Барклай Де-Толли: юность и отрочество



Барклай Де-Толли: юность и отрочество

oboznik.ru - Барклай Де-Толли: юность и отрочество

Почему же любящие мать и отец решились на то, чтобы оторвать от себя младшего сына, совсем еще несмышленыша Мишеньку, и увезти его в чужой и холодный Петербург? И Готтард и Маргарита хорошо понимали, что среди болот и чахлых лесов, среди соседей-хуторян, таких же, как они сами. их сына не ждет ничего хорошего.

А то, что жребии пал на Мишеньку, объяснялось просто: живущая в Петербурге сестра матери Маргариты тетушка Августа Внльгельмина была бездетной и захотела взять на воспитание мальчика. Старший сын Барклаев — Иоганн — был уже шестилетним, а тетушка хотела воспитать ребенка с самого раннего возраста, и эта ее прихоть определила судьбу Мишеньки. В койне 1765 года по хорошо накатанному и уже установившемуся крепкому санному пути Маргарита Барклай с сыном полдороги проехала в крытой сельской колымаге, а добравшись до большого тракта, который вел из Ревеля в Нарву и затем в Петербург, пересела в почтовую карету и повезла Мишеньку навстречу его судьбе…

Михаил Барклай сохранил лишь смутные воспоминания о мызе Ляйксаар. да и то без особой уверенности, не пугает лн он эту эстляндскую мызу с какой-нибудь еще. В Петербург въехали они темной ночью. Мальчик спал и ничего не видел. Первое, утреннее впечатление от Петербурга врезалось ему в память навсегда. …Он отлично помнил, как красивая и еще совсем не старая тетушка Августа схватила его в охапку, затрясла н зацеловала, что-то восторженно и ласково восклицая, и потащила в открытые сани, запахнутые медвежьей полостью. Тетушка повалилась в сани, велела сесть рядом с нею счастливой и веселой маменьке и, не отпуская Мишеньку с рук, приказала гнать на Невский. Он удивился, когда вылетели они за ворота. Митенька ахнул: таких высоких домов — в два и даже в три этажа — и такого многолюдства он еще не видывал.

И уж совсем изумительным показался ему Невский проспект — ровный и необычайно красивый, по которому лошади сразу же понеслись вскачь. Ветер ударил ему в лицо, замелькали окна домов, мчашиеся навстречу лошади н экипажи, заискрился летящий из-под копыт снег… как вдруг что-то затрещало, сани занесло вбок, и какаято неведомая сила выкинула его из саней на дорогу. Он упал на спину и. не успев испугаться, лежал, раскинув руки и бездумно глядя в высокое синее небо… И вдруг он увидел над собой большое, белое, чуть испуганное лицо бритого мужчины, один глаз у которого был закрыт черной повязкой. Мужчина ловко и быстро схватил мальчика и, заметно успокоившись, шагнул к саням, где сидели не успевшие опомниться маменька и тетушка. Мужчина передал его жопцииам и сказал:

— Все в порядке, мадам. Мальчик цел и совершенно невредим. Я накажу моего кучера — это он виноват в случившемся. Примите мои извинения. А если вамптм саням учинен какой-нибудь вред, я готов тотчас же заплатить. Тетушка, уже вполне пришедшая в себя, заверила господина, что все в порядке и никакого ущерба они не понесли. Тогда он улыбнулся и добавил: — Что же касается мальчика, то скажу вам. сударыни, из него выйдет храбрый воин — ведь он совсем не испугался и даже не крикнул.— Затем, поклонившись, закончил: — Если же я зачем-либо вам понадоблюсь, то всегда готов к вашим услугам. Гвардии капитан Григорий Потемкин. И. еше раз поклонившись, назвал адрес. …В этот момент Потемкину было двадцать шесть лет. Когда Михаилу Барклаю исполнилось столько же, он тоже имел чин капитана и воевал под знаменами фельдмаршала Потемкина.

Этот эпизод, сколь удивительным ни показался бы он. все же подлинный, как и все другие в этом романехронике… В петербургских дворянских немецких семьях, заботившихся о благополучии своих кланов, существовало правило брать на воспитание детей ближних и дальних родственников, если они оставались сиротами или попадали в неблагоприятные условия, нуждались в заботе, насущном .хлебе, воспитании или обучении. Мальчиков брали, чтобы вырастить из них полезных граждан отечества, девочек — чтобы, научив ведению домашних дел и благонравию, затем хорошо выдать замуж. ВермелеЙны жили в четырехкомнатной казенной квартире, во флигеле с двумя входами — белым и черным. Войдя в белый вход — парадным назвать его было никак нельзя,— вы оказывались в просторных светлых сенях, которые служили и прихожей.

Если же попадали к черному входу, то там слева и справа размещались чуланы, в одном из которых ютилась кухарка Вермелсйнов, а в остальных хранились всякие старые вещи. Следом располагалась кухня, а оттуда шел коридор, в который выходило четыре двери — гостиной, она же столовая, спальни супругов, кабинета хозяина и детской, бывшей до приезда Мишеньки комнатой для гостей, самой маленькой в доме. Повсюду царили отменная чистота и порядок, а скромность жилиша не бросалась в глаза из-за обилия цветов и картин, доставшихся бригадиру от покойного деда — Георга Гзелла, художника, приехавшего в Петербург из Швейцарии, чтобы преподавать живопись в классах Академии наук н художеств.

В небольшом дворе стоял еще н вместительный кирпичный сарай, где содержалась немногочисленная живность Вермелейнов — верховая лошадь бригадира, корова и теленок, куры и гуси, а также дрова и съестные припасы на зиму — моченая капуста, варенье, соленые огурцы, грибы и ягоды, зерно и домашнее вино. Никаких доходов, кроме офицерского жалованья, у Вермелейнов не было, и потому хозяйство вела сама Августа, черную же работу справляла кухарка, которая и варила, и стирала, и мыла полы, и ходила за скотиной и птицей. Тетушка была бережлива и вела дом по-немецки — расчетливо, чуть прижимисто, тратя деньги со смыслом и еще умудряясь откладывать на черный день и летние вакации.

Тетка Маргариты, которой, если быть точным, Миша Барклай приходился внучатым племянником, а она ему — двоюродной бабушкой, была женщиной молодой, веселой и доброй. Столь же молодым был и ее муж Георг Вермелейн. Георг Вермелейн, двоюродный дед Мишеньки, был ровесником его отца, а его жена — Августа Вермелейн — ровесницей своей племянницы — матери Михаила.

Это немаловажное обстоятельство позволило мальчику скорее и естественнее войти в семью Вермелейнов. Георг Вермелейн в детстве и сам прожил такую же ситуацию, что и Мишенька: он тоже воспитывался в семье своей тетушки после того, как очень рано умерли его родители, оставив сиротами Георга и еще четверых его братьев и сестер. И всех взяла к себе сестра их покойной матери Екатерина Эйлер, муж которой был великим математиком и членом многих европейских академий. Георг Вермелейн родился в Петербурге и жил здесь до пятнадцати лет. Леонард Эйлер и его жена дали всем своим приемным детям хорошее образование и воспитали их людьми трудолюбивыми, честными и скромными. Леонард Эйлер четырнадцать лет .прослужил в Петербургской академии наук, а затем принял приглашение прусского короля Фридриха II и уехал в Берлин, чтобы возглавить в Прусской академии наук отделение математики — тогда его пост назывался «директор классов математики». Пятнадцатилетний Георг Вермелейн уехал в Берлин вместе с Эйлерами. Прусский король, не только сльгвшнй «философом на троне», но и много делавший для просвещения, искренне уважал своего великого соотечественника, и когда на глаза ему попался двадцатитрехлетний Георг Вермелейн, он, желая сделать приятное его дяде, пожаловал молодому человеку чин лейтенанта. Отказаться было нельзя, более того — невозможно, и в прусской армии появился еще один офицер.

А между тем Вермелейн нестерпимо тосковал по своей родине и через восемь месяцев бежал из Пруссии. 12 января 1750 года он использовал право дворянина служить собственной шпагой по собственному выбору любому сеньору на любом континенте — и с этого дня стал поручиком российской армии, отныне именуя себя на русский манер Егором. В 1757 году, практически в начале Семилетней войны, тридцатилетний ротмистр Вермелейн принял участие в «генеральной баталии» при Гросс-Егерсдорфе, в следующем году — в битве при Цорндорфе, а затем еще н во многих других «знатных баталиях». Сразу же после окончания войны стал он полковником, а когда маленького Мишу привели в его петербургский дом, был тридцатншестмлетниЙ Егор Вермелейн уже бригадиром, ожидая следующего чина — генерал-майора. Однако до этого события получил Вермелейн в 1767 году под свое начало Новотроицкий кирасирский полк и выехал к месту его дислокации — в Орел. Вскоре пришло от дяди Георга письмо. В нем он писал: «Дорогая Августа, милый племянник Мишенька! Спешу сообщить, что я жив-здоров и на днях благополучно добрался до Орла. О городе напишу в другой раз, а вот о встрече в полку должен сообщить тотчас же. Это тот самый полк, в котором начал я служить, как только вернулся на родину, а с весны 56-го был с моими товарищами-одно пол чанами на войне — с начала ее и до самого конца. Поэтому встретили меня как родного, н в честь приезда устроили офицеры-ветераны небольшой праздник. А через три дня был у нас еще один праздник — прибыл в полк начальник нашей Московской дивизии, генералфельдмаршал граф Петр Семенович Салтыков, который в войне протнву Пруссии долгое время был нашим главнокомандующим. Приезд его в полк из самой Москвы был для нас вдвойне приятен и потому, что почитаем /ш за честь принять у себя столь знаменитого генерала, а еще и потому, что вместе с фельдмаршалом привезли для пожалования полка шестнадцать серебряных труб, отметив сим вознаграждением подвиги наши в минувшей войне. А кроме того, получили все офицеры, особливо же ветераны, коих назвал господин фельдмаршал своими комбатактамн1. и наградные деньги, которые вскоре с оказией не премину вам прислать. А еще сообщаю приятную для всех нас, особливо же для Мишеньки, новость: записал я его в свой

полк гефрейт-капралом, и отныне — дай Бог, чтоб и навсегда, и как можно дольше — служит он в нашей армии». Прочитав последние слова, тетушка совсем просветлела, еще более радуясь, чем узнав о награждении полка трубами и о пожалованных ее мужу деньгах. А Мишенька, хотя и был мал, понял, как любит его тетушка, коль порадовалась за него больше, чем за все иное. А тетушка, вдруг почему-то погрустнев, сказала: — И еще дядюшка пишет, что раз ты уже гефрейт капрал, то, стало быть, нужно тебе сие звание честно отрабатывать и, не откладывая дела в долгий ящик, начинать учение. Миша враз посерьезнел и ответил: — Я теперь солдат, а дядюшка Георг — офицер, и должен я приказ его выполнять.

На эти слова тетушка снова улыбнулась н, подойдя к Мишеньке, поцеловала в вихрастую белобрысую макушку. Однако туг же на лицо ее. сияющее счастьем, набежало легкое облачко печали: сентиментальная тетушка подумала: «Пройдет девять-десять лет — и прощай, Мишенька, уведет тебя из дома военная дорожка». Ее практический немецкий ум подсказал: «Надобно начинать сборы на службу сейчас, не поступая легкомысленно. Нельзя кормить собак, когда собираешься на охоту, а каждому делу должно быть свое время, каждому же поступку — свой час». Дело же, которое следовало начинать безотлагательно, действительно было и дорогим и хлопотным — собрать Мишеньке деньга и на коня, и на то, чтобы «построить мундир», что означало приобрести всю амуницию: и кафтан, и камзол, и шаровары, и епанчу, и ботфорты, и шляпу, а также и бандалер — перевязь, на которой носилось ружье,— и ташку — сумку для всякого припаса. Стоило же все это ох как немало, и, произведя несложный расчет.

Августа решила каждый месяц откладывать еще по рублю, чтобы к уходу Мишеньки в ар^ию были под рукой необходимые для покупки деньги. Еще до того, как началось обучение Миши письму, языкам, арифметике да географии, пожаловал к ним на чай «дедушка Лео», как звал его мальчик,— тот самый великий ученый, у которого дядя Георг воспитывался в детстве и прожил в Берлине до тех пор, пока не сбежал в Россию. Дедушка Лео год назад приехал со своим семейством обратно в Петербург и иногда навещал дом воспитанника, непременно принося с собою душистые и сладкие марципаны. Однако на сей раз принес он и несколько книг. Они были уже довольно старыми и назывались «Руководство к

арифметике*. Причем две книги были на немецком языке, а две — на русском. — Вот,— сказал Эйлер торжественно и немного смущенно,— эти книги написал я четверть века назад, когда трудился в России. Писал я их по-немецки, но так как преподавал арифметику русским, то и велено было господином президентом Академии графом Кайзрелингом перевести их на русский, что и для меня оказалось весьма полезным, ибо стал я с тех пор довольно сносно на нем изъясняться, а потом и писать. Миша взял книги, подержал их немного и положил рядом с собою, тихо вздохнут»: наверное, хороши они были, да жаль, не про него, потому что ни по-немецки, ни порусски читать он еще не умел. Очень скоро после этого тетушка основательно взялась за дело. Она стала учить Мишу немецкому и французскому, так как с детства говорила и на том, и на другом, а вот обучать мальчика русскому побоялась — сама сильна в нем не была. А с арифметикой и географией знакомил его приходящий учитель — одтг из тех юношей, которым Эйлер преподавал свои великие премудрости. Был юноша т>гх и бесцветен, не больно хорошо одет, к тому же заикался, изза чего сильно смущался, и Миша, еще не очень хорошо понимавши!! по-русски, не всегда улавливал, о чем толковал его наставник. И потому поначалу учение шло с трудом, через пень-колоду, пока не рассказали они обо всем Эйлеру. Дедушка Лео подумал немного, пожевав в задумчивости тубами, и сказал: — Студент мой — человек серьезный и прилежный, и, стало быть, менять его на другого никакого резона нет. А что смущается он да заикается, то не беда: надобно умегь и с такими людьми ладить, стараясь вникнуть в те материи, кои он излагает, А материи, изволите ли знать, непростые, и не всяк взрослый их понять может.— И вдруг, оживившись, предложил: — А ну-ка, скажи мне, Мтиель, чего, например, не понял ты на последнем уроке? И Миша признался, что не понимает, как надо поступать с дробными числами, как делить дробь на дробь или же, наоборот, дробь на дробь умножать. Дедушка Лео улыбнулся ласково и велел принести чернила, перья и бумагу. Старик и мальчик сели рядом, склонившись каждый над своим листом, а Августа устроилась чуть поодаль, но так, что ей было все видно и слышно. Эйлер стал говорить по-немецки медленно и спокой-

но, отчеканивая каждое слово. Миша внимательно его слушал и аккуратно записывал то, что дедушка Лео диктовал. Одновременно все это Эйлер и сам записывал на своем листе. Потом, когда мальчик, просияв, признался, что сказанное понятно ему, дедушка Лео так же медленно и спокойно повторил то же самое по-русски и легко обнаружил, что именно не понял Миша из объяснений молодого учителя. И тетушка Августа, не выдержав, воскликнула: — Дядюшка Леонард! Даже я и то, сдается мне, поняла! Эйлер поглядел на нее ласково и сказал: — Другой раз принесу тебе книгу, чтоб и ты знала, чем это занимается старый Эйлер всю свою жизнь. Августа с некоторым сомнением в голосе почтительно спросила: — Неужели, дядюшка, стали писать вы мемуары? И Эйлер ответил, смеясь: — Когда профессор начинает писать мемуары, на нем как на ученом можно ставить крест. А я еще кое о чем размышляю. А принесу я тебе, Августа, новую свою книгу, которую скоро окончу. — И что ж это за книга, дядюшка Леонард? И старик ответил: — Называется она «Письма о разных физических и филозофических материях, писанные к некоторой немецкой принцессе». Мишенька ничего из ответа дедушки Лео не понят, а тетушка Августа хотя и поняла ненамного больше, все же из политесу воскликнула жеманно: — Ах, сколь это премило и преинтересно быть должно!

А в то время, когда Миша Барклай твердил французские и немецкие штудии, читал русский «Азбуковник», подолгу, не отрываясь, путешествовал по глобусу и по ландкарте России, Георг Вермелейн воевал с турками. Первое тревожное письмо с театра военных действий пришло через год после отъезда дядюшки в Орел. Письмо это бригадир написал из города Глухова, где лежал он в лазарете. Миша долго искал на карге Глухов, пока с трудом не нашел его наконец в Малороссии, неподалеку от Сум. Вскоре пришло еще несколько писем нз малороссийского же города Остера, где полк стоял на зимних квартирах, а потом ушел к Киеву, преследуя шайки польских мятежников, коих дядюшка именовал мудреным словом «конфедераты». А на третий год письма стали приходить с Дуная, где началась война с гурками, да нз таких мест, какие и на

подробной ландкарте отыскать было нельзя: Рлбая Могила и Ларга, где Новогроиикнй кирасирский полк крепко рубился с янычарами, добывая себе новые награды и вечную славу. Когда в письмах дядюшки появились названия Хотин и Кагул, то отыскать их на карте было несложно, а слышать о них и Мише и тете Августе уже довелось. Известия о тех победах накануне вслух читали во всех церквах, и бюллетени о том расклеены были по всему городу. А Миша узнал об этом, когда читали бюллетень в irx лютеранской кирхе Святого Петра. И тут Миша впервые услышал о фельдмаршале Румянцеве, который с сороклтысичнон армией побил турецкого пашу с превосходными вчетверо протнву него силами. Вермелейн дождался, когда Мише исполнилось восемь лет. н 13 декабря 1769 года — точно в день рождения — произвел племянника в вахмистры, что соответствовало фельдфебелю в пехоте. И был чин вахмистра последним из унтер-офицерских чинов. Далее же. чтоб продвигаться вперед, надобно было сдать экзамены на офицера и начать действительную военную службу, находясь в полку от подъема и до отбоя и выполняя все, что требует устав. В декабре 1770 года пришло Августе еше одно письмо. В нем Вермелейн писал, что из-за ранения, о котором ранее не сообщал, чтобы не трепожигь напрасно, выходит он в отставку и вскоре приедет в Петербург. Миша, услышав о скором приезде дядюшки, порыписто обнял тетю, чего раньше никогда с ним не случалось, и, смутившись, убежал к себе в комнатку.

С возвращением дядюшки у Миши началась новая жизнь. Бригадир, оказавшись в отставке, чуть ли не все свое время посвяшал Мише. Сразу же увидев огрехи женского воспитания мальчика, Вермелейн подошел к отроку и как доброжелательный родственник, и как командир полка — хотя и бывиогй — к своему молодому подчиненному, которого хотел он видеть исправным офицером. И потому с самого начала стал прививать Мише такие качества, как честность, трудолюбие, исполнительность, пунктуальность и безусловное подчинение старшим. Главное же внимание уделил Вермелейн его военному образованию. Он приносил в дом одну за другой книги по военной истории, героями которых были Александр Македонский, Ганнибал и Цезарь и недавно жившие великие полководцы — авсгршЧскиЙ генералиссимус принц Евгений Савойский, английский герцог Джон Мальборо Черчилль и любимый герой бригадира, чье имя поминалось всеми вокруг чуть ли не каждый день,— царь Петр.

Весною же Вермелейн с племянником гулял по городу и окрестностям, и бригадир был его умным и знающим проводником, особо обращая внимание Миши на все, что относилось к армии и ее жизни. Дядюшка — старый ветеран — рассказывал и о форме встречавшихся им офинеров, унтер-оф1щеров и рядовых, об отличиях полков и батальонов, об артиллерии, если попадалась им на глаза батарея, об устройстве казарм, когда проходили они мимо длинных корпусов, занятых преображениамн, или городков измаиловиев н семеновиев. Мншл вскоре стал легко различать офицеров и солдат разных полков. Вся гвардия носила темно-зеленые кафтаны, но у преображенцев воротники, обшлага и обшивка петель были красными, а у семеновиев — светло-синими. У офицеров же на бортах и карманах мундиров были золотые галуны. Кроме того, гвардейцы носили красные чулки, в то время как все прочие — белые, И такое отличие было дано им неспроста — в память о битве под Нарвой в 1700 году, когда и преображении и семсновцы «стояли по колено в крови», как писал в приказе об этом Петр Великий.

Но более всего любил Вермелейн рассказывать о кавалерии, и особенно о кирасирах, как на подбор, усатых великанах в белых колетах — короткополых суконных куртках,— поверх которых сверкала нагрудная железная кираса, а на ногах были лосины и высокие блестящие ботфорты. Знал Вермелейн и все тонкости кавалерийской службы в полках уланских и гуеарскнх, драгунских и казачьих, мог даже о качестве разных шпор прочитать целый «рефлеки». Он же научил Мишу распознавать приближение полка и разные команды, лишь заслышав барабанный бой. — Слушай,— говорил дядя,— слушай внимательней, и ты. сше не различив формы, только по бою барабанному узнаешь, кто приближается: простая армейская пехота или гренадеры, гвардия, или же идут то пионерные части, или же артиллерия. А есть еще и бой «За военное отличие», и коли идет полк под этот бой, стало быть, отметили его за храбрость и стойкость. А вечерами, когда собирались они все вместе, рассказывал бригадир множество истерии, что приключались с ним в разных воинах — и с пруссаками, и с турками, и с поляками. О многом и о многих говорил Вермелейн, но почти никогда о себе, а если заводил речь, то не было в ней ни бахвальства, ни приукрашивающею вранья. А еще любил Миша вечера воскресные, когда, вернувшись из протестантской кирхи Святого Петря, усаживались все они в гостиной: дядюшка и Миша — за стол,

тетушка — мл лмвлк с неизменным рукоделием на коленях. На покрытом свежей белой скатертью столе появлялся начишенный серебряный подсвечник с толстой новой свечой, и дядя начинал читать какую-нибудь книгу. Чаще всего это были максимы и изречения Мартина Лютера — основателя того учения, по имени которого все его последователи называли себя лютеранами. Дядюшка читал книгу, а Миша, сидя прямо — Вермелейн не разрешал племяннику сутулиться.— внимательно слушал и старался все понять. — «Всякий человек рождается на свет Божий, чтобы исполнить предначертанное ему Господом»,— читал Вермелейн. И Миша думал: «Значит, и я родился для того же. В чем же мое предначертание?* И по всему выходило — в военной службе.

А дядюшка продолжал читать Лютера: — «Я верю в предначертание свыше, в предопределение и предназначение. Когда я был совсем молодым, то гулял однажды за городом со своим другом. Внезапно небо затянули тучи, поднялся ветер, но гроза еще не началась. Мы побежали, желая спастись от дождя под деревом. Сверкнула первая молния, и мой друг, который бежал совсем рядом со мной, упал замертво: молния поразила его насмерть. Я же остался невредим. А вскоре, при эпидемии чумы, умерли два моих брата, а я опять остался жив. Как здесь не задуматься о воле Провидения? И тогда я постригся и стал монахом. Многие потом спрашивали меня: «Ты доволен судьбой, которую сам для себя избрал? Ты не жалеешь, что ушел за стены монастыря, оставив все мирские соблазны?» И я отвечал: «Может ли птица быть довольной или несчастной оттого, что она — птица? Я же не мог быть никем иным. Я должен был стать монахом, а потом и богословом, и я стал им». И эта мысль Лютера находила отзвук в сердце мальчика: • Значит, мне на роду написано быть солдатом,— думал Миша.— Вот и дядюшка и батюшка были солдатами, стало быть, и мне идти той же дорожкой». А еще одна притча Лютера навили.и его на мысль, что коли судьба человека, его жизнь и смерть предопределены Провидением и находятся в руках Господа, то нельзя бояться смерти, ибо без Божьего произволения не только не оборвется его жизнь, но не упадет волосок с головы. Мысль эта со временем вошла в его мозг и поселилась в душе, проникла во все поры его существа, сделав из Барклая великого фаталиста, не боящегося смерти

Вместе с тем как протестант он верил в то. что человек прежде всего послан в мир для того, ттобы делать добро. «Вера не спрашивает, нужно ли делать добро, — внушал им всем пастор,— но прежде, чем попросят, вера производит добрые дела и всегда находится в деятельности*. — А как же военная служба? Разве несет она людям добро? Разве согласна ока с верой? — спросил однажды Миша дядюшку. И тот ответил ему сразу, потому что, по-видимому, уже и сам не раз думал о том же и давно нашел ответ на этот вопрос: — Христианин не только может воевать, но и обязан это делать. Только должен он сражаться за правое дело и защищать справедливость, веру и государя, которому он присягнул. Если же его государь воюет не за правое дело или обязывает солдата совершить го, что противоречит его вере, то солдат не должен выполнять такие приказы государя, ибо выше паря земного стоит Царь Небесный. Миша больше не возвращался к мысли об этом, ибо ответ дяди рассеял его сомнения и примирил, казалось бы, непримиримое. Другой раз запало ему в душу еще одно назидание Лютера: «Мы не можем запретить птицам пролетать над нашей головой. Однако мы никогда не позволим им сесть нам на голову и спить там гнездо.

Подобно этому не можем мы запретить дурным мыслям приходить к нам в голову, но мы должны никогда не позволять им вить гнездо в нашей голове». Мальчик, однако, не просто запоминал эти притчи и сентенции, он задумывался над ними и те, которые казались ему справедливыми, а значит, и правильными, брал на вооружение и старался не отступать от них. Постепенно в его сознании оформилась четкая иерархия, напоминающая лестницу, идущую с земли в небо. На нижних ее ступенях стоял он сам н такие же простые, как и он, люди. Здесь же, совсем рядом, были любимые им животные — кот Милорд, смирная невысокая лошадка, на которой дядюшка разрешал ему ездить, когда бывали они летом на их мызе. Чуть повыше расположились Всрмелейны, дедушка Лео, пастор из кирхи Святого Петра, а совсем высоко — те, кого он никогда не видел: блистательные, украшенные орденами и мундирным шитьем, храбрые и прославленные генералы, стоящие вокруг золотого трона государыни. И все же еще выше, как в русских православных храмах — у самого свода,— ангелы и Гослодь-лантократор, сидящий на алмазном троне и окруженный небесными фельдмаршалами — архангелами и архистратигами,

среди которых и его святой патрон — Михаил, белокрылый небесный воин с огненным мечом в руках. Последняя картина совсем уж примирила Мишу с мыслью о во1ше-христианнне. Если уж у престола самого Господа стоят вооруженные ангелы, то неужто не может быть на земле людей, им подобных? Тем более что эти люди, земные ратоборцы, имеют их, воинов небесных, своими патронами н покровителями? И как все. к чему приходил он собственным умом, особенно не сразу, а после раздумий и сомнений, и эта мысль стала одним из тех кирпичиков, которые постепенно сложились в нерушзгмую стену его моральных представлений об окружающем мире, о незыблемых основах его, о великих нраветветгных иенностях и в конечном счете о нем самом как некой неотъемлемой частице этого мира — Божеского и человеческого. Когда же наступало лето, уезжали они всей семьей в Эстляндню, на мызу Энге, купленную сразу после возвращения Всрчелейна домой. Там Миша попадал в мир, из которого увезли его давным-давно: в мир зеленых дубрав, высокой травы, голубых прудов, лесной малины и жужжащих пчел. Оставив книги, он купался и загорал, пил березовый сок и собирал ягоды и грнбы. Там его друзьями становились соседские мальчишки, его окружал тот теплый и добрый мир милых живых существ — лошади н жеребята, телята и коровы, ягнята и овцы,— который давно наречен нашими меньшими братьями. С неохотой уезжал он из этого мира в холодный, серый Петербург. И как будто чувствовал, что приедет к какомуто несчастью, Так оно и вышло — возвратившись. Миша узнал, что этим летом умерла его мать и что осенью в Петербург приедет отец с четырехлетней дочерью Кристиной, которая родилась через три года после того, как он уехал в город.

Отец приехал поздно вечером. Было уже темно, когда вошел он в сени, ведя за руку крошечную девочку, очень похожую на покойную маменьку. После радостных и горестных восклицаний батюшка передал Кристину тетушке, а сам стал снимать с себя тяжелую дорожную одежду. Пока батюшка разоблачался, кухарка вынесла в сени трехсвечный шандал, и Миша увидел, как сильно постарел он. Когда же грубая серая епанча была снята, а следом за нею повис на вешалке и бедный стеганый мужицкий чапан, Миша рассмотрел, что батюшка одет и старый, сильно выцветший мундир.

Батюшка сильно похудел, и мундир висел на нем широким балахоном, застегнутым на тусклые нечищеные ттуговтш, которых к тому же осталось всего половина. Рядом с ним его ровесник Георг Вермелейн казался бравым молодцеватым рубакой, и когда они обнялись, Мише стало до слез жалко отиа н почему-то не то что стыдно, но как-то неловко за него. Тетушка схватила Кристину на руки, и Миша тотчас же почувствовал, что отныне он и вовсе будет принадлежать дядюшке, а вся ласка и все женское тепло перейдут теперь к крошечной голубоглазой девочке. С первого же взгляда она показалась ему светлым эльфом, которому для полной схожести с добрым сказочным духом не хватало лишь шапочки нз чашечки цветка. Батюшка прожил у них неделю. Спал он в Мишиной комнате, на брезентовой раскладной кровати, привезенной Вермелейном со службы.

Перед сном Готтард рассказывал сыну о их жизни в Памушисе и Лайксларе, но Миша ничего из того времени не помнил и оставался безучастным. Тогда батюшка стал рассказывать о своей жизни до появления Миши на свет, а так как о службе в кригскомиссариате ничего интересного припомнить не мог, то попытался увлечь сына повествованием о том. как искал он корни рода Барклаев, о чем писал герольдмейстерам и архивариусам и какие получал от них ответы. И оказалось, что сыну эти рассказы были и интересны и приятны, и он, вопреки природной сдержанности и склонности к молчанию, не раз даже перебивал отца вопросами и отнесся ко всему услышанному горячо и заинтересованно. «Вот что значит кровь»,— думал Готтарл. вспоминая, как он сам и отец его — бургомистр Вильгельм Барклай — весьма близко к сердцу принимали все, что относилось к истории их рода.

Из полуночных рассказов отца Миша узнал, что их род не просто стар, но древен и не просто благороден, но знатен, ибо Барклаи издавна носили баронский титул. Готтард сознался, чго до корней рода он не докопался, что уходят они в такую толщу веков, что теряются во временах завоевания Англии норманнами, которых в России называли варягами. А так как первые русские цари происходили из рода варяжских конунгов, то. стало быть, и Барклаи по древности не уступают потомкам первого русского князя из варяг — Рюрика. Когда же Миша спросил отца, о ком нз первых Барклаев знает он определенно, батюшка ответил, что таковыми являются два брата Питер и Джон Барклаи — ярые протестанты, бе-

жавшие от гнета католихов в Росток, и что случилось это в 1621 году. Так версия о древности рода на поверку оказалась необоснованной, и даже Миша понял, что полтора века конечно же немало, но до варягов-норманнов сильно не дотягивает. Сын Питера Барклая Иоганн в 1664 году перебрался в Ригу, где и стал основателем той ветви рода, от которой происходили Готтард и его сыновья. Батюшка сказал Мише, что Иоганн приходится ему самому дедом, а Мише прадедом. Старший сын Иоганна — Вильгельм, рижский бургомистр, и вовсе был рядом, доводясь Мише дедом, а Готтарду отцом. И выходило, что достоверных предков, известных батюшке, было всего четыре колена — не так уж много для дворянина, а для титулованной особы — тем более… Под негромкий рассказ отца Миша заснул, и то ли от того, что услышал только что, то ли от чего другого, но явственно приснился ему сон, в котором все происходило точь-в-точь как рассказывал о том батюшка… Мише снилось, будто в жаркий летний день стоит он у ворот рижского замка и видит, как едет к нему большая золоченая карета, запряженная шестериком белых лошадей сказочной красоты. Видит он за стеклом кареты толстого краснолицего вельможу в большом белом парике, с золоченым фельдмаршальским жезлом на коленях. «Шереметев, Шереметев»,— говорят стоящие возле ворот люди, называя того, кто покорил Ригу и теперь приехал, чтобы ее жители принесли присягу на верность царю Петру.

Затем Миша видит, как Шереметев выходит из кареты и останавливается у распахнутых настежь ворот замка, а оттуда приближается к нему высокий, красивый старик с золотой цепью на груди. «Дедушка Вильгельм»,— узнает старика Миша и радуется, когда русский фельдмаршал вдруг обнимает и крепко целует его, а дедушка опускается перед Шереметевым на одно колено и целует фельдмаршальский жезл, подобно тому как в церкви русские попы целуют крест. Фельдмаршал поднимает деда, и бургомистр говорит так громко, что слышат все люди на плошали: «Клянусь верой и правдой служить России. Клянусь и от своего имени и от имени всего моего древнего и славного рода Барклаев-де-Толлн!» Тут Миша проснулся и увидел, как крепко и сладко спит батюшка, закинув голову и чуть посвистывая носом. А лолусказочный сон все еще стоял перед глазами, не желая уходить, и Миша сквозь нспроходяигую дрему подумал: «Значит, и от моего имени поклялся дедушка служить верой и правдой: ведь я тоже — Барклай-де-Толли».

В. Балязин. Барклай-Де-Толли

Младенчество Барклая Де-Толли

«А все же счастливая ты, Маргарита Барклайде-Толли»



Другие новости и статьи

« Защищая небо Отчизны

Генерал-майор авиации И.С. Полбин »

Запись создана: Воскресенье, 6 Ноябрь 2011 в 10:11 и находится в рубриках Век дворцовых переворотов.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы