Аустерлиц представляет чудо стратегии, он не будет забыт до тех пор, пока существуют войны



Аустерлиц представляет чудо стратегии, он не будет забыт до тех пор, пока существуют войны

oboznik.ru - Аустерлиц представляет чудо стратегии, он не будет забыт до тех пор, пока существуют войны

«…Аустерлиц справедливо считается одной из величайших побед Наполеона и самым сильным доказательством его несравненного военного гения; ибо, хотя первопричиной поражения, несомненно, были ошибки союзников, однако coup d’oeil (проницательность), с которой он открыл их промах, терпеливое ожидание его завершения, решительность в нанесении сокрушающего удара и молниеносная быстрота в завершении катастрофы – все это стоит выше всякой похвалы и достойно всяческого восхищения.

Аустерлиц представляет чудо стратегии, он не будет забыт до тех пор, пока существуют войны», – так писал Ф. Энгельс в статье «Аустерлиц».

Какова была роль Кутузова в этом сражении? Почему Кутузов, несмотря на гениальность Наполеона, своим маршем от Браунау к Цнайму добился стратегического успеха, а, будучи главнокомандующим союзной армии под Аустерлицем, понес непоправимое поражение? Что это за первопричина поражения, о которой писал Энгельс?

Дело в том, что, несмотря на победу под Ульмом, занятие Вены и половины всей Австрии, марш-отход Кутузова поставил Наполеона в крайне невыгодное стратегическое положение. Французская армия оказалась разбросанной на нескольких направлениях. Она охраняла базы, длинную коммуникацию, занятые города. Свободными у Наполеона оставались всего 50 тысяч солдат, а решающее сражение было еще впереди.

Русские сохранили свои силы и могли их удвоить. Возможность победы союзной армии была налицо.

Александр вначале колебался. Он впервые участвовал в войне. Ему очень хотелось видеть себя в лаврах победителя Наполеона, но в то же время он его смертельно боялся. Мысль стать во главе армии возникла у Александра еще в Петербурге. Не надеясь своим умом решить этот вопрос, он еще в Петербурге обратился к юродивому старцу-«предсказателю», проживавшему у Измайловских казарм. Но тот совсем напугал царя, прямо сказав: «Рано тебе, побьет тебя супостат…» Зато придворные льстецы восторгались тем, что впервые за восемьдесят лет со времен Петра I русский император лично решил выехать на войну, и заранее преклонялись перед его «военными талантами», предсказывая блестящие победы. Прибыв на театр войны, Александр I, возомнивший себя Петром Великим, выехал к войскам.

Современник писал, что все были поражены встречей царя с русской армией. Царь проезжал перед строем, ожидая криков «ура» и приветствий, а солдаты, разутые, ободранные, голодные, ответили гробовым молчанием.

Александр струсил перед лицом такого противника, как Наполеон. Он побоялся стать во главе русской и союзной армий и принял излюбленное двойственное решение. Он назначил главнокомандующим Кутузова, а фактически стал руководить сам, с помощью бестолкового, неоднократно битого Наполеоном австрийского генерала Вейротера.

Расчет Александра был прост. В случае победы над Наполеоном героем победы будет он, русский царь, а в случае поражения ответит Кутузов.

С этого момента Кутузова фактически отстранили от управления армией, вынудили оставаться свидетелем подготовлявшейся аустерлицкой катастрофы, свидетелем, бессильным помешать бездарной деятельности русского и австрийского монархов, их свиты и в первую очередь Вейротера.

Вейротеру и австрийцам Александр доверял больше, чем Кутузову. Те же придворные льстецы, сравнивавшие Александра с Петром I, говорили ему, что и Петр принимал советы иностранцев.

Но советы советам рознь. Что могли посоветовать Александру австрийцы, если, несмотря на все тяжелые уроки, которые дал им Наполеон, они все же не научились воевать и их армия терпела поражение за поражением? Хуже того, австрийцы, тот же Вейротер, несмотря на то, что находились в своей стране, были плохо знакомы с местностью.

Немногому могли научить Александра и русские советники. Долгоруков ничего не смыслил в стратегии. Аракчеев никогда ни в одной войне не участвовал, и когда ему предложили командовать в бою колонной, он, побледнев от страха, отказался, ответив, что не может видеть человеческой крови. Дело было, конечно, не в человеческой крови, ее Аракчеев достаточно пролил в царских застенках – он был трусом.

Александр созвал военный совет, на котором предложил атаковать армию Наполеона. Его поддержали Долгоруков и ему подобные. Решено было наступать. Только один Кутузов высказался против наступления. Кутузов предлагал не давать Наполеону решающего сражения и продолжать отход в районы, обеспеченные продовольствием. Он был прав, говоря: «Надо отходить дальше, и там, в Галиции, я погребу кости французов…»

Кутузов понимал, что, несмотря на то, что у Наполеона сейчас меньше сил, чем у союзников, его разбросанные корпуса могут подойти к нему раньше, чем подойдут австрийские, и тогда русская армия, покинув выгодную ольмюцкую позицию, опять попадет в тяжелое положение. Нужно было отходить и выиграть две-три недели, чтобы подошла восьмидесятитысячная австрийская армия из Италии, а возможно и прусская армия. Это усилило бы союзников, а Наполеон, вынужденный их преследовать, окончательно ослабил бы свою армию и еще больше растянул бы свои коммуникации. Выигрыш времени был равносилен выигрышу сражения.

Были у Кутузова и другие серьезные соображения, которые он не высказывал на военном совете. Еще после Ульма, слушая оправдания и слезливую болтовню Макка, разгадал Кутузов, что Наполеон отпустил австрийского генерала не по доброте душевной, не из рыцарских побуждений, а поручил Макку за спиной у русских предложить австрийскому императору мир.

Догадка Кутузова о тайных сношениях Наполеона и Франца отчасти подтвердилась, когда ему удалось перехватить письмо французского маршала Бертье к австрийскому генералу. Правда, содержание письма полностью раскрыть не удалось, но, во всяком случае, оно давало повод предполагать, что австрийское правительство вело нечестную игру. Кутузова убеждало в этом и еще одно обстоятельство. На второстепенный театр военных действий, в Италию, где находились отнятые Наполеоном австрийские владения, было брошено больше войск, чем к Ульму на дунайское направление, которое вело навстречу главным силам Наполеона. В предстоящем сражении под Аустерлицем австрийцы собирались выставить всего 16 тысяч солдат – в пять раз меньше того, что выставили русские. Но даже и эти 16 тысяч не могли выдержать никакого сравнения с таким же количеством русских солдат. Русский солдат знал времена Суворова, шел в бой за суворовскими учениками – Кутузовым, Багратионом, Дохтуровым, которые заботились о солдате. Русский солдат видел, что союзники бегут при первой же атаке французов, и понимал, что нужно драться, иначе русских ждет гибель или позор, и он дрался, проявляя изумительные боевые качества, воспитанные в нем Суворовым и его соратниками.

Австрийские солдаты этими боевыми качествами не отличались. У Макка, Вейротера и других австрийских генералов их тоже никогда не было, и поэтому они не могли привить их солдату, о котором вообще мало заботились.

Не верил Кутузов и в помощь Пруссии. В начале войны Пруссия не только не хотела вступать в коалицию, но даже не разрешала пройти русской армии через ее территорию. Она боялась Наполеона. Русское правительство предложило Пруссии изобразить движение русской армии через ее территорию как насильственное вторжение, но Пруссия долго тянула с ответом, и, только когда уж очень выгодными показались ей условия, она согласилась вступить в коалицию.

Прусский король и русский царь над гробом Фридриха II дали трогательную клятву о нерушимом союзе. Но Кутузов и этой клятве не поверил. Он отлично знал, что никогда не бывает так архилжива и архипродажна и без того лживая и продажная дипломатия, как во время войны.

Решение Александра о наступлении чрезвычайно обрадовало Наполеона. Он понимал, что в случае отступления противника он вынужден будет его преследовать и еще больше ослабит свою армию. Наполеону нужно было сражение. Он хотел разбить союзную армию, пока к ней не подошли резервы. Но для этого ему нужно было выиграть несколько дней, чтобы подтянуть свои корпуса. И Наполеон повел дипломатическую игру, в которой был таким мастером и к которой прибегал всегда, когда решению стратегических задач требовалась помощь дипломата. Он решил отойти назад, навстречу подходящим к нему корпусам.

Когда союзная армия двинулась вперед, Наполеон приказал своим арьергардам не упорствовать.

Колонны союзной армии ползли медленно – по 10–12 километров в день, увязали в осенней грязи, на привалах разбредались в поисках пищи и, наконец, через трое суток подошли к Аустерлицу.

Многочисленные шпионы и разведчики сообщали Наполеону о намерениях союзного командования. Все дни после выступления союзной армии из Ольмюца он провел в рекогносцировках, наблюдая движение ее колонн, и план союзников стал ему окончательно ясен. Союзники хотели обойти правый фланг его армии и отрезать ее от Вены, через которую проходила главная коммуникация. По всем данным, сражение должно было произойти 2 декабря на Аустерлицком поле, и Наполеон заранее отвел свою армию за линию находящихся на нем озер и рек.

Поле Аустерлица примечательно тем, что в его юго-западной части находится целая система озер и рыбных прудов, образующих вместе с речкой Литавой ряд дефиле, где и разыгралась трагедия русской армии. В центре, возвышаясь над всем полем, находятся Праценские высоты, на которых решалась участь сражения.

«…Если только задержать противника, – говорил Наполеон своим маршалам, – надо занять Праценские высоты, но это будет обыкновенным сражением…» Наполеон же стремился не к «обыкновенному» сражению, не к простому отражению удара, что очень легко было сделать, заняв высоты. Наполеону нужен был полный разгром союзной армии, решающий всю войну, иначе он, потеряв силы, попадал в еще более трудное положение. Маршалы с тревогой указывали ему на это, но Наполеон отвечал, что все решит бой.

Для того чтобы добиться разгрома союзников, Наполеон оттянул свой правый фланг. Он знал, что сюда будет нанесен главный удар, которым союзники намеревались отрезать его от Вены, и все же оставил здесь минимум сил, приказав обороняться до последнего человека. Он поступил так смело потому, что оборону этого участка поручил самому стойкому из своих маршалов – Даву, потому, что эта позиция была прикрыта ручьем и озерами, укреплена и защищена батареей, а главное, потому, что коммуникация на Вену уже не играла никакой роли. Наполеон все предусмотрел и организовал новую коммуникацию по линии Брюнн – Иглау – Пассау. На своем левом фланге он также оставил незначительную часть сил под командованием лучшего маршала Ланна и приказал ему прикрывать направление на Брюнн.

Зато в центре, против Праценских высот, на фронте 2.5–3 километров, Наполеон сосредоточил главную массу сил. Обороняясь на флангах, он решил наступать на Праценские высоты и фронтальным ударом прорвать и разгромить центр союзной армии. «…Если русские покинут Праценские высоты для обхода справа, они погибнут безвозвратно…» – говорил Наполеон своим маршалам. Погибнут потому, что, спустившись вниз, в район озер, они сосредоточатся против его фланга, оголив свой центр и фланг.

Единственно, что тревожило Наполеона, это мысль о русских солдатах. В арьергардных боях их штыковые атаки слишком дорого обошлись французам. Он требует от маршалов построить свои дивизии против русских в специальный боевой порядок, который «…даст возможность действовать против неприятеля огнем и встретить его сомкнутые колонны таковыми же…».

Когда все было подготовлено, Наполеон отдал маршалам приказ на сражение, а сам, объезжая войска, объяснял солдатам задачу боя.

Так Наполеон в трудных для него условиях скрыл свои намерения, выиграл время, подтянул силы и обеспечил тыл; он узнал от шпионов планы союзников, занял выгодное исходное положение, довел задачи боя до войск, указал тот пункт на поле предстоящего боя, где решится успех, и к этому пункту сосредоточил главные силы, чтобы в нужный момент нанести удар.

Этот момент наступил через несколько часов. Пока Наполеон готовился к сражению, определились ошибки союзников, о которых писал Ф. Энгельс как о первопричине поражения.[5]

Александр отнял руководство сражением у Кутузова и передал Вейротеру потому, что Кутузов повел бы дело по-своему, не считаясь с царем, а Александр, обученный и воспитанный в духе прусской военной школы, был ее приверженцем, носителем «павловщины». Вейротер был ближе ему, чем Кутузов, и Вейротер стал у руководства, хотя Кутузов и числился главнокомандующим. Однако ни Вейротер, ни другие австрийские генералы не могли рассчитывать на успех в борьбе с Наполеоном.

Они являлись типичными представителями отжившей прусско-австрийской военной школы, последователями военной системы Фридриха II, и весь их генеральский путь отмечен поражениями, разгромом армий, гибелью солдат, которыми они командовали.

Мы уже видели на примере поражения австрийцев под Ульмом, что прусско-австрийская система ведения операций не допускала ни малейшего творчества и отклонения от стратегических рецептов, выработанных в кабинетах. Приверженцы этой системы губили не только солдат. Следуя ей, они в 1806 году в течение нескольких дней привели к полному разгрому прусское государство.

Вейротер, «осененный идеей» отрезать Наполеона от Вены, поставил задачу армии обойти правый фланг Наполеона. Обход этот Наполеону ничем не грозил. Для успеха нужен был огромный перевес сил, а союзная армия численностью не превышала французскую, двигалась она медленно, даже без боя делая не более 10–12 километров в сутки, а путь лежал через дефиле, обороняемые противником. Задуманный Вейротером обход был даже выгоден Наполеону. Союзная армия, покидая выгодные Праценские высоты, сама подставляла под удар свой фланг.

Для представителей прусско-австрийской военной школы, каким являлся Вейротер, характерна предвзятость решения. Вейротер исходил не из действительной обстановки, которую не изучал, не из поведения противника, которого не разведывал, а из вымышленной, созданной им самим, в своем воображении, обстановки, которая соответствовала его оперативному замыслу.

Исходя из предвзятой идеи сражения, Вейротер и написал свою диспозицию на Аустерлицкое сражение, по которой «…союзники атаковали армию, которую они не видали, полагали ее на позиции, которую она не занимала, рассчитывали, что она будет неподвижна, как пограничный столб…», а французская армия сама перешла в наступление.

Эту диспозицию немедленно утвердили и Александр I и австрийский император Франц, только через полгода спросивший, в чем же заключалась ее сущность.

С утвержденной двумя императорами диспозицией Вейротер приехал в штаб Кутузова, где был собран военный совет, и долго и нудно читал ее собравшимся командирам. Закончив чтение, Вейротер заявил, что все предусмотрено и гибель Наполеона неминуема, тем более что на этом же поле австрийская армия проводила маневры. Австрийский граф Бубна предостерег Вейротера: «…не наделайте только опять таких же ошибок, как в прошлом году на маневрах, не запутайтесь, как и тогда, на этой местности». Оставив без внимания это замечание, Вейротер на вопрос, что делать, если Наполеон сам перейдет в наступление, ответил: «Это не предвидится…»

Большинство собравшихся понимало, что диспозиция никуда не годится, но, во-первых, она была уже утверждена, а во-вторых, другой быть уже не могло: до начала сражения оставалось несколько часов.

Кутузов во время чтения диспозиции безучастно слушал Вейротера, молчал, а потом посоветовал всем перед боем выспаться.

Почему он молчал на военном совете? Ведь он, как никто в армии союзников, понимал создавшееся положение. Люди, ненавидевшие и не понимавшие Кутузова, постоянные посетители великосветских петербургских салонов, говорили о нем как о лживом царедворце, готовом ради личной карьеры пожертвовать интересами русской армии; в качестве примера они указывали на его поведение под Аустерлицем. Способствовал распространению этих разговоров в первую очередь и сам царь, главный виновник Аустерлица. Он сказал: «Я был молод, неопытен, и Кутузов должен был удержать меня от сражения».

Да, слаб оказался Кутузов. Не нашел в себе сил, чтобы решительно противопоставить свое мнение мнениям двух императоров, их свите, венскому двору и австрийскому генералитету. Но в этой слабости проявились не карьеризм и лживость, а величайшая драма Кутузова.

Это была драма и Суворова, и всех передовых людей России, видевших не раз, как цари губят страну, народ, армию, и бессильных помешать этому. Указывали, что Кутузов любил со всеми соглашаться, уступил австрийцам руководство, и в этом его вина и причина поражения, а вот Суворов не любил соглашаться даже с царем Павлом I, и тем более с австрийцами. За шесть лет до Кутузова Суворов командовал союзной русско-австрийской армией. Он не только не подчинялся, но издевался над бездарными распоряжениями австрийского гофкригсрата. В австрийскую армию он послал русских офицеров обучать ее военному делу, с подчиненными ему тупыми австрийскими генералами он не церемонился, ругал их, грозил судом. Сначала он отвергал приказы гофкригсрата, затем жаловался царю Павлу, писал русскому послу в Австрию, отругивался, наконец болезненный стон «ради спасителя, не мешайте мне…» вырвался у великого полководца, изнемогавшего в борьбе с предательским вмешательством «союзников»-австрийцев.

Но авторитет Кутузова, до 1805 года не командовавшего армиями в сражениях, был несравним с авторитетом Суворова, имевшего за плечами к 1799 году Рымник, Измаил и Прагу. Суворову было легче. Он не имел в Итальянском походе рядом с собой двух императоров, два двора, перед ним не было Наполеона, подчинившего волю Александра и Франца, как имел Кутузов перед Аустерлицем.

Кутузов видел, как тяжко расплатился Суворов за попытки противопоставить себя Потемкину, видел, как погибал затравленный Суворов, видел, что не спасли Суворова ни слава, ни непримиримость его, ни чудачества, которыми он прикрывался. И Кутузов понял, что «плетью обуха не перешибешь». И так же как Суворов прикрывался чудачеством, так Кутузов усвоил себе манеру во всем соглашаться, но в интересах России и русской армии все делать по-своему.

Ради этих интересов находил он в себе мужество принимать тяжелые решения, грозящие ему опалой. В дни Ульма он согласился, что надо оборонять Вену, но ради интересов русской армии сдал ее. Ради интересов России он в 1811 году сдал крепость Рущук, хотя знал, что это вызовет гнев Александра.

В 1812 году ради интересов России Кутузов, вопреки воле царя, сдал Наполеону Москву.

Но под Аустерлицем Кутузов был бессилен. Он твердо высказался против наступления. Его не послушали.

Лев Толстой описывает, как Кутузов обратился к гофмаршалу Александра, чтобы тот помог убедить царя не давать сражения, но гофмаршал ответил: «Мое дело заниматься рисом и котлетами, а ваше, Михаил Илларионович, – военными делами». Сам же Кутузов не в состоянии был отменить сражение, изменить весь план войны, а только это могло изменить судьбу русской армии. Все остальное: сопротивление императорским приказам, споры с австрийскими генералами и даже уход в отставку – не спасло бы его от ненависти царя, а русскую армию от разгрома.

Через несколько лет, попав опять в тяжелое положение, преследуемый самодуром фельдмаршалом Прозоровским, Кутузов писал жене: «…хотя в Петербурге многое говорят, а с фельдмаршалом очень уж тяжело служить, но неповинен я, и надо терпеть и работать».

«Надо терпеть и работать» – в этом весь Кутузов, все объяснение его поведения и действия под Аустерлицем. Сопротивление Александру привело бы в лучшем случае к отставке и опале, но ни Кутузову, ни русской армии было бы от этого не легче. Его, героя Измаила, в аустерлицком «опыте» Александра обвиняли в трусости, говорили, что он помешан на отступлениях. И Кутузов решил терпеть и работать. На кровавом Аустерлицком поле русская армия, спасенная недавно Кутузовым от разгрома, расплатилась за навязанную ей систему «павловщины», которая слепо скопировала отжившую прусскую военную систему. Против слаженных, органически слитых из трех родов оружия корпусов и дивизий Наполеона стояли колонны случайно сведенных частей.

Русская армия расплачивалась за отсталую, заимствованную у Пруссии военную систему, которая устами ее поборника – Александра I – требовала, чтобы солдаты шли по полю сражения в ногу.

У Кутузова оставалась только надежда на беспримерную храбрость русских солдат, на то, что в ходе боя правильным решением он сумеет спасти положение.

И Кутузов пошел вместе с солдатами под пули французов.

Над полем Аустерлица, в далекой Моравии, глубокая ночь. Русским солдатам запрещено покидать строй, и каждый лег там, где стоял.

Иногда со стороны противника доносились крики и шум, это Наполеон объезжал лагерь. Он праздновал годовщину своей коронации. Солдатам читали его приказ. Французские солдаты верили своему полководцу, верили в победу и готовились к ней.

Русские солдаты в глубоком молчании ждали утра. Они не знали, какая гроза собралась над ними, и тоже верили своим полководцам.

В осеннее утро по рядам окоченевших солдат пронеслась протяжная команда «вставай!». Армию подняли и повели в бой. Кутузов ехал впереди четвертой колонны, которой командовал австрийский генерал Коловрат, и эта колонна оказалась единственной, действиями которой Кутузов имел возможность руководить.

Четвертая колонна заняла Праценские высоты. По диспозиции она должна была следовать дальше, но Кутузов ее задержал. «Он верно оценил значение Праценской высоты и считал, что ее не следует легкомысленно оставлять. По меньшей мере русским главнокомандующим руководил в этом случае счастливый инстинкт, но, вероятно, что-либо и лучшее», – писал об этом прусский военный историк Юстров. Кутузовым руководило особое чутье местности, которым одарен подлинный полководец, понимание природы сражения и тактики врага.

Слева в болотистую долину ушла уже половина армии под командованием Буксгевдена, но там был и Дохтуров.

Справа от Кутузова, вдоль Брюннского шоссе, наступал Багратион.

Вейротер все время требовал, чтобы четвертая колонна ушла с высот, так как оба императора и австрийский генералитет считали, что, испуганный якобы неожиданным ударом, Наполеон будет обороняться на месте или позорно покинет поле боя. Кутузов все же не покинул Праценские высоты и стал готовиться к сражению.

На другом конце Аустерлицкого поля, окруженный маршалами, стоял Наполеон. Его знака ждали корпуса Мюрата, Сульта и Бернадота – около 50 тысяч солдат из 70 тысяч, которыми он располагал. Маршалы рвались в бой. Наполеон медлил. Он ждал, пока освободятся Праценские высоты, не решаясь на трудный во всех условиях боя фронтальный удар.

Маршал Сульт просил разрешения атаковать высоты.

– Сколько вам надо времени, чтобы их атаковать? – спросил Наполеон.

– Четверть часа.

– Подождем еще.

То ли шпионы передали Наполеону план союзного командования, о чем имеются некоторые данные, то ли он действительно разгадал диспозицию Вейротера, но он упорно ждал, пока русские уйдут с высот.

Так они стояли в это туманное утро, два великих полководца, не видя, но отлично понимая друг друга, зная, что значит война.

Неизвестно, как бы развернулось сражение, как провели бы бой молодой, поднимающийся к зениту своей славы полководец, собравший в кулак всю свою армию, и старый, умудренный боевым опытом, замечательный русский генерал, если бы он был подлинным главнокомандующим союзной армии. Но события у Праценских высот окончательно показали, что Кутузов не был главкомом своих войск.

Недовольный Кутузовым, Александр I прискакал на Праценские высоты, и свита услышала трагический для Аустерлица диалог, переданный Волконским.

Александр: Михайло Ларионович! Почему не идете вперед?

Кутузов: Я поджидаю, чтобы все колонны пособрались.

Александр: Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки!

Кутузов: Государь! Потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете…

Император приказал. Он толкнул с высот четвертую колонну, а с ней и всю русскую армию на гибель.

– Теперь пора, – просили Наполеона маршалы.

– Господа, – ответил Наполеон, – когда неприятель делает ошибку, мы никоим образом не должны прерывать его. Подождем еще двадцать минут.

Но вот уже стало ясно, что русские войска идут вниз, освобождая высоты. Момент, который выжидал Наполеон, наступил.

– Солдаты! – закричал он. – Враг подставил себя под ваши удары, мы покончим с войной одним ударом грома…

Передовые части четвертой колонны были смяты и раздавлены. Она сдерживала атаку с фронта, но была атакована с фланга. Французы заняли Праценские высоты. Русские войска стремились отбить их.

Кутузов лично участвовал в бою; Милорадович, Каменский один за другим водили полки и бригады в контратаки. «Знамена вперед!.. Знамена вперед!..» – раздавалась команда, и пехота, и лейб-уланы, конная гвардия, кавалергарды, казаки в течение двух часов, сменяя друг друга, устремлялись в бой, но все напрасно. Силы были неравны, удар противника внезапен.

Спасти положение мог только сильный резерв, но Кутузов его не имел, он не был предусмотрен диспозицией Вейротера. Помочь мог Буксгевден, и Дохтуров указывал ему, что обстановка в корне изменилась, решающий бой идет в центре, там гибнут русские войска, но что и Сульт также подставил свой фланг, по которому выгодно бить.

Но все было тщетно.

Фридрих Вильгельм Буксгевден был непоколебим. Он точно выполнял параграф диспозиции. Сдерживаемый Даву, отказав в помощи гибнувшим частям центра, он медленно продвигался вперед, все больше подставляя свой фланг и тыл.

Центр был прорван. Все попытки Кутузова остановить войска оказались безуспешными. Сам он был ранен, рядом с ним убили мужа его дочери Тизенгаузена, бросившегося со знаменем вперед. Кутузов медленно отходил с одной бригадой, пытаясь все же выйти из-под удара и перейти к обороне.

Справа еще дрался Багратион, героически сдерживая атаки корпуса Ланна, сражаясь до последней возможности. Слева находилась главная масса войск – колонны Буксгевдена. Кутузов послал ему приказ немедленно отходить.

Выполнение этого приказа, сохранив большую часть русской армии, могло изменить результат сражения. Тупое самомнение и полное непонимание обстановки мешали Буксгевдену подчиниться приказу Кутузова. Он продолжал бессмысленное, гибельное наступление.

Наполеон, прорвав центр и бросив на одиннадцатитысячный отряд Багратиона восемнадцатитысячный корпус Ланна, все свои силы обрушил на тыл колонн, заведенных Буксгевденом в озерные дефиле. Только теперь понял Буксгевден, что надо отходить. Но было уже поздно.

Началась аустерлицкая катастрофа. Войска, прорываясь из окружения, устремились через мельничную плотину, но мельница загорелась от артиллерийского огня, путь оказался отрезанным. Войска переправлялись через реку Литаву по мосту, но мост рухнул, – был отрезан и этот путь. Солдаты бросились на лед, едва покрывавший пруды и озера. Лед подломился, люди тонули.

С высоты в упор по запертым в дефиле, по гибнущим в воде людям били десятки французских орудий.

Это была бойня.

Буксгевден бежал, бросив войска. Из окружения их выводил Дохтуров; ему обязаны спасением те, кто уцелел в аустерлицком аду.

Над полем спустилась ночь. Наполеон не преследовал. Победа и без того была полная.

Где же были оба императора, Вейротер, Долгоруков, Аракчеев, вся свита, все «герои», жаждавшие сражения?

Они бежали. Постыдно бежали их свиты, генералы и попы в полном облачении, явившиеся было благодарить бога за победу. По дорогам мчались обозные фуры и коляски придворных. Этот позорный кортеж открывала царская карета, в которой уносил ноги гофмаршал Толстой.

Разнесся слух, что Кутузов убит, царь ранен и все погибло… Но Александр был жив и невредим.

В ночь, когда раненный в лицо Кутузов, Дохтуров и Багратион собирали измученных и раненых солдат, чтобы отразить новые удары врага, вся свита русского императора сбилась с ног в поисках… вина.

У Александра разболелся живот, и нужно было вино, чтобы развести лекарство для успокоения расслабленного императорского желудка. Кинулись к союзникам, но австрийский гофмаршал вина не дал. Он ответил, что австрийский император спит, а без него дать бутылку вина русскому царю он не может. Выручили казаки, у которых в походных флягах оказалось вино. Александр ночь спокойно почивал, а утром купил у местного еврея лисий тулуп – все царское обмундирование было растеряно – и благополучно отбыл из Австрии.

В то же утро в избушке австрийского крестьянина рыдал старик Кутузов. Друзья пытались успокоить его, напоминали, что в самые страшные минуты боя, раненный, видя смерть Тизенгаузена, он оставался спокоен.

– Вчера я был полководцем, – сдерживая рыдания, отвечал Кутузов, – сегодня я отец…

Кутузов оплакивал не только смерть родного человека, и не своя рана вызвала у него слезы.

– Рана здесь, – указывал он на бегущих по Аустерлицкому полю солдат, когда ему кричали, что он ранен в щеку.

Долго еще носил эту рану в своем сердце старый полководец. Долго мучили Кутузова укоры и обвинения в аустерлицком поражении, и только через семь лет, когда русские герои-солдаты под руководством Кутузова гнали Наполеона из России, стала заживать глубокая рана.

Тысячи русских солдат, погибших под Аустерлицем, в болотах и озерах, тысячи героев, сражавшихся в окружении, расстреливаемых в упор, продолжавших борьбу, так же как и Кутузов, были неповинны в поражении русской армии.

Даже в «Описании войны 1805 года», сделанном по повелению Николая I, автор вынужден был признать героизм русских воинов. Он описал, как нижние чины одной батарейной роты, невзирая на отлучку офицеров, оставшись без прикрытия, остановились и открыли пальбу. Окруженные французами, они все же прорвались и через четыре дня под командой фейерверкера пришли в свою часть.

В Азовском полку раненый унтер-офицер Старичков, видя гибель полка, сорвал с древка полковое знамя и спрятал у себя на груди.

Умирая в плену, он передал боевое знамя товарищу, который сберег его и принес после войны в Россию.

Нарвского мушкетерского полка рядовой Нестеренко, тоже попав в плен, спас знамя полка, бежал из плена и принес знамя Кутузову.

Русская армия возвращалась на родину после Пресбургского мира в 1806 году. Долго еще к ее колоннам присоединялись бежавшие из плена храбрецы, прошедшие через Силезию, через леса и горы Богемии и разными путями пробивавшиеся к своим после страшного боя, в котором они потеряли двадцать пять тысяч товарищей, посланных на гибель русским царем.

Когда всем стало известно, что виновник аустерлицкого поражения сам русский император, а не Кутузов, Александр I еще больше возненавидел Кутузова и, удалив его из армии, назначил генерал-губернатором Киева.

Современники писали, что Михаил Илларионович был очень доступен населению, вникал в его нужды, заботился о благоустройстве города.

Оттуда, издалека, наблюдал Кутузов, как в 1806 году в войне между Пруссией и Францией под ударами армии Наполеона затрещала прусская военная доктрина и рухнуло призрачное военное могущество Пруссии, как перестала существовать прусская армия, обреченная на гибель своими же руководителями, разгромленная под Иеной и Ауэрштедтом.

Характерно, что передовые военные деятели Пруссии – Шарнгорст, Гнейзенау, Клаузевиц – понимали, что военная система Фридриха II отжила свой век.

Гнейзенау писал: «Как патриот я скорблю душой. В мирное время мы упустили самое важное: погрязнув в мелочах, мы потакали пристрастью публики к парадам и пренебрегали войной, а война – дело нешуточное…» За представление королю меморандума, критикующего промахи прусского высшего командования, Гнейзенау был сослан в захолустный польский городок… А один из самых глубоких писателей по военным вопросам, как называл его В. И. Ленин, – Клаузевиц – писал: «Как позорно и плохо было все, что я видел за время нашего похода…»

Так сразу же после Аустерлица Иена и Ауэрштедт подтвердили крах прусской военной доктрины. Так увенчанные коронами немецкий юнкер и русский помещик из-за своей приверженности к отжившим идеям привели свои страны к поражению.

Одержав победы под Иеной и Ауэрштедтом, Наполеон прошел всю Пруссию и, став хозяином в этой стране, издал в Берлине свой знаменитый декрет о континентальной блокаде Британских островов. Наполеон для осуществления континентальной блокады должен был подчинить всю Европу и в первую очередь Россию.

Французская армия двинулась к русским границам, и началась новая война – 1806–1807 годов.

Долго искал Александр главнокомандующего для русской армии, но имени Кутузова он и слышать не мог. Потребовались новые поражения в войнах, чтобы заставить Александра вернуть в армию великого полководца. Но пока он готов был назначить кого угодно, только не Кутузова, которого ненавидел. Называл Татищева, Кнорринга, ряд других посредственных генералов, хотел выписать из Америки жившего там в эмиграции французского генерала Моро, наконец вспомнил, что в Орловской губернии живет екатерининский генерал М. Ф. Каменский. То, что Каменскому семьдесят лет и он уже доживал свой век, царя не смущало. Ведь и Суворову было столько же, когда он совершил непревзойденные Итальянский и Швейцарский походы.

Каменского вызвали в Петербург, дали неограниченные полномочия. После напутствий и молебствий Каменский двинулся на войну, обещая привезти в Петербург Бонапарта в клетке.

Ехал старик медленно, с удобствами, но когда приблизился к армии, пересел в простую тележку и, подражая Суворову, лихо подкатил к войскам. Дальше этого подражание Суворову не пошло. И Кутузов, наблюдавший издалека за событиями, писал жене:

«Не могу надивиться чудесам Каменского. Ежели все правда, что мне из армии пишут, надобно быть сумасшедшему…»

Кутузов был прав. Каменский выжил из ума. Приняв командование, Каменский с первых же дней стал производить такие невиданные маневры и путаные движения, что Наполеон первый раз в жизни не смог разобраться в них и серьезно встревожился, не кроется ли за ними какой-то особенный подвох.

Запутавшись сам, в трудную минуту Каменский совсем потерял рассудок. Под Пултуском он появился перед войсками в тулупе, обвязав голову тряпкой, и объявил солдатам, что всюду измена и они преданы. Главнокомандующий звал их бежать скорее в Россию, обещая встать впереди бегущих. Солдаты недоумевали, а сам Каменский, бросив армию, уехал и взмолился к царю, чтобы тот отпустил его в деревню умирать.

Но и на этот раз Александр остался верен себе и не вызвал Кутузова. Вместо Каменского командовать русскими войсками он назначил генералов Буксгевдена, позорно действовавшего под Аустерлицем, и Беннигсена, вскоре обнаружившего бездарность в сражении под Фридландом. Согласовывать их действия должен был генерал Толстой, но они ему не подчинялись.

Все же, несмотря на такой разлад в командовании, русские войска, имевшие таких командиров, как Дохтуров, Багратион, Ермолов, добились под Пултуском больших успехов. Эти успехи были приписаны Беннигсену, и он в конце концов был назначен главнокомандующим.

Русская армия ненавидела и презирала Беннигсена. В истории войн того времени, в жизни Кутузова Беннигсен играл предательскую роль.

Выходец из Ганновера, воевавший против России, затем перешедший на русскую службу и при этом написавший, что он «в российском подданстве быть не желает и на то присягою не обязан», типичный наемник и казнокрад, он привел русские войска в 1806–1807 годах к голоду.

Вместе с русскими интендантами и польскими подрядчиками Беннигсен обворовывал казну и на солдатском пайке, на взятках нажил несметное состояние.

При нем русские герои-солдаты голодные бродили по полям и огородам, собирая остатки овощей и картофеля.

В таких условиях семидесятитысячная русская армия расположилась в обороне у Прейсиш-Эйлау, имея против себя восьмидесятитысячную армию Наполеона. Утром 27 января 1807 года над полем сражения бесновалась метель, и скрытые снегопадом французские корпуса двинулись в атаку. Они появились из снежной пелены, когда до русских батарей оставалось меньше пятидесяти шагов. Но русские канониры не растерялись и встретили противника убийственным огнем; потеряв массу убитыми и ранеными (корпус Ожеро был почти целиком истреблен), французы бросились назад. Русская пехота перешла в контратаку, но Беннигсен не ввел в бой свой резерв и не использовал успеха. Наполеон обрушил на центр русской позиции всю свою кавалерию под командованием Мюрата, а корпусу Даву приказал обойти левый фланг русских. Наступил критический момент. Ждали указаний от Беннигсена, но его не оказалось на поле боя. Он уехал за помощью к прусскому генералу и, как писали современники, по дороге заблудился. Заменивший Беннигсена барон Сакен решил отступить, но в дело вмешался Багратион.

Как младший в чине, он находился без должности при корпусе, расположенном в резерве. Когда ранили командира этого корпуса, Багратион вступил в командование, повел войска вперед и стремительным, жестоким ударом отбросил французов. Ночь прекратила битву и развела противников.

И русские и французы приписали себе победу. Но вся Европа расценила сражение под Прейсиш-Эйлау как поражение французов. Сам Наполеон приказал комендантам Торна, Варшавы, Познани и даже Берлина задерживать дезертиров и писал: «На месте сражения у Эйлау и далее в тылу распространился панический страх. Кричали, что идут казаки, и все отсталые и денщики обратились в бегство. Некоторые искали спасения даже за Торном и, быть может, достигли Одера. Меня уверяют, что между этими беглецами были также офицеры. Если это правда, то дайте приказание некоторых из них схватить, чтобы показать строгий пример…»

И только тяжелая ошибка Беннигсена помогла Наполеону в новом сражении под Фридландом разбить русскую армию. Беннигсен поставил ее тылом к реке Алле, на позиции, разрезанной оврагом, делившим русскую армию надвое. Позиция была настолько неудобна для обороны, что Наполеон снова, как и после «маневров» Каменского, был озадачен.

– Наверно, у русских еще где-нибудь поставлены войска, – говорил он: настолько невероятной для боя казалась ему позиция, избранная Беннигсеном.

Но других войск не было. Русская армия была разбита, а Беннигсен за все время боя не покинул своей квартиры в городе.

России был навязан Тильзитский мир.

По мирному договору, заключенному в Тильзите, Наполеон получал полную свободу действий в Западной Европе. Россия одобрила его захваты и подчинилась континентальной блокаде. Взамен этого Наполеон был согласен на занятие Россией Финляндии и обещал поделить Турцию.

Но только обещал. Натравив Турцию на Россию в 1806 году, он все время то явно, то тайно поддерживал ее в борьбе против России.

Служил в инженерном корпусе русской армии военный инженер Илларион Матвеевич Голенищев-Кутузов

В 1764 году, когда войска двинулись в Польшу, капитан Кутузов добился перевода в действующую армию

В ноябре 1796 года умерла Екатерина II

У Кутузова и Суворова одна судьба

Австрийский император Франц взмолился к Кутузову о спасении

М. Брагин



Другие новости и статьи

« История развития института ответственности военнослужащих за административные правонарушения

Офицер — профессия идейная »

Запись создана: Среда, 10 Октябрь 2018 в 10:29 и находится в рубриках Начало XIX века.

Метки: , , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы