20px
13 Ноябрь 2018

«А все же счастливая ты, Маргарита Барклай Де-Толли»

oboznik.ru - «А все же счастливая ты, Маргарита Барклай Де-Толли»
#бородино#история#историяроссии

Пятого декабря 1761 года, на двадцатый день Рождественского поста, императрица Елизавета Петровна вновь почувствовала головокружение и тошноту. «Господи,— подумала она,— когда же все это кончится?» И тут же испугалась греховной досады на свою болезнь, ибо смирение и покаяние более всего приличествовали постящейся христианке.

Больная закрыла глаза и вдруг явственно вспомнила, как три года назад, в начале сентября, на праздник Рождества Богородицы в дворцовой царскосельской церкви впервые почувствовала она такую же дурноту, которая с тех пор то приступала, то отступала, но все же никогда не оставляла уже ее.

Елизавета Петровна вспомнила, как тихо и осторожно, стараясь не привлекать внимания молящихся, вышла она тогда на воздух и, внезапно потеряв сознание, упала рядом с крыльцом. Никого из свитских и дворцовых слуг рядом не оказалось — все были в церкви, строго следуя правилам, заведенным в последнее время богобоязненной императрицей,— подбежали случайные мужики и бабы, но, узнав императрицу, боялись подойти ближе и стояли молча вокруг на почтительном расстоянии. Когда спустя какое-то время прибежал лейб-медик Пуассонье и отворил кровь, то она, открыв наконец глаза, но никого не узнавая, тихо спросила: «Где я?» — но язык плохо ей повиновался. Удар этот, или, как еще называли его, «пострел», свалил ее в постель на три недели.

Она стала с трудом говорить, тяжело шевелила непослушными руками и ногами, и хотя в конце сентября встала, но с
той самой поры подолгу и часто болела. Царица, все еще ветреная, непостоянная и в чувствах, и в делах, и в мыслях, несмотря на то что в тот несчастливый для нее год сравнялось ей пятьдесят, то бросалась к врачам, то, отвергнув их ученые советы, окружала себя знахарями и знахарками. Но здоровье становилось все хуже, и уже не фейерверками и балами, не головокружительными романами и не захватывающими дух вакханалиями отмечались дни ее жизни, а следовавштш непрерывной чередой болезнями, которые она переносила в одиночестве, непричесанная и неприбранная, то откинувшись в глубоком мягком кресле, то утонув в пуховиках огромной своей постели.

Так и сегодня лежала она, обессилевшая, страшась, что дурнота станет еще сильнее, и то бездумно глядела в расписанный летящими амурами и резвящимися нимфами высокий потолок, то мельком взглядывала в окно. Там, над декабрьской метельной круговертью, ползли низкие, тяжелые, набухшие снегом тучи, цепляясь отставшими лохмотьями за шпиль Петропавловского собора. Едва Елизавета Петровна закрыла глаза, как вдруг за окном жидко прозвенел сигнальный колокол, и почти тотчас же бухнула крепостная петропавловская пушка. «Полдень, двенадцать,— поняла Елизавета Петровна, и тут же, наверное из-за пушечного выстрела, подумалось ей: — Как-то там, в Померании, что у Румянцева?»

…А в Померании шла прежестокая война, и государыня не могла о том не думать. В тот же самый день и час на рубеже Лифляндии и Курляндии на мызе Памушисе в бедной хижине вольного арендатора отставного поручика российской армии Вейнгольда Готтарда Барклая-де-Толли проснулась его молодая жена.

В животе у нее тяжелым теплым комом что-то повернулось, она улыбнулась и мысленно сказала: «Господи, кажется, скоро все это кончится. И кажется, у меня снова будет мальчик». Маргарита повернула голову к окну, увидела за ним серебряные от снега ветви елей, синее-синее небо и, внезапно почувствовав прилив счастья и радости, еще раз проговорила, на сей раз шепотом: «Благодарю Тебя, Господи, за нечаянную радость, что подарил Ты мне.— И через несколько мгновений добавила: — И тебя благодарю. Пречистая Дева, Матерь Божня». То ли от дивной морозной погоды — ясной и тихой,— то ли от переполнявшего ее безотчетного счастья, но даже стрекотание сверчка за печкой показалось ей чарующей музыкой, н она, сладко, но осторожно потянувшись, сказала себе: «А все же счастливая ты, Маргарита Барклайде-Толли»

.

Ребенок еще раз шевельнулся в ее утробе, и она подумала: «Теперь уже скоро». 13 декабря Елизавете Петровне стало совсем плохо. Приступы жестокого, сотрясающего все ее тело кашля, сильная, часто повторяющаяся рвота с кровью свидетельствовали о том, что дни ее сочтены… В тот же день Маргарита Бдрклай-де-Толли родила мальчика. Родила без боли, без предродовых мучений, и когда услышала его первый крик, нет, не крик, а скорее мяуканье — слабое и жалостливое,— го поняла, что будет жалеть его и любить, пока не закатится для нее навек солнце и не погаснут звезды.

А когда бабка-повитуха — не старая еще крестьянка лнтовка, перерезав пуповину, подала ей сына, она увидела крохотного, краснолицего, совсем безволосого младенца с закрытыми глазками и сжатыми кулачками. И хотя никак нельзя было назвать новорожденного красавцем, ее захлестнула волна нежности, и она почувствовала, что нет для нее на свете живого существа дороже и милее этого маленького создания со сморщенным личиком и лысым черепом. …А из соседней горницы вышел, когда все окончилось, и подошел к кровати счастливый и будто в чем-то виноватый ВеЙнгольд Готтлрд — немолодой уже, тридцатипятилетиий отец семейства, увеличившегося всего несколько минут назад еще на одного человека,— и, смущенно поцеловав Маргарите руку, проговорил тихо: — Пришел в мир еще один человек.

Кем-то он станет? Разве могли они хотя бы на миг вообразить, что этот жалкий, красный, сморщенный комочек плоти — их сын, еще не имеющий имени,— прославит свою и их фамилию на весь мир? Не знали они, что в мир пришел великий человек и что ждали его свой Исход, н свой Канун, и своя Страда. В реке жизни Исход был одним из тех пределов, коими начиналось его бытие, н шел он от рождения н корня его подобно малому светлому родничку, вдруг прорвавшемуся из-под земли н потом плавно перешедшему в широкий величавый поток. В Канун человек готовил себя к главному делу жизни, собирая воедино мысли, силы и чувства, чтобы достойно свершить его.

И Страда, наступающая за Кануном, оказывалась по силам ему, если приступал он к ней готовый на все, даже заплатить за успех собственной жизнью. Ибо для человека, пришедшего в мир, чтобы свершить великие дела. Страда и есть смысл всего существования. И, подобно тому как страдою называют шесть наиболее тяжких недель в году; жатву, косьбу — самую тяжелую, ломовую работу во весь год,— в долгой жизни человека бывает также необычайно трудное, однако же и наиболее ответственное время, пережив которое и свершив положенное ему, он может сказать: «Я сделал все, что мог».

В. Балязин. Барклай-Де-Толли

Информационно-тематический портал «Обозник»

16+

Эл №ФС77-45222 от 26 мая 2011 года

Письмо в редакцию

Подпишитесь на самое интересное

Проекты Обозника

Калькуляторы

Темы

Войсковой тыл

 Яндекс.Метрика