя по газетам, что «Литвинов выехал за границу», чтобы подработать, рапортуют, что готовится покушение на Литвинова (Ворошилов: «Это философия неправильная»).

Совершенно правильная. Это указывает на то, что эти агенты подбираются с недостаточной разборчивостью… и я думаю, если так обстоит дело за границей, то может быть что-то подобное имеется по части агентуры и в Советском Союзе». Намек Литвинова был недвусмысленным, но, видя, что Сталин не сделал никакого замечания Литвинову, все остальные решили не вступать с ним в дискуссию. В заключительном слове Ежов обрушился на Ягоду за его неспособность внедрить агентуру в окружение Троцкого и Седова. Ягода вяло оборонялся: «Я все время, всю жизнь старался пролезть к Троцкому». На это Ежов резко отреагировал: «Если вы старались всю жизнь и не пролезли — это очень плохо. Мы стараемся очень недавно и очень легко пролезли, никакой трудности это не составляет, надо иметь желание, пролезть не так трудно». Ежов был прав. В его активе имелась вербовка «Тюльпана» — Зборовского. Резолюция по докладу Ежова повторяла формулировку телеграммы Сталина и Жданова из Сочи о запоздании с разоблачением троцкистов на 4 года и указывала, что «НКВД уже в 1932— 183 1933 годах имел в своих руках все нити для того, чтобы полностью вскрыть чудовищный заговор троцкистов против советской власти». Резолюция требовала ужесточить режим содержания политзаключенных и обязала НКВД «довести до конца дело разоблачения и разгрома троцкистских и иных агентов фашизма до конца с тем, чтобы подавить малейшие проявления их антисоветской деятельности». На пленуме Ворошилов говорил: «…у нас, в рабоче-крестьянской Красной армии, к настоящему времени, к счастью или к несчастью, а я думаю, что к великому счастью, пока что вскрылось не очень много врагов народа…»

Однако очень скоро «оптимизм» Ворошилова поубавился. После пленума масштабы репрессий против командных кадров резко возросли. Если с 1 января по 30 марта 1937 года из РККА было уволено по политическим мотивам 577 человек, то с 1 апреля по 11 июня (день, когда в печати появилось сообщение о предстоящем суде над Тухачевским и семью другими военачальниками) — 4370 человек. Ворошилов и Гамарник визировали в день сотни представлений на увольнение и арест. 24 мая было принято постановление Политбюро о «заговоре в РККА». В нем упоминалось о послании Бенеша Сталину и указывалось, что заговорщики планировали «во взаимодействии с германским генеральным штабом и гестапо в результате военного переворота свергнуть Сталина и советское правительство, а также все органы партии и советской власти, установить… военную диктатуру». 25—26 мая опросом Политбюро приняло решение об исключении из партии Тухачевского и Рудзутака и передаче их дел в НКВД. 28 мая был арестован Якир, а 29 мая — Уборевич. Они обвинялись «в участии в антисоветском троцкистско-правом заговорщическом блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии, а Якир и Уборевич, дополнительно, в пользу Японии и Польши». Гамарник, которому был объявлен приказ о его увольнении их РККА, застрелился (не выполнил «указания» товарища Сталина!). Причины этого поступка были разъяснены в официальном сообщении следующим образом: «Бывший член ЦК ВКП(б) Я.Б. Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими элементами и, видимо, боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь самоубийством».

1 июня было принято постановление Политбюро о лишении орденов 26 человек «за предательство и контрреволюционную деятельность». В нем значились, в частности, имена пяти военачальников (в том числе Корка и Эйдемана), пяти «штатских» (в том числе Рыкова и Енукидзе) и одиннадцати бывших руководящих работников НКВД (Ягода, Молчанов, Волович, Гай, Прокофьев, Погребинский, Бокий, Буланов, Фирин, Паукер, Черток). В такой атмосфере в этот же день открылось расширенное заседание Военного Совета при наркоме обороны с участием его членов (четверть его состава — 20 человек — уже были арестованы), членов Политбюро, а также 116 приглашенных военных работников из центрального аппарата Наркомата обороны и с мест. Участники заседания были ознакомлены с показаниями Тухачевского и других «заговорщиков». Доклад «О раскрытом органами НКВД контрреволюционном заговоре в РККА» сделал Ворошилов. На следующий день с большой сумбурной речью выступил Сталин. Эта речь, касающаяся деятельности вражеских спецслужб и носящая в ряде мест иронически-издевательский характер, достойна того, чтобы ее частично воспроизвести. Можно изложить его выступление, исправленная стенограмма которого хранилась в личном архиве И.В. Сталина. Но, как говорили в свое время: «Лучше товарища Сталина не скажешь», поэтому приводится, естественно с купюрами, отрывок его выступления, касающийся германской «роковой женщины» Гензи и ее жертв: «…Прежде всего, обратите внимание, что за люди стояли во главе военно-политического заговора. Я не беру тех, которые уже расстреляны, я беру тех, которые недавно еще были на воле. Троцкий, Рыков, Бухарин — это, так сказать, политические руководители. К ним я отношу также Рудзутака, который также стоял во главе и очень хитро работал, путал все, а всего-навсего оказался немецким шпионом, Карахан, Енукидзе. Дальше идут Ягода, Тухачевский — по военной линии, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник — тринадцать человек.

Что это за люди? Это очень интересно знать. Это — ядро военно-политического заговора, ядро, которое имело систематические сношения с германскими фашистами, особенно с германским рейхсвером, и которое приспосабливало всю свою работу к вкусам и заказам со стороны германских фашистов. Что это за люди? …Я пересчитал тринадцать человек… Их них десять человек шпионы… Троцкий — обер-шпион. 185 Рыков. У нас нет данных, что он сам информировал немцев, но он поощрял эту информацию через своих людей. С ним очень тесно были связаны Енукидзе, и Карахан, оба оказались шпионами. Карахан с 1927 года, и с 1927 года Енукидзе. Мы знаем, через кого они доставляли секретные сведения — через такого-то человека из германского посольства в Москве. Знаем. Рыков знал все это. У нас нет данных, что он шпион. Бухарин. У нас нет данных, что он сам информировал, но с ним были связаны очень крепко и Енукидзе, и Карахан, и Рудзутак, они им советовали: информируйте, сами не доставляли. Гамарник. У нас нет данных, что он сам информировал, но все его друзья: Уборевич, особенно Якир, Тухачевский, занимались систематической информацией немецкого генерального штаба. Остальные. Енукидзе Карахан — я уже сказал. Ягода — шпион и у себя в ГПУ разводил шпионов. Он сообщал немцам, кто из работников ГПУ имеет какие-то пороки. Чекистов таких он посылал за границу для отдыха.

За эти пороки хватала этих людей германская разведка и завербовывала. Возвращались они завербованными… …Карахан — немецкий шпион. Эйдеман — немецкий шпион. Карахан информировал немецкий штаб, начиная с того времени, когда он был у них военным атташе в Германии. Рудзутак. Я уже говорил, что он не признает, что он шпион, но у нас есть данные. Знаем, кому он передавал сведения. Есть одна разведчица опытная в Германии, в Берлине. Вот, когда вам может быть придется побывать в Берлине — Жозефина Гензи, может быть, кто-нибудь из вас знает. Она красивая женщина. Разведчица старая. Она завербовала Карахана. Завербовала на базе бабской части. Она завербовала Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она же держит в руках Рудзутака. Это опытная разведчица, Жозефина Гензи. Будто бы сама она датчанка, на службе у германского рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения мужчины идет, а потом гробит. Вы, может быть, читали статью в «Правде» о некоторых коварных приемах вербовщиков. Вот она одна из отличившихся на этом поприще разведчиц германского рейхсвера. Вот вам люди. Десять определенных шпионов и трое организаторов и потакателей шпионажа в пользу германского рейхсвера. Вот они, эти люди…» Остается добавить, что все упомянутые в этом выступлении, за исключением, конечно, Гензи, были расстреляны.

И.А. Дамаскин. СТАЛИН И РАЗВЕДКА

См. также:

Коба
1917-й

Коммунистический Интернационал — Коминтерн — КИ — ставил своей целью разрушение старой социально-экономической системы путем пролетарской революции

Другие новости и статьи

« Главный противник Япония

Минобороны РФ выдает американские ракеты за русские »

Запись создана: Вторник, 6 Сентябрь 2011 в 16:20 и находится в рубриках Новости.

метки: , ,

Темы Обозника:

COVID-19 В.В. Головинский ВМФ Первая мировая война Р.А. Дорофеев Россия СССР Транспорт Шойгу армия архив война вооружение вуз выплаты горючее денежное довольствие деньги жилье защита здоровье имущество история квартиры коррупция медицина минобороны наука обеспечение обмундирование оборона образование обучение оружие офицер охрана патриотизм пенсии пенсия подготовка право призыв продовольствие расквартирование реформа русь сердюков служба сталин строительство управление учеба финансы флот экономика

А Вы как думаете?  

Комментарии для сайта Cackle

СМИ "Обозник"

Эл №ФС77-45222 от 26 мая 2011 года

info@oboznik.ru

Самое важное

Подпишитесь на самое интересное

Социальные сети

Общение с друзьями

   Яндекс.Метрика