Cлавная семья Барклаев и Смиттенов
Барклай был беден, скромен в расходах и бережлив. Двенадцать лет он жил только на жалованье, а оно и у штаб-офицеров большим не было. На жалованье нужно было столоваться, содержать себя в полной порядке, платить за квартиру и кормить лошадь. Собираясь в от- пуск, Барклай купил и партикулярное платье, в котором мог он ходить на охоту и коноводить, сидя на месте кучера. Ибо офицерам управлять упряжью не дозволялось, но если офицер был в отпуске, он имел право не носить мундира, а тогда мог держать в руках хотя бы и вожжи.
Барклай взял напрокат легкую «польскую» бричку с кожаным верхом от дождя и, одевшись по-дорожному, приторочил к возку легкую походную палатку, загрузил баул и дорожный сундучок и ранним летним утром выехал из Пскова на рижский тракт. Он ехал, наслаждаясь утренней прохладой и загород- ной тишиной, радуясь предстоящей встрече с кузеном Августом, жившим в Риге, а потом и долгому пребыванию в Бекгофе у дорогих его сердцу фон Смигтенов — тетушек и дядюшек, кузенов и кузин, племянников и племянниц его покойной маменьки.
Было совсем рано, когда выехал он из города. В это время года утренняя заря не успевала сменить вечернюю, н все же за шлагбаумом увидел он в поле мужиков-страд- ников, идущих за плутом или отправившихся на покос. И мужики, и бабы, и подростки работали в полях и на лугах, отбывая барщину и трудясь на своих наделах, ибо летний день кормил год. По-военному рассчитав время на маршруте, прикинув места ночевок — на сухих высоких местах, где одновре- менно были бы рядом и дорога и водопой, ночуя в палатке и тем сберегая деньги, Михаил на четвертое утро въехал в северо-восточный форшталт Риги. Кузен Август Барклай встретил его крайне радушно, и Михаил чувствовал, что радость его ничуть не нарочита, а совершенно душевна и неподдельна. Август жил в самом центре Риги, неподалеку от собора Святого Петра, в богатом доме, в котором жил их дед- бургомистр, а потом его старший сын — отец Августа н, наконец, в третьем поколении, его старший внук, тоже долженствующий занять место бургомистра Риги, сделав его чуть ли не наследственной должностью в роде Барклаев. Дом, сложенный из дикого серого камня, с узкими окнами, забранными толстыми фигурными решетками, с дверью, обитой кованым железом, походил на маленький замок.
Домов, подобных жилищу кузена Августа, в этой части города было немало, и они будто бросали вызов таким же домам, над дверями коих, в отличие от жилищ толстосумов, виднелись рыцарские гербы со шлемами, щитами и прочими геральдическими атрибутами. Внутри дом деда был столь же основателен, как и сна- ружи.
И прихожая, н парадные комнаты первого этажа были обиты черными резными панелями мореного дуба, такая же лестница винтом уходила на второй этаж, где за резной же дубовой балюстрадой находились жилые ком- наты, ы. Увидев брата. Барклай радостно изумился — ОНИ были очень похожи друг на друга. Михаил был в партикулярном платье, без шпаги и парика, и одинаковая с Августом одежда еще более подчеркивала ш сходство. А когда брат пригласил Михаила пройти в огромную столовую, роскошно обставленную тяжелой старинной мебелью, он увидел над камином портрет мужчины в черном бархатном камзоле с золотой цепью на шее н не сумел скрыть удивления: мужчина на портрете, кучен и он сам были на одно лицо. — Ничего не скажешь,— засмеялся Август,— никак от родства не откажешься, все трое, как есть, из одного лукошка, из-под одной несушки. Оставшись в Рите на три дня, Михаил осмотрел город, в котором не бывал прежде, подивился богатству его торговой гавани и рынка, порядку и опрятности его улиц, домов и горожан и, вспоминая виденные им города, толь- ко Санкт-Петербург мог он уравнять с Ригою.
А вечером, сидя с братом за пуншем в его кабинете, столь же добротном и богатом, как и вес другие покои в доме, вдруг с непонятной печалью подумал о своем житье- бытье и, с грустной иронией сравнивая себя с братом, сопоставил свой и его достаток, и сравнение это выгля- дело как полевая палатка Михаила рядом с каменной фортецией Августа. Никогда прежде подобное чувство не п осе шал о Ми- хаила, и он решил, что, видно, стал он зрелым человеком и, наверное, пора ему, как и всем, кто вошел уже в пору, начинать вить себе каменное гнездо. ‘Тридцать лег скоро, а живу как бобыль — ни кола, ни двора»,— подумал Михаил, когда добрался до мягкой, удобной постели, предостав- ленной гостеприимным кузеном. И, погружаясь в пухови- ки, еще раз решил: «Пора. Женюсь*. В Бекгофс и вокруг жило множество фон Смиттенов, фон Поссс, фон Людеров и иных дальних родственников, которые наперебой старались залучить в свои дома моло- дого, статного премьер-майора, который, ко всему проче- му, не был еще и женат. Но прежде о фон Смит генах, обитателях Бектофа, где некогда жила мать Михаила. Маргарита, и откуда отец его Всингольд Гогтард Барклай забрал жену к себе в Луде- Гроссхоф.
Смиттены жили большой патриархальной семьей, где все мужчины вот уже в пяти поколениях были офицерами — сначала в армии шведской, а потом — в рос- сийской, сражаясь под теми знаменами, какие победно развевались над ЛифляндиеЙ, чья историческая судьба была сродни судьбе дома фон Смиттенов.
В Большом доме Бектофа жило и немало воспитанни- ков н особенно воспитанниц из семей ближних н дальних родстве)Гников. а то и совсем чужих людей, чьи дети нуждались в заботе и крове. Старшей дочерью хозяина Бектофа. родного дяди Барклая со стороны покойной матери, а стало быть, его двоюродной сестрой и, что еще важнее, наследницей имения, была девятнадцатилетняя Елена Августа Элеоно- ра фон Смитте — девушка некрасивая, маленькая и тол- стая, обладавшая к тому же и крутым, неженским харак- тером, которую уже сейчас побаивались все обитатели Большого дома, в том числе и ее отец. Были и другие кузины, и троюродные сестры-воспи- танницы, одни приближенные почти как родные дочери и другие — на положении приживалок. Со всеми этими девушками с первых же минут своего появления был Михаил приветлив и ровен, как и в своем полку или корпусе со всеми товарищами-офицерами, не выказывая ни к одной из них какого-либо пристрастия — ни симпатии, ни ан- типатии. Но кто для Михаила сразу же стал в Бекгофс особняком, кто был подлинной отрадой для его сердца и глаз — это любимая его сестренка Кристина. Михаил расстался с нею, когда ушел из дома Вермс- лейнов под Очаков.
Тогда было ему двадцать шесть лет, Кристине же — двадцать два. Вскоре после того она вышла замуж за одного из соседей фон Смиттенов — Магнуса фон Людера, познакомгашись с ним в Бекгофе в 1 один из своих летних приездов. Жених ее был беден, а его дом столь неказист н к семейному житию столь неприспособлен, что даже непри- тязательная Кристина предпочла остаться в Большом доме, забрав к себе и Магнуса — человека крайне редкого для сих мест, истинно не от мира сего, жившего в мире грез и странных донкихотских фантазий. Когда Михаил появился в Бекгофс, у сестры и Магнуса была уже крошечная голубоглазая девочка, похожая сразу и на свою мать, и на свою бабушку — Маргариту Барклай, родившуюся в этом же доме.
Крошечную племянницу Михаила звали Кристедъ, и нет нужды говорить, что всю свою прежнюю любовь к сестре он перенес на ее дочь. К своему удивлению, Михаил, довольно трудно сходившийся с незнакомыми людьми, подобно тому как в Риге неожиданно быстро сблизился с Августом Барк- лаем, здесь, в Бекгофе, столь же стремительно сроднился с мужем любимой своей сестрицы. Муж Кристины был полной противоположностью Барклаю, и, наверное, имен- но потому, что противоположности сходятся, они сразу и, как потом оказалось, на всю жизнь прочно сошлись друг с другом. Магнус фон Людер был невысок, изящен и голубоглаз. Он носил длинные волосы, на концах вьющиеся от при- роды, всегда одевался в черный бархатный камзол — един- ственную, кажется, в его гардеробе прилично выглядевшую вещь — с большим белым кружевным жабо и покры- вал голову романтической ишяпой с широкими полями. У него в руках постоянно был томик каких-нибудь стихов или философских откровении, и Барклай вскоре узнал, что любимым поэтом его шурина был Фридрих Клопшток, а властителем дум — великий Эммануил Кант, лекции которого Магнус целый год слушал в знаменитой Альбертине» — старом Кенигсбергскоы университете.
Он наизусть твердил тяжелые, подобные стершимся старинным монетам, звенящие медью гекзаметры клоп- штоковской «Мсссиады» и, следуя за Кантом, повторяя, что поэзия является вершиной искусства, ибо она возвышается до изображения идеала. В пылком воображении юного фон Людера два этих самостоятельных авторитета слились в причудливый сверх- авторитет, который напоминал двуликого Януса — языче- ского бога всех начал.
А разве не были такими началами поэзия и философия? — во всяком случае, для Магнуса были. Как бы то ни было, но фон Людер привлек Михаила прежде всего тем, что такие типы, как он, никогда еще Барклаю не встречались. Когда же Михаил узнал своего шурина поближе, он обнаружил в философе то, чего не хотели признавать другие,— способность видеть в малом великое и всякий мелкий бытовой сюжет возводить в ранг крупной категории, отчего обыкновенное, повседневное событие выглядело значительным и рельефным и предмет обсуждения, таким образом, становился самоочевидным.
Но Большой дом не был единственным объектом внимания и заинтересованности Барклая. Оказалось, что в Бекгофе и вокруг него добропорядоч- ных невест, хотя и небогатых, но не бесприданниц, про- живало, может быть, чуть меньше, чем яловых нетелей — телочек-одногодок,— к тому же подобных этим милым безобидным существам — и смирных нравом, и ласковых, и, к несчастью, еще и обладающих тем самым свойством, которое подмечено поговоркой: «Городское теля умнее деревенского дитяти». А невесты-то были деревенскими. Михаил с интересом принимал приглашения, наносил визиты всем соседям и однажды на воскресной мессе в церкви села Тарвесте, где в свое время венчались его родители, заметил, что незнакомых девиц в кирхе нет — всех он уже знал и у всех побывал. Убедившись, что первый этап брачной операции, именуемый разведкой, завершен, решил перейти ко второму — выбору невесты и скорому затем сватовству. Как-то, гуляя с Магнусом в окрестностях Бекгофа, разговорились они о женщинах и о семье.
И верный себе Магнус философически отделил две эти категории друг от друга, заявив. что человек всегда должен быть прежде всего эстетом, а эстет получаст удовольствие независимо от того, каков предмет, а лишь и только от того, каким он этот предмет вообряжаег. Перенося сей постулат из высших сфер философии на грешную, болотистую землю усадьбы Бскгоф, Магнус объявил, что, может быть, Лаура Петрарки и дантовская Беатриче на самом деле выглядели так, как представлены они в сонетах и канцонах боготворивших их великих поэтов, но важно, что бессмертные певиы воспринимали их имен- но такими, и потому и мы, через сотни лет, считаем этих женщин неземным идеалом. А обыкновенная, земная женщина — это законная жена, и даже если жених и невеста до свадьбы жили в стране поэзии, то, придя из-под вениа, они тут же вступали на почву прозы. — Так следует ли блуждать по лесам поэзии, чтоб затем оказаться на ниве прозы? — спросил высокоумный шурин. — И что же, всегда так? — вопросом на вопрос отклик- нулся Барклай. — Всегда,— уверенно отрубил Магнус. — Но они все же чертовски разные,— не сдавался премьер-майор. — В чем? Только во внешности и в состоянии, которое дают за ннмн в приданое. — А разве это — малозначительно? — Приданое имеет значение лишь вначале.
Оно может быть быстро прожито, а может быть и приумножено, что, конечно, зависит и от женщины, но ни в косм случае не от того, красива она или же дурна. — И все же согласитесь хотя бы как поэт, что красота женщины имеет для нас огромное значение. — Для кого это «для нас»? — засмеялся Магнус— Для поэтов и художников — да; для всех прочих — нет. осо- бенно же опасна и вредна красота жены для военных. — Это почему же. господин поэт? — Да потому что красавицы подобны большим неук- репленным городам, которыми легко овладеть, но кото- рые трудно сохранить, тем более когда гарнизон почти все время находится в дальних походах. Через три дня после этого разговора Михаил сделал предложение наследнице Бектофа — Елене Смиттен. Родители согласились сразу, ибо были к тому готовы.
Прежде всего потому, что считали Михаила человеком серьезным и умным,— а какой же умный человек станет отказываться от своего счастья, на которое, кроме того, он еще и имеет нреимущественное право перед всеми иными соискателями, если бы они и были? Уверенность фон Смиттенов в прочности предстояще- го брака основывалась на том, что в семейных кланах лифляндских дворян, как. впрочем, и помещиков других земель, господствовал майорат, при котором нераздельное наследование в семье признавалось за старшим сыном или мужем старшей дочери, и браки заключались между род- ственниками, чтобы земля и другое имущество не уходило на сторону ни при каких обстоятельствах, и были юриди- чески совершенно нерушимы.
На принципах майората мужем двоюродной сестры был н старший брат Барклая — Эрих, и немало других его дальних родственников заключали подобные браки. „Двадцать второго августа молодые вернулись из кирхи деревни Тарвесге в Бскгоф и заняли свои места за сва- дебным столом, за который вместе с ними уселось две дюжины родичей и почти никого из соседей, так как большинство из них остались обиженными несостоявшимся марьяжем’. Конечно же. блеснул приехавший из Риги Август. Он привез на свадьбу голландский сыр в корзиночках из иво- вых прутьев, сахар в головках, белое и красное вино из Бургундии н Шампани, ставшие украшением празднично- го стола, на котором были обыкновенные перепела да утки, шпиг да крутые яйца в салате, водка — «три пятых* — крепостью в восемьдесят градусов да яблочный сидр, а возле входа в столовую громоздились два бочонка с пивом — в одном было оно из ячменя, в другом же — из пшеницы.
По яствам пошел и разговор: Август рассказывал о труд- ностях в торговле, как рижских купцов стали теснить петербургские «гости», о недавно произошедшем несчаст- ном для рижан новшестве, когда по указу императрицы быта упразднена Большая гильдия, и теперь торговать мог всякий — лишь бы были у него деньги. Обитатели Бекгофа, в тон богатому родственнику, жаловались на то, как ущемляет их дворянские права все та же государыня. Она и в уездах заменила дворянские суды выборными, в коих появились заседателями даже мужики, она отменила и ллидратскне коллегии, создав на их месте такие же канцелярии, какие были в соседней Псковской губернии или в Санкт-Петербургской. Далее пошли разговоры о ценах на рожь и овес, о налогах на винокурение, о том, что с каждым годом жизнь становится все труднее.
Елена чинно, не прислоняясь к мужу, изредка улыбаясь, если кто-нибудь вдруг взглядывал на нее. Захмелевший Магнус порывался что-то сказать, смеш- ливая Кристина, по-деревенски прикрывая рот одной ру- кой, другой дергала мужа за камзол, не давая ему встать. Наконец Магнус поднялся. Он сначала произнес ка- кую-то длинную и мудреную фразу. Потом спохватился, объяснил, что это — латынь, и стал переводить, кажется, через пень-колоду. Он помянул любовную лихорадку, сказал, что любовь — отрада человеческого рода, нппомнил, что любовь травами не лечится, ибо от нее нет лекарств, и в конце спича воскликнул: — Любовь побеждает все! Барклай слушал всех, и его холодный аналитический ум подмечал и расчетливость и меркантилизм Смиттенов и Августа Барклая, и совершенно им противоположную, восторженную романтичность Магнуса, и сдержанную, немую благовоспитанность его молодой жены, и витав- шую над всем этим счастливую легкомысленность Кри- стины. «А я здесь — что и кто?» — спросил себя Барклай и, не найдя ответа, ласково взглянул на свою девятнадцати- летнюю жену, а она в ответ ему с готовностью улыбнулась. И в ее улыбке Михаил прочел и гордость за него, и нескрываемое уважение, и уверение в том, что жена го- това следовать за ним до конца.
«Ангел-любовь не взлетит высоко, если у него не будет двух сильных крыл — уважения и верности»,— вспомнил Михаил не то услышанную им, не то где-то вычитанную фразу. Его пухленький кареглазый ангел преданно глядел в глаза ему, и Барклай понял: женился он удачно. А любовь? Что ж, пусть о ней читает латинские эпиграммы да дан- товскис сонеты шурин его Магнус. Но в глубине души, в сокровенной сути се, на самом- самом дне, все же шевельнулась у него — не зависть даже, а нежданно-негаданно занывшая вдруг досада, что нет у него того, что есть у Крнсты и Магнуса, да и, видать, никогда не будет… Через несколько дней Барклай уехал в Псков. Жена его, по общему их согласию, осталась в Бекгофе до тех пор. пока подышет Михаил другую квартиру. А вскоре после того, как вернулся Барклай из Бектофа в Псков, дошла до него весть, что в начале октября умер Потемкин. Рассказывали, что 4 августа он был на панихил с по одному из своих любимых генералов — герцогу Карлу Вюртсмбергскому. Когда герцога отпевали, Потем- кин стоял возле гроба до конца службы, а потом первым пошел из церкви. Все расступились перед ним, а он шел, ничего и никого не видя, и был так удручен и задумчив, что, сойдя с паперти, вместо своей кареты подошел к погребальному катафалку.
Увидев катафалк, он в страхе отпрянул, но твердо уверовал, что это не простая случайность, а предзнаменование. В этот же вечер он почувствовал озноб и жар и слег в постель, но докторов не допускал и болел весь август и весь сентябрь. 27 сентября стало ему так плохо, что он исповедался и причастился, но по-прежнему не подпускал врачей, отталкивал лекарства и молился дни и ночи напролет. 30 сентября ему исполнилось пятьдесят два года. Еще через пять дней велел он везти себя в Николаев, но в ночь на б октября умер, лежа в степи, под открытым небом, с иконой Богородицы в руках… В тот вечер, когда в Пскове узнали о кончине Потем- кина, Шшианов зашел к Барклаю с двумя бутылками вина и предложил помянуть раба Божьего Григория. То ли оттого, что сидели они вдвоем, при свечах, в скверную погоду, когда осень еще не кончилась, а зима не наступила, то ли потому, что причиной их печального застолья была смерть человека, но разговор у них пошел не об обычных житейских мелочах, а коснулся вечных категорий, таких, как жизнь и смерть, суета и тщеславие.
И признались они друг другу, что много вокруг них и в них самих суетности, часто подвержены бывают они либо тщеславию, либо честолюбию. Однако, подойдя к этому хладнокровно и откровенно, признали, что без этих качеств не делается ничто — полководец выигрывает сра- жение, мудрец — создает Учение, и даже мать желает видеть сына своего знаменитым не без гордости за самое себя. И великий Потемкин тоже часто оказывался и тще- славным, и честолюбивым, но потому и был велик, что нередко подавлял в себе эти качества, принося их на ал- тарь Бога, Царя и Отечества. …В этот же вечер Екатерина II писала барону Мель- хиору Гримму — своему самому доверенному корреспон- денту, с которым состояла в переписке сорок лет: «Мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потем- кин-Таврический умер в Молдавии. Вы не можете представить, как я огорчена. Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца. Цели его всегда были направлены к великому. У него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце». Конечно, не только Екатерина в Зимнем дворце в этот вечер думала и писала об умершем Потемкине. И не только два офицера в забытом Богом Пскове говорили о нем, наверное, сотни людей вспоминали в этот вечер Светлей- шего князя Таврического — и те, кому довелось встречать- ся с ним, н те, кому довелось о нем слышать, и те, кто испытал на собственной судьбе его руку — либо тяжелую, либо дружескую. И сколько было людей, столько же было и мнений. Однако почти все сходились на том, что судьба свела их с великим человеком. И если уж царица и отставные солдаты, гвардейские офицеры и казаки, хлеборобы и плотники, матросы и адмиралы выносили покойному почти одинаковый вер- дикт, значит, и был он именно таким, каким оставался в их словах и их памяти.
В. Балязин. Барклай-Де-Толли
Барклай Де-Толли: первые бои и награды
В 1788 году Барклай-Де-Толли получил звание капитана