11 Ноябрь 2011

В 1788 году Барклай Де-Толли получил звание капитана

oboznik.ru - В 1788 году Барклай Де-Толли получил звание капитана

Михаил взгллнул на свой прежний дои с замиранием сердца. Флигелек показался ему совсем маленьким, почти игрушечным. Приближалась ночь, только в гостиной горела одинокая свеча, отбрасывая тусклый желтый крут на замерзшее окно и чуть подсвечивая лежащий у окна сугроб.

Михаил поднялся на невысокое крылечко и перед тем. как постучать, сторожко прислушался. Во дворике стояла полуночная деревенская тишина, и лишь из-за ворот доносились еле слышные шумы заснувшей столицы: под чьими-то шагами хрустел снег, где-то далеко запоздалые гуляки неуверенно пытались спеть песню, еще дальше выли и перебрехнвались собаки, и если бы Барклай не знал, что он вернулся в Петербург, то мог бы полумать, что стоит в Феллине и утром снова услышит высокий и звонкий крик полковой трубы. Барклай сошел с крыльца и приник лицом к освещенному окну. У стола, перед свечою, сидела его покойная матушка — только совсем-совсем молодая — и, подперев шеку рукой, задумчиво глядела в окно. И здесь всплыла в памяти у него другая картина — живая, четкая, ясная, будто видел он ее не далее чем вчера.

…Вот так же стоит на столе горящая свеча, только Крнсгхен сидит па диване вместе с тетушкой и то мечтательно, а то бездумно, как сейчас, глядит в окно. А Миша и дядя Георг за столом. Миша сшит выпрямив спину и расправив плечи — так всегда требует дядюшка, внимательно слушает то, что всем им читает Веры еле кн. На столе свежая белая скатерть, в начищенном до блеска серебряном подсвечнике толстая новая свеча, и дядюшка, чуть-чуть напоминая пастора, читает им книгу о жизни Лютера, с его изречениями, содержащими бездну премудрости. Миша слушает, уставя взор на край полсвечника, по которому вьется черная готическая вязь, и в сотый раз читает: «Господь — наша крепость* — еше одно великое изречение учителя всех немецких протестантов…

Боясь напугать сестру, Михаил снова взошел на крыльцо и тихонечко постучал в дверь. Желтый свет переместился из одного окна в другое, ближе к двери. Сухо шелкнула деревянная щеколда, и Кристина спросила: — Кто здесь? У Михаила снова замерло сердце, и он тихо-тихо сказал только два слова: — Кристхсн, маленькая. — Боже мой,— услышал он прерывающийся шепот,— Боже мой, не может быть! О, сколько радости выплеснулось на него этой ночью! Кристина и сама не пошла спать, и позвала дядю и тетю в гостиную. И они, нарушая добрые старые обычаи благонравной немецкой семьи, где всему свое время, вышли из спальни в шлафроках, тетушка в папильотках, а дядюшка в спальном колпаке, и, затормошив Михаила, затискав и зацеловав, не уставали повторять: — Каков молодец! Нет, скажите на милость, каков молодец, право!

И, вконец презрев правила добропорндо’шостн, решили сесть за стол, чтобы, не дожидаясь утра, расспросить племянника, как он оказался в Петербурге и зачем приехал. Дядюшка после первых же вопросов залихватски махнул рукой и достал из буфета пузатую зеленую бутылочку, к которой позволял себе прикладываться лишь по большим праздникам, да и то придя из кирхи. И тут Михаил понял, как сильно любят его здесь, ибо приезд его стал для Вермелейнов подобен Пасхе или Рождеству… На следующий день поручик Барклай приехал с визитом к генерал-майору и кавалеру Пагкулю. На Барклае был праздничный мундир с белым колетом, сабля с серебряным эфесом, серебряный же эполет на левом плече и ниспадающий нз-под него серебряный аксельбант — знак адъютантской службы,— на конце которого, как бы подтверждая это, был прикреплен карандаш для записей распоряжений начальника.

Новый парик И сверкающие ботфорты дополняли парадный портрет высокого, стройного, молодого адъютанта командира Финляндского егерского корпуса его высокографского сиятельства Фридриха Ангальта. Паткуль был одет по-домашнему: в старом камзоле, в поношенных форменных шароварах, мягких сапожках. Парика на нем не было, и оттого лоб генерала казался непомерно высоким, а лысая голова — большой и блестящей. Выслушав сделанное по всей форме обращение, Паткуль улыбнулся и крепко пожал гостю руку. Затем, взяв его под руку, провел в кабинет и, учтиво усадив, задал сначала обычные в таких случаях вопросы. Однако же вскоре перешел к делу и стал вводить своего протеже в существо ожидающих его задач. И прежде прочего стал рассказывать о его новом начальнике графе Лшальтс. — Граф Фридрих — человек особенный и для знатного иноземца даже неправдоподобный,— начал генерал.— Начну с его происхождения, тем более что это потому весьма важно, что состоит он хотя и в дальнем, но все же в признаваемом родстве с самою государыней.

Это, как понимаете, сюжет особый, поскольку связан он с династией. Однако как своему говорю вам, Барклай, и об этом: во-первых, сие может оказаться полезным, а во-вторых, слухи о том все равно дойдут до вас, да могут оказаться несообразными истине.

Барклай ничуть не удивился такой откровенности генерала, ибо были они с Паткулем из одного лукошка — остзейцы, протестанты, офицеры, но более всего — члены столь же могущественного ордена, каким был в России, к примеру, орден братьев-каментлико в, сиречь масонов. В отличие от последних, остзейские дворяне, занявшие в последние восемьдесят лет многие важные посты и В государственном аппарате, и в армии, не образовывали секретных лож, не давали друг другу торжественных и страшных клятв, не учиняли окутанных тайной средневековых обрялов, но их негласное содружество было не слабее масонства, ибо зиждилось на таких кирпичах общественного мироздания, как единая кровь, единая вера и единое дело.

Служившие России протестанты крепко держались друг за друга. И из их среды — немцев и шведов, датчан и швейцарцев, шотландцев и англичан — вышли фельдмаршалы Миних, Ласи и Брюс, генералы Гордон и Боур, Лефорт и Вейде, адмиралы Крюйс и Грейг, государственные деятели Остерман и Бирон, президенты Академии наук Блюментрост и Канзерлинг, Корф и Бреверн. Однако полная правда состояла сше и в том, что очень многие иностранны — офицеры и администраторы, ученые и инженеры, архитекторы и врачи и многие-многие другие мастера и знатоки своего дела и своих ремесел — служили России не за страх, а за совесть, и их собратство было отчасти вынужденным, ибо должны они были отвоевывать себе место под солнцем, конкурируя с сильными, не менее их предприимчивыми и тоже сплоченными российскими дворянами — русскими, малороссами, татарами, которые еше задолго до их появления в России уже составляли стародавние чиновничьи и военные корпорации. А меж тем Паткуль продолжал: — Один ученый канцелярист из герольдии, ведающей иноземными родами, говорил мне совершенно определенно, что граф Фридрих и государыня Екатерина Алексеевна имеют общего предка, жившего два века назад. Это был обладатель земли Ангальт князь Иоахим Эрнст.

В землю Ангальт входили и Цербст, где родилась государыня, и Дессау, где родился граф Фридрих. — Извините, господин генерал,— почтительно перебил рассказчика Барклай,— я что-то не возьму в толк, отчего владетельная особа, какой является Фридрих Ангальт, не носит титул принца, как полагается столь могущественному потентату, а именуется всего лишь графом? — Браво, Барклай, браво! — не без удовольствия воскликнул Паткуль.— Вы внимательны, и это делает вам честь.

Действительно, вельможа такого градуса не может иметь титул ниже княжеского, а вместе с тем Фридрих Ангальт всего лишь граф. Тут Паткуль лукаво улыбнулся и. понизив голос, словно по секрету, сказал: — Виною тому романтическая история, приключившаяся с его отцом — наследным принцем ВильгельмомГуставом Ангальт-Дессаускнм. Принц сокрушительно влюбился, совершенно потеряв голову, в очаровательную купеческую дочь Иоганну Софию Герре. Об открытом венчании не могло быть и речи, и принц, чтобы не потерять права на престол, стал двоеженцем, вступив с купчихой в тайный брак. Иоганна София родила принцу пятерых сыновей, и четвертым из них был ваш командир — граф Фридрих. При последних словах Паткуля Барклаи снова вопросительно взглянул на него, и генерал, перехватив его взгляд, тотчас же пояснил: — Принц Вильгельм умер в сорок восьмом году, и после этого австрийский император Франц дал вдове покойного и всем его сыновьям фамилию Ангальт и достоинство графов Свлщешсой Римской империи. Поэтому, когда Фридрих три года назад приехал в Россию, он стал известен здесь как граф Ангальт. Граф был принят на русскую службу с чинами генералпоручика и генерал-адъютанта, получив под команду Финляндский егерский полк. И вот здесь-то Ангальт проявил себя со стороны самой неожиданной — он вдруг попросил государыню позволить отлучиться от дел, ему порученных, и поездить по России, где, как он слышал, ему предстоит жить и умереть.

Когда же государыня спросила, как мыслит он этот несколько экстравагантный для генерала вояж, Ангальт попросил считать его поездку служебной командировкой для инспекции войск и осмотра укреплений. А так как и войск у нас довольно, и укреплений предостаточно, к тому же найти их можно в любом районе империи, то и уехал наш граф куда глаза глядят и странствовал, где хотел, целых три года. Возвратившись же в Петербург, он поднес государыне целую стопу путевых заметок, целый портфель донесений и немалую папку ландкарт.

И оказалось, что ездил граф по России не пустым ротозеем, не искателем приключений и не бездельником, отлынивающим от службы, а человеком пытливым и всем интересующимся, желающим постичь страну, в которой предстояло ему, как сказал он государыне, жить и умереть. Государыня, прочитав вес, что поднес ей граф Фридрих, пожаловала ему за труды сразу два ордена — Владимира и Александра Невского.

Прежде чем рекомендовать вас к нему в адъютанты, я многократно беседовал с графом и скажу вам, Барклай, редко доводилось мне говорить с человеком столь умным, столь образованным и no-насюящему глубоким. Он. кажется, правильно понял Россию, хотя мало кто, даже родившись здесь и прожив в ней всю *ишь. может сказать, что понимает эту в общем-то странную и необыкновенную страну.

Паткуль задумался н замолчал, а потом вдруг сказал: — Уму всегда противополагается чувство, как и грубой материн противополагается душа. И иногда там, где бессилен ум, значительно более состоятельными оказываются чувства, л где бессильно познание опытное, от ума идущее, там победу одерживает духовное проникновение, исходящее из сердца. Так, наверное, и Россия. И граф Фридрих, скорее всего, понял ее сердцем, душою почувствовав сокровенный смысл этого великого сфинкса. Во всяком случае, он вник в се земледелие, в ее промыслы и мануфактуры, попытался разобраться в нравах и обычаях огромного множества встреченных им рлиюшеменных аборигенов. И, связывая все воедино, пришел граф к генеральной мысли, что ждет столь обширную и богатую страну великое будущее, если только не пожалеть сил на то, чтобы улучшить се состояние, а более всего сделать ее народ просвещенным. Паткуль вновь помолчал немного, а потом, завершая рассказ, сказал: — А ведь государыне ничто не могло показаться столь приятным, как эти размышлетгия графа Фридриха, ибо нет большей российской патриотки, чем императрица.— И вдруг засмеялся: — Наверное, земля такая — Ангальт, что, подобно питомнику, выращивает таких отчизнолюбцев и ревнителей к процветанию России, каковы и граф Фридрих и матушка-государыня! Ангальт встретил своего нового адъютанта сердечно и просто. Казалось, что эта бесхитростность присуща ему от младых ногтей, как и сквозящая во взгляде доброта и всяческое отсутствие чванства. -Видно, ангалыский питомник выращивает не только российских отчизнолюбцев, но и подлинных мудрецов, ибо простодушие всегда сопутствует великому уму»,— подумал Барклай, только познакомившись со своим начальником.

Говорили, что к бывшая ангалыскля принцесса София-Фрел ери кя-Ам алия, а ныне российская императрица Екатерина Вторая тоже весьма проста в обращении, а между тем столь мудра, что прозвание се поэтами Северною Минервой уже не воспринимается как некое стихотворное преувеличение. Между тем не успел Барклай как следует вникнуть в дела, познакомиться со всеми офицерами и побывать во всех батальонах, как совершенно неожиданно графа Ангальта назначили еще и генерал-директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса

И тут оказалось, что новое поприще увлекло графа гораздо сильнее, чем служба в войсках. По целым неделям, а потом и по месяцу не появлялся в штабе егерей Федор Евстафьсвич, как теперь уже постоянно называли его все. А для Барклая это означало, что почти вся переписка, которую вел командир корпуса, теперь становилась его делом. Это было трудно н ответственно, а нередко довольно мудрено, но в то же время и полезно, потому что заставляло вникать в такие проблемы н постигать такие истины, до которых он дошел бы еще через много лет, да и то если бы стал генералом. Но бумаги бумагами, а кроме того и прежде всего нужно было понять новую службу, новый род войск — егерей. Егеря оказались во многом сродни карабинерам — во многом, да не во всем. Сходство было в том, что и карабинеры и егеря появились в одно и то же время — в начале 60-х годов. Первый егерский батальон был сформирован по приказу Румянцева за шесть месяцев до рождения Барклая.

Правда, этот батальон долго оставался единственным, но в полках появлялись одна за другой егерские команды силой от полуроты до роты. И лишь с 1770 года стали формироваться отдельные егерские батальоны, а еще через пятнадцать лет — и егерские корпуса четырехбатальоиного состава. Егерские корпуса были созданы по инициативе новоиспеченного фельдмаршала и гфеэшснта Военной коллегии Григория Александровича Потемкина — самого влиятельного вельможи в России, оказывавшего сильнейшее воздействие на императрицу даже и после того, как перестал быть ее фаворитом.

Любое дело, за которое брался Потемкин, он вершил с государстве иным размахом, с умом н предусмотрительностью, с четким пониманием перспективы, всегда добиваясь безукоризненного его выполнения. Создание егерских корпусов было давней его мечтой, и, как всегда, начал он с того, что изложил на бумаге основные положения, оформленные нм самим в виде инструкции. Претворение в жизнь нового своего почина президент Военной коллегии считал особенно важным. По инструкции егерские части должны были состоять «из людей самого лучшего, здорового и проворного состояния». Под стать удальцам егерям должны были подбираться и молодцы ифииеры.

Им подобало отличаться «особою расторопностью и искусным примечанием различностей всяких военных ситуаций и полезных, по состоянию положений военных, на них построенных». Инструкция — а значит, и сам ее автор, господин президент Военной коллегии и генерал-фельдмаршал — требовала, чтобы егеря мастерски владели оружием, отлично стреляли, ибо само слово «егерь» означало «стрелок-охотник». Стало быть, должны были они так же мастерски, как заядлые охотники, часами не шелохнувшись сидеть в засаде, не хуже охотничьей гончей брать след и в бою, надеясь на товарищей, все же более всего рассчитывать на себя.

Последнее обстоятельство было особенно важным, так как егеря чаше всего действовали в новом тогда «рассыпном строю», когда каждый стрелок был независимой боевой единицей. Новшество это. как узнал Барклай, пришло в Россию от североамериканских инсургентов — отличных вольных стрелков-партизан, успешно сражавшихся с полками англичан, которые вели бой старым линейным строем. Однако сообщение это почему-то вызвало у него несогласие. И сначала он не мог понять почему, пока вдруг не вспомнил, что Всрмелейн рассказывал ему, как такой рассыпной строй еще в Семилетнюю войну, то есть за двадцать лет до американцев, применил Румянцев. «И в самом деле,— подумал Михаил,— ведь первыйто егерский батальон именно тогда И был создан». С тех пор он всякий раз перепроверял все. чго слышал, и ко многому вроде бы очевидному и бесспорному относился крипгчески, особенно если речь шла о приоритетах военных или технических. Егеря находились на особом положении, и потому у них было гораздо меньше строевых занятий, той самой экзерцнцнн. которой в основном обучали в линейных полках. Учебные же занятия, или *щуль-маневры», как их называли, были заполнены стрельбой, штыковым боем, метанием гранат, маршами и походами, ибо создавались эти корпуса не для разводов и вахт-парадов, а для боя.

И потому они одни во всей армии не носили париков, а стриглись по-казанки — «в кружок». Егеря носили не тесно облегающие мундиры и обтягивающие ноги лосины, а удобные зеленые куртки и свободные шаровары. Их оружием были не тяжелые длинноствольные мушкеты, а легкие нарезные обрезы — •штуцера», к которым вместо штыка прикреплялся длинный нож, и кроме того, у всех егерей, а не только у офицеров, имелись и пистолеты. И все было бы хорошо, если бы не весьма малая опытность офицеров-егерей, часто столь же зеленых, как и ВяркллЙ.

Набирали в корпус «людей самого лучшею, здорового и проворного состояния», способных стрелять и драться врукопашную лучше своих солдат, таких же молодцеватых здоровяков, а значит, среди егерей совсем не было пожилых офицеров и, стало быть, не было и опыта. Сам граф Фридрих в этом смысле был не в счет. Да от генерала ни в одном роде войск не требовалось быть образцом на плацу и в манеже, довольно было вальяжной осанки, седых усов да в нужных случаях — грозно насупленных бровей. А если еще наделил Господь зычным голосом, то и вовсе ничего более не было нужно, н слыл такой отец-командир -орлом и хватом». И все же тс обер-офицеры, что были посерьезнсо, понимали, что сделать из каждого солдата удальца-ухореза, который был бы и отважен, и расторопен, и толков, и силен,— ох какая непростая задача!

Но еще многократ труднее создать из нескольких тысяч удальцов четкий, безотказный, послушный командирскому слову организм, который мгновенно и точно исполнял бы все, что потребовал бы от него его бог — командир. Граф Федор Евстафьевич во многом был самобытен. Он чем-то напоминал Барклаю дедушку Лео. чем-то дядюшку Георга. Был граф холост, никто не знал, водились ли за ним в прошлом какие-либо амуры, да и не в том дело — сейчас жил командир корпуса подлинным анахоретом, л каждому

из офицеров-егерей был завсегда родным отцом — и совета попросить было у него можно, и денег,— ни в чем Федор Евсгафьевич молодым людям не отказывал. Чавел он на квартире у себя офицерские посиделки, куда на огонек сходились и прапорщики и капитаны. Общество собиралось немалое, люди во многом разные, но единые в том, что все они были товарищи, а предметом их интереса была общая служба. За длинным, не очень-то хлебосольным столом командира — попробуй-ка накорми всякий раз десятки здоровых молодых мужчин, собиравшихся после стрельб или экзерциций.— ничего, кроме чая. не пили, а оттого и беседы шли серьезные, трезвые, вдумчивые, и не просто о житье-бытье.

Многое узнавалось здесь из того, что не смогли узнать они в Сухопутном кадетском корпусе — правда, бывших кадетов было среди них по пальцам перечесть,— и еще более — чего нельзя было узнать дома, тем более что большинство учились у себя в поместьях — в селах, а то и деревеньках, часто у кого придется.

Такие застолья — прообраз будутаих полковых офицерских собраний — давали господам офицерам необычайно много. Федор Евсгафьевич, человек книжный, великий любитель чтения и разумной беседы, вскоре взял за правило поручать господам офицерам делать «рефлекцы, то есть небольшие сообщения, в которых речь шла о предметах, представляющих для всех собравшихся насущный интерес. Слушали рефлекцы и по военной истории, и по фортификации, и по тому, как следует вести артельное ротное хозяйство. Даже сей предмет оказался весьма пользителен, ибо за работами строевой походной жизни как-то недосуг было уследить за делом, более привычным военному чиновнику из кригс-комиссариата.

И потому не без интереса слушали гости и о том, сколько на содержание солдата отпускается, и в какие сроки получают вещи мундирные и амуттчные. и как солдатам и унтер-офицерам надобно жалованье выдавать, и какие при том учинять вычеты. Но вес эти рефлекцы, затрагивая многие различные стороны военной службы, были как бы маленькими разрозненными смальтами огромной мозаичной картины, какою и была военная служба в целом. А вот систематического, цельного и последовательного изложения всего до нее относящегося не было. Не было и главного се элемента — собственно егерской службы и как ей обучать надлежит. И вот однажды граф преподнес такой сюрприз, что все ахнули. После прослушанного рефлекш и уже после чая

он, как-то по-особенному, по-эаговоршически взглянув на молодежь, приподнял над столом довольно объемистую тетрадку и, помахав ею, сказал: — А вот, господа, квинтэссенция всего, что нам надобно, тот самый тяжелый элемент мироздания, что и составлял, по мысли древних, самую сокровенную сущность вещей, У нас, немцев, называется это «мозгом зерна», то есть глубинной сутью того, над чем человек размышляет. Секунд-майор Петров, человек незамысловатый, приходивший в собрание не столько за полезными умствованиями, сколько для того, чтоб понравиться начальству.

Проговорил с нетерпением: — Да не томите, ваше превосходительство, откройте, какой такой философский камень отыскать вы изволили? — А вот, господа, и не философский камень вовсе, а сочинение, нашим же братом, егерским офицером, написанное, кое и называется по-военному просто, безо всяческих затей: «Примечания о пехотной службе вообще и о егерской особенно*. — Кто же сочинил сне? — спросил еще раз Петров. — Генерал-майор Кутузов. Михаила Ларионыч, командир Бутского егерского корпуса,— ответил Ангальт.— Приятель мой, что дал мне эти «Примечания», весьма похвально об авторе их отзывался — и умен-де, и службу егерскую отлично знает, толково, по делу, без ненужных Для сего предмета псевдоученых умствований. Прочитав сочинение господина Кутузова, пришел я с автором его в полное согласие и даже скажу — единомыслие и почитаю работу его для нас. егерей, весьма полезною. А теперь позвольте, кто из вас господа, пожелает из «Примечаний» генерала Кутузова к следующему собранию нашему рефлски составить? Трое офицеров тут же подняли руки. Ангальт посмотел на них с улыбкой и протянул тетрадь Барклаю: может ыть, оттого, что сидел он к нему ближе других, а может быть, и вовсе не потому. Тетрадь толипшою в сто листов была, судя по многому, копией с «Примечаний». Снимал копию не писарь — почерк был нехорош, отсутствовали непременные канцелярские завитушки, а главное — стояли на полях тетради пометы, из коих явствовало, что переписчик был егерским офицером. Живо обсуждавшим с автором «Примечаний» многие перипетии пехотной службы вообше и егерской в частности. Сев, вскоре же после собрания у Ангальта, за сочинение рефлекца, Барклай и на самом деле обнаружил в авторе человека глубокого, основательно знавшего сей предмет.

•Первейшей причиной доброты и прочности всякого воинского корпуса,— писал Кутузов,— является содержание солдата, и следует сей предмет считать наиважнейшим. Только учредив благосостояние солдата, следует помышлять о приготовлении к воинской должности…» Говоря о назначении егеря, Кутузов писал, что прежде всего состоит оно «в верной стрельбе, совершаемой и в тесных проходах, и в гористых и лесных, где он, часто и поодиночке действуя, себя оборонять и неприятеля вредить должен». А для того чтобы эффективно •вредить неприятеля», надобно было егеря как следует верной стрельбе учить. Кутузов обучал своих солдат гак: сначала, еще до стрельбы, они насыпали земляной вал п сажень высоты, и столь длинный , будто сделано горизонтальное направленное бурение, чтоб могли перед ним стоять мишени, изображающие фигуру высокого человека в два аршина и десять вершков.

Вал следовало делать и выше и шире иг in. чтобы после окончания стрельбы можно было отыскать в нем большую часть выпушенных по мишеням пуль. Начинать обучение стрельбе Кутузов советовал из наиболее легкого положешш — с колена, после чего можно было переходить и к обучению стрельбе стоя в рост. И первоначальная дистанция тоже должна была учитывать неопытность вчерашних рекрутов: не более ста шагов. Потом дистанция все возрастала, и в конце обучения егеря должны были поражать цель уже с трехсот шагов. Далее Кутузов рассказывал, как следует господам офицерам учить своих людей стрельбе, что при том говорить и как на деле все толково объяснять и показывать. И видно было, что генерал десятки, а то и сотни раз учил и рядовых и унтеров точной стрельбе, в которой, несомненно, и сам был большой мастак. Дальше генерал писал, как следует обучать егерей действиям в строю, как следует маршировать повзводно, поротно, побатальонно, по рядам и в густой колонне. Но более всего наставлял Кутузов солдат и офицеров тому, что следует предпринимать, когда невозможно применить конницу, а пехота, хотя бы и гвардейская, будет занята боем по фронту. Тогда-то егеря и должны показать себя во всей красе: они должны решительно занимать дефиле — узкие проходы в горах, лесах и болотах; захватывать мосты и плотины, броды и дороги; выбивать неприятеля из любой позиции и, заняв любую позицию, непременно ее удерживать. Они должны были первыми атаковать и до конца защищать деревни и кладбища, мелыпшы И усадьбы, рвы и валы, пысоты и впадины.

Они же заслоняли своим огнем и пехоту, и кавалерию, и артиллерию, и пионеров, когла были те на марше, перестраивали фронт или жешли по трудной местности. Рефлеки этот стал настольной книгой для егерей их корпуса, а для Барклая волею судьбы превратился в Катехизис, потому что ему пришлось командовать егерями почти до конца жизни, лишь на время оставляя этот вид войска и переходя в пехоту или кавалерию. А в Финляндском егерском корпусе прослужил он два года, перейдя под начало еше одного весьма незаурядного человека — принца Виктора Амадея Ангальт-БернбургШяумбургского, доводившегося графу Фридриху двоюродным братом… Принц имел звание генерал-поручика русской армии, вступив в нее еше в 1772 году.

Он был на двенадцать лет младше своего кузена, и его увлеченность военной службой являлась абсолютной: принц посвятил ей свою жизнь всецело, не занимаясь ничем более. Граф Фридрих попрежнему делил свои дни между двумя корпусами — кадетским и егерским, и Барклай и знал и чувствовал это лучше других Жизненная позиция принца Ангалыа импонировала ему гораздо более, так как и сам Барклай не знал ничего, кроме военной службы, и в этом отношении был полным единомышленником Виктора Амадея. Кроме того, Барклая привлекала в приние возвышенная простота, впрочем, как он отмечал, присущая и графу Фридриху. Только это качество проявлялось в Викторе Амадее еще более ярко. Он, владетельный принц, стоящий на самом верху аристократической лестницы, хотя и небольшой, но монарх, вел себя скромнее подчиненных ему офицеров, не имеющих никаких титулов. Без какой бы то ни было рисовки не сгибался он под пулями и ядрами, еще будучи офицером, никогда не уклонялся от опасных боевых дежурств, а кроме того, всегда оставался необычайно деликатным и добрым, вместе с тем никогда не отступая от своих принципов.

И когда незадолго до нового, I788 года принц с присущей ему откровенностью спросил Барклая, не хочет ли он перейти к нему на службу. Mux.им. уже и сам подумывавший об этом, столь же откровенно ответил принцу согласием. Кузены быстро договорились, граф Фридрих отпустил Барклая на новую службу, и 13 января 1788 года, ровно через месяц после того, как исполнилось ему двадцать шесть лет, получил он назначение старшим адъютантом к ген с рал-поручику Виктору Ангалъту. Одновременно было присвоено Барклаю звание капитана.

В. Балязин. Барклай-Де-Толли

Барклай Де-Толли: начало пути

Младенчество Барклая Де-Толли

«А все же счастливая ты, Маргарита Барклайде-Толли»

Барклай-де-Толли: юность и отрочество

Другие новости и статьи

« Донесение, которое привез штаб-офицер Бологовский, определяло дальнейшие судьбы войны

Осада Очакова »

Запись создана: Пятница, 11 Ноябрь 2011 в 11:52 и находится в рубриках Век дворцовых переворотов.

метки: , ,

Темы Обозника:

COVID-19 В.В. Головинский ВМФ Первая мировая война Р.А. Дорофеев Россия СССР Транспорт Шойгу армия архив война вооружение вуз выплаты горючее денежное довольствие деньги жилье защита здоровье имущество история квартиры коррупция медицина минобороны наука обеспечение обмундирование оборона образование обучение оружие офицер охрана патриотизм пенсии пенсия подготовка право призыв продовольствие расквартирование реформа русь сердюков служба сталин строительство управление учеба финансы флот экономика

А Вы как думаете?  

Комментарии для сайта Cackle

СМИ "Обозник"

Эл №ФС77-45222 от 26 мая 2011 года

info@oboznik.ru

Самое важное

Подпишитесь на самое интересное

Социальные сети

Общение с друзьями

   Яндекс.Метрика