Фавориты Ивана Грозного и его сына Федора



Фавориты Ивана Грозного и его сына Федора

oboznik.ru - Фавориты Ивана Грозного и его сына Федора

Фавориты князя Ивана IV Грозного открывают новую страницу в истории русского фаворитизма. Политика возвышения низших дворянских чинов, дьяков и приказных, которую проводили и его отец Василий III, и мать, княгиня Елена Глинская, в правление Ивана дошла до своей крайней точки.

Другая крайность – унижение «кичливого» боярства – также взяла верх над будущим московским самодержцем. Еще его отец приказывал боярам ездить на воинскую службу и сидеть в думе «без мест», т. е. не учитывая, чей род древнее. Княгиня Елена и ее фавориты, не задумываясь, отправляли заносчивых княжеских советников в монастырь и на плаху. От чего государство только выигрывало – в казне прибывало средств, а в палатах становилось просторнее.

Верноподданные дьяки только поддерживали угнетение своих извечных контролеров и притеснителей, не желавших принимать новый порядок и считавших ниже своего достоинства становиться в общую шеренгу разномастных охотников за государевой милостью. Старинные уделы становились рядовой провинцией московского княжества, боярские дети выселялись на глухие окраины и понемногу нищали, становились приживалами при более удачливых «худородных» любимцах, постепенно исчезая с лица земли, если только личные качества и счастливый случай не возносили их снова пред государевы очи.

Угасли многие знаменитые и старинные боярские роды, но и оставалось их немало, а когда приходил их час, они истребляли своих соперников так же жестоко, как когда-то их. Одним из таких стал клан Шуйских. Всячески униженные и разгромленные бывшие любимцы великого князя Василия III немало претерпели от фаворитов княгини Глинской – Семена Бельского и особенно Ивана Овчины Телепнева. Тем не менее пришел и их час.

По некоторым данным, приложив руку к скоропостижной гибели Елены, Шуйские захватили регентство при малолетних князьях Иване и Юрии, бесконтрольно распоряжаясь государственной казной и личным имуществом своих повелителей. Они молниеносно и жестоко расправились с бывшими фаворитами «польской ведьмы», после чего словно решили доказать всем, что управы на них не найти.

Временщики, словно предчувствуя скорый конец, не знали границ в своем самодурстве и притязаниях: увеличили поборы, отнимали имущество у горожан, проводя дни в чудовищных разгулах – княжеский дворец превратился в вертеп Шуйских. По признанию самого Ивана IV, они скверно обращались и с ним, и с его братом: плохо одевали, унижали, заставляя присутствовать на своих застольях, не давали достаточно еды и пр.
Много позже Иван Грозный, написавший чуть ли не полсотни писем, вошедших в российскую историографию, ни словом не обмолвился о своей матери, несмотря на то что был достаточно взрослым (8 лет) и хорошо ее помнил. Видимо, те воспоминания, которые хранились в его памяти, были не слишком лестными для великой княгини.

После двух лет торжества узурпаторов в боярской среде началось брожение, а заговор против них возглавил князь Иван Бельский, освобожденный Шуйскими в надежде на его благодарность. Старое правило «враг моего врага – мой лучший друг и боевой товарищ» не всегда срабатывало в дворцовой среде. Пострадавший от Телепневых Бельский горел желанием восстановить справедливость, но поплатился за это жизнью. Сторонники «новых бояр» были более многочисленными.
Особенно усердствовал в крайностях князь Андрей Шуйский, но молодой государь запоминал все методы своих «воспитателей» с целью применить их в благоприятный момент. Так, в 1543 г. Иван IV приказал растерзать собаками своего давнего обидчика, князя Андрея Шуйского, и этим показал всесильному клану, что их время кончилось. Тем не менее, у своих «воспитателей» московский правитель научился мгновенному переходу от беспорядочной разнузданности к смиренному раболепию, что регулярно происходило во время присутственных мероприятий и приема послов.
С раннего возраста, таким образом, лицемерие, стремление любой ценой достичь цели, неконтролируемая своевольная жестокость и глубокая обида на внешний мир, питаемые подозрительностью, не только стали оборотной стороной натуры Ивана Грозного, но и вольно или невольно поддерживались в нем окружающими его боярами и всем укладом средневековой русской жизни.

С устранением Шуйских власть перешла к дядьям царя Глинским, уничтожавшим конкурентов с помощью ссылок и жестоких казней и поощрявших жестокие и разгульные инстинкты молодого государя. В дворцовой библиотеке Иван IV из книг и рукописей выписывал все, что могло обосновать его прирожденную автократическую власть перед боярской «вольницей». Уснащать свои эпистолы яркими фрагментами чужих мыслей и образов затем вошло у него в привычку, так как пытливому уму легко давались цитаты, правда, не всегда точные. Впрочем, постоянное талантливое компилирование и создало российскому самодержцу репутацию образованнейшего человека своей эпохи.
В то время столкновения с боярами и воспоминания о несчастливом детстве создали в воображении Ивана IV образ «непризнанного государя, не нашедшего покоя в своей стране и окруженного неблагодарными льстецами, заговорщиками и обманщиками». Этот образ коронованный тиран во второй половине своего правления настолько полюбил, что поверил в его реальность, и, по мнению исследователей, фантастическая жестокость репрессий и поздней опричнины была продиктована именно подобным самовнушением.

Неизвестно, был ли Грозный искренне верующим, но несомненно, что мрачный религиозный фанатизм «удачно» наложился у него на византийскую идею «кесаря – духовного пастыря».

Как «божий помазанник» и последний в Европе православный государь он не держал отчета перед духовной властью, одновременно чувствуя в себе право казнить и миловать всех по своему усмотрению. Исследователи утверждают, что дополнительное большое значение в царствование Ивана IV обрели эсхатологические идеи «конца мира», когда наступающие «последние времена» сообщали повседневным событиям мрачный трагизм и отчаянную безысходность.
Что касается политики, то вначале великий князь был последователем идей своего отца. Не видя опоры в боярских кругах и презирая «приказное сословие» за неискренность и продажность, он ловко пользовался противостоянием этих группировок для достижения своих целей. Поскольку дьяки, зачастую вышедшие из самых низов дворянства или из далекой глубинки, поддерживали любую идею правителя, Иван IV не устоял перед таким легким соблазном. Как настоящий самодержец он предпочел презираемых рабов напыщенным и ограниченным советникам, поэтому большинство его любимцев не отличались высокими моральными качествами, принадлежали к небогатым семьям, и, вознесенные в годы опричнины, в ней же нашли и свою погибель.
Признанные в эпоху Избранной рады А. Адашев, Сильвестр и другие талантливые и образованные люди не являлись фаворитами как таковыми, поскольку были только распорядителями избранного курса. Иван IV уважал их за личный духовный и моральный авторитет, но терпел, пока они «наводили порядок» в расстроенном боярским самовластьем государстве. Когда же почва была подготовлена, Иван IV перешел к воплощению своих давних автократических идей в действительность, а помогали ему в этом совершенно другие люди.
С 1547 г. духовным советником государя на время стал митрополит Макарий, поклонник идеи национального величия московского княжества и Русской земли в целом. В это время были созваны церковные соборы, на которых канонизировали всех тех местных угодников, о которых удалось собрать сведения и жития, отредактированные митрополитом.

В том же году Иван Грозный торжественно венчался на царство. Этот шаг был продиктован осуществлением теории Третьего Рима, а через 15 лет царский титул утвердил патриарх Константинополя. Примерно через месяц после коронации Иван IV женился на Анастасии Захарьиной из старого боярского рода Кошкиных. К этой, по воспоминаниям современников, кроткой и милосердной красавице великий князь и самодержец сохранил сильную привязанность в течение всего их брака (около 15 лет).
Возле царя образовался ближний круг из братьев царицы, влиятельность которого до конца еще не изучена, но пожар в Москве и народный бунт против Глинских окончательно уничтожили придворное значение этого клана.
Новое время вместе с усилением царской власти принесло и непосредственную личную ответственность самодержца за проводимые им реформы. При этом, как считается, благодаря влиянию Анастасии Захарьиной (и ее родственников) был поднят вопрос об организации земского самоуправления и регулярности земских соборов.

В тот период, до 1561 г., планировались и решались все вопросы о будущем оставшейся удельной аристократии, самостоятельности духовенства, подотчетности казне монастырского и помещичьего землевладений, внутренней дисциплине и нравах народа и священнослужителей, народном образовании и др. Личное участие царя в соборах сообщало определенную судьбоносность (или театральность) проводимым реформам.

Осуждение времени «боярского правления» включало в себя и обвинение временщиков прошлого в государственном неблагоустройстве, алчных поборах и народных притеснениях. Так, Иван IV даже принес публичное покаяние за все вольно или невольно совершенные «прегрешения», чтобы править «с чистого листа». Назначенные из разных сословий «неложные судьи» в специальных приказах должны были в назначенные сроки разобрать поданные обвинения от простых людей и холопов в грабежах и несправедливых поборах. Однако уже тогда подозрительность Ивана Грозного выразилась в его запрещении рассматривать записки, содержавшие «алчные слезы бедняка, желавшего путем навета обогатиться».
Проводились новые реформы: был отредактирован Судебник Ивана III с целью обеспечения истинного правосудия, введено земское самоуправление, указом от 1556 г. прежние «кормления» превращались в денежное довольствие служилым людям, принят ряд других упорядочивающих мер.
Внешняя политика Ивана IV того периода ознаменовалась решением вопросов национальной безопасности. Для развития русских колоний и торговли по Волге был предпринят ряд казанских походов, проведено усмирение непокорных племен башкир, ногаев и астраханцев, успешно закончившихся только к 1556 г. Активная политика на западном направлении развивалась в русле борьбы с Ливонским орденом и поддержки в пику ему протестантских городов Эстляндии, Ливонии и Курляндии.

Во втором периоде своего правления московский царь более озаботился решением внутренних вопросов (опричниной и др.), поэтому страна лишилась завоеваний, достигнутых на западных границах. Проведенные репрессии в значительных масштабах навредили государственной экономике и лишили государя многих талантливых военачальников, что и привело к неудачам в войнах с Польшей и Швецией в течение в 1570 – начале 1580-х гг.
Замужество Марии, племянницы государя, с датским принцем Магнусом в 1573 г. не поправило положения, а наоборот, только усугубило его, несмотря на значительное приданое в виде вассальных ливонских территорий. Более того, вызванное половинчатой политикой Ивана IV на западном фронте усиление Польши привело к агрессии со стороны крымского хана, как говорят, получавшего от поляков денежное содержание. Во всех неудачах, естественно, были обвинены «изменники и предатели» из ближнего круга, что вызвало новую волну доносов, оговоров и карательных санкций.

Однако первой ласточкой будущих столкновений на почве боярского «самоуправства» стала тяжелая болезнь Ивана IV в 1553 г. Было составлено завещание, созваны бояре для торжественной присяги его сыну Дмитрию. В целом естественная процедура, помимо формального одобрения, вызвала резкое возмущение части придворных, испытывавших зависть к исключительному положению Захарьиных – родственников царицы. Иные отказывались присягать, так и говоря, что не против царевича, но против его опекунов Захарьиных, которым достанется место у трона.
В дворцовой среде уже до того шли несмолкающие разговоры о передаче власти князю Владимиру Старицкому, двоюродному брату Ивана IV. Воодушевленный этими словами князь Владимир, по свидетельству современников, отказался от присяги и стал готовиться к «заслуженному» выходу из политического небытия. Находившийся в состоянии полубеспамятства московский государь слышал эти «неблагонадежные» разговоры и впоследствии не раз припоминал опальным придворным, что именно навлекло на них наказание.
Наиболее сообразительные бояре уже после скандала с присягой пытались скрыться в соседних землях. Так, согласно ряду документов, уже в следующем году поимка «политического беженца», князя Никиты Ростовского, разоблачила наличие оппозиционной группировки в окружении царя. Оговоренные при дознании Никитой бояре, по его словам, ненавидели как жену Ивана IV Анастасию за пренебрежение к их «роду и заслугам», так и ее родичей, завладевших вниманием царя. «Искавшие их погубить» заговорщики пытались наладить контакты с Литвой и рядом европейских государей или даже с Римским Папой.

Впоследствии в письмах к А. Курбскому Иван IV упрекал бояр в ненависти к своей первой жене, которую они, по его словам, сравнивали с языческими царицами. Считалось, что ее погубили Сильвестр и Алексей Адашев. Противоречивые исторические свидетельства называют различных виновников, но доподлинно известно, что смерть Анастасии в 1561 г. тяжело отразилась на неустойчивом душевном состоянии царя и была одним из обстоятельств, оправдывавших впоследствии его борьбу с боярством и возникновение опричнины.

Пока же Иван IV спешил тем не менее начать новый этап в своей жизни и в августе того же года по просьбе митрополита вступил в новый брак. При этом он искал невесту непременно из чужих земель и поэтому женился на черкесской княжне Марии (Кученей) и наполнил двор ее родственниками.
Подозревая, что любимая Анастасия была отравлена боярами-княжатами, Иван IV затеял ряд мероприятий, направленных против остатков былой удельной самостоятельности. Так, в 1561 г. он взял у самых известных и родовитых бояр письменное обязательство «о неотъезде в Литву и иные места» и связал их взаимным поручительством, а в следующем году издал указ о княжеских вотчинах, разрешивший наследование только прямым потомкам мужского пола. При отсутствии таковых имения и земли считались выморочными и переходили в личную собственность московского государя. Этим Иван IV фактически только продолжил традиции, заложенные его дедом и отцом. И даже кровавый разгром Новгорода и Пскова, произошедший впоследствии, был, возможно, инспирирован не столько жадностью и бесстыдством опричников, сколько стал логическим завершением традиций прошлого, только в откровенно первобытной и чудовищной автократической форме.

Далее процесс только усугубился – многочисленные казни и ссылки без суда, сопровождавшиеся конфискацией имений репрессированных, привели к прямому предательству части ближних советников московского царя «живота ради». Так, в 1564 г. прямо с поля боя бежал в Литву старинный фаворит Ивана IV, князь Андрей Курбский, многократно обласканный государем. В оправдание своего поступка он отправил бывшему покровителю письмо, в котором обвинил его в беспримерной жестокости, преследовании «верных» и протекции «иноверцам».

Курбский, как говорят, тайно принявший католичество, от стаивал свое право «отъезда» не как нарушение данной им присяги, но как освященное временем право свободного вассала и преданного советника оставить вероломного и жестокого сюзерена.

Письмо, написанное в духе классической европейской публицистики, наполнено цитатами из Отцов церкви и ссылками на исторические хроники и является, по-видимому, выражением не только точки зрения бояр-оппозиционеров, но и мнения европейской общественности, осведомленной о «дикости» московских нравов и поддерживавшей всякое проявление недовольства в противовес достаточно прочному положению русского государства на международной политической арене.
Именно как выражение европейского мнения, водившего пером беглеца, и воспринял московский царь его послание и, как считают многие ученые, только поэтому на него ответил. В лице Курбского Иван IV видел своих «друзей-противников», повелителей европейских держав. С ними он вел полемику, отстаивая свое право на единоличную власть, не связанную никакими отчетами и условностями. Самооправдание двигало Иваном Грозным, когда он в качестве причины репрессий указывал на сепаратизм и «измену» бояр, погубивших его жену и мечтавших устранить его, законного самодержца, от всякого руководства страной, желавших бесконтрольно совершать поборы в его землях, присвоить отцовскую казну и др.
Отлично сознавая справедливость упреков Курбского и в то же время логичность своих объяснений и притязаний, он совершил тогда беспрецедентный демонстративный поступок для получения себе дополнительных полномочий. Такие жесты повторялись в дальнейшем несколько раз и, по мнению большинства историков, ничего, кроме психологической манипуляции общественным сознанием, в своей основе не имели.
В начале декабря 1564 г. Иван IV с семьей покинул столицу, оставив лишенный власти город в смятении и неизвестности. Никто не знает причин и целей отъезда, некоторые называют богомольное паломничество, но не могут сказать о сроках его окончания. Вместе с государем отправился весь его штат: ближние любимцы и доверенные лица, дьяки, охрана. Были увезены дворцовая и личная казна, иконы и реликвии. После посещения ряда монастырей остановившийся в Александровской слободе Иван IV направил в столицу две «своеручные грамоты».

Согласно имеющимся сведениям первая упрекала оставшихся в Москве придворных в «измене, алчности и лиходействе», а духовенство – в соучастии и поощрении чинимый боярами преступлений. Сообщалось, что «разгневанный и опечаленный» царь на произвол судьбы оставил свое государство и решил обосноваться «где Бог ему укажет», так как он не хуже прочих беглецов и изменников, беспрепятственно отпускаемых им в другие земли.

Во втором послании, адресованном жителям Москвы, говорилось частично то же, что и в первом, но добавлялось, что теснимый самовластными боярами царь оставляет их на собственное усмотрение «жить по совести», что на мирных граждан он «гнева не имеет» и в дальнейшем собирается принять схиму.

Разумеется, этот демарш вызвал прямо противоположную реакцию народа и самого боярства. Московские горожане, напуганные произведенным скандалом, отправили в слободу делегацию с просьбой к самодержцу вернуться к «верноподданным рабам своим» и поступать в дальнейшем, как ему будет угодно. Цель была достигнута. Чтобы закрепить успех, монарх согласился вернуться при условии предоставления ему неограниченных полномочий. С получением согласия и на это он предупредил о своем дальнейшем намерении в целях государственной безопасности и сохранения своей жизни жестоко карать предателей и заговорщиков, забирать себе их имущество и лишать их как привилегий, так и самой жизни.

Одно из интересных толкований смысла опричнины заключается в формальном и фактическом противопоставлении самого царя и его круга всему остальному государству и его жителям без различия сословий. Это касалось и вопросов собственности, и соблюдения законов.

Так, всех бояр, их имущество и все княжество в целом приписали к «земщине» – огосударствленной собственности. Блюсти ее и должны были бояре, которым отныне запрещался свободный доступ к государю и которые дела свои должны были вести с его доверенными лицами.
В личную собственность царя («опричнину») забирали конфискованные у высланных и казненных бояр города, деревни и свободные земли. Доход с них шел в пользу Ивана IV и создавал дополнительный финансовый резерв для нужд его двора и «избранной тысячи» безгранично преданных охранников-головорезов, наделенных исключительными полномочиями. Для того чтобы разместить это количество людей, был специально возведен особый дворец в виде роскошной казармы или комплекса монастырских келий с «залом собраний», вместительными подвалами, оборудованными для производства дознания, суда и казни, с закрытым внутренним двором и «садом» (парком) для отдыха.
Однако в опричные попали не только конфискованные земли, но и некоторые кварталы в Москве и даже отдельные улицы. В случае «провинности» города или территории Иван IV объявлял свое особое право разместить на их землях свою тысячу-дружину с тем, чтобы она «чинили правеж» согласно тяжести вины.

Разумеется, даже если впоследствии волна казней и конфискаций и вышла из-под контроля, московский царь заранее осознавал тяжесть взятых на себя обязательств и ответственность за произведенные действия. Однако не боязнь погубить невинных беспокоила его и не европейское общественное мнение. Самодержец страшился мести угнетенного им без различия сословий народа, ввергнутого специально развязанным террором в постоянный страх.

По мнению исследователей, Иван IV небезосновательно считал постоянное пребывание подданных «земщины» в паническом ужасе, ожидании новых напрасных казней и зависимости от капризов монарха лучшим средством от заговоров и покушений. Повязанные общими преступлениями опричники-любимцы надеялись на милость государя за свою «исправность» и оставались в полнейшем неведении относительно своей дальнейшей судьбы, а их менее удачливые, но избежавшие наказания соперники могли, следуя логике, уличить последних в ослушании царской воли, участвовать в их наказании и тем заслужить расположение самодержца.
Размах разгула репрессий был таков, что даже видавшие виды иностранные наемники и бывшие европейские пираты, привлеченные Иваном IV в число опричников, спешили побыстрее набить карманы и убраться на голодную родину, неуверенные в своей завтрашней судьбе на службе у московского царя.

О преднамеренности репрессий свидетельствует и тайное обращение в 1566 г. Ивана IV к английской королеве Елизавете о предоставлении политического убежища в Англии для себя и своей семьи в случае вынужденного бегства из страны «по причине неблагодарности народа и опасной смуты». С этой же целью – отвести от себя возмущение, направив его на подставное лицо, почти через 10 лет с титулом великого князя всея Руси на руководство православной страной им будет посажен знаменитый касимовский царевич Симеон Бекбулатович, а сам Иван в демонстративно самоуничижительных грамотах к нему будет титуловать себя обычным «князем московским Иванцом Васильевым». Однако уже в следующем году, когда опасность минует, царевич Симеон будет разжалован в тверские князья.

Организация опричной дружины как вариация завоевательского похода царя-воина походила на трагифарс, потому что страна-то была не чужая, а уже много лет принадлежала московскому правителю и его предкам. Сам образец правления, как считают ученые, был списан со средневековых полувоенных орденов типа тамплиеров или иоаннитов, подчинявшихся внутреннему регламенту и своим особым целям.

Отсюда и требование безграничной преданности самодержцу-руководителю, демонстративное пренебрежение обязательными для всех религиозными заповедями, нравственными принципами и житейскими традициями, всеобщая слежка и доносительство, закрытые пиры и «молебны», переходившие в исступленное богохульство и чудовищные немотивированные казни. При всем этом пребывавший в состоянии одержимости заговорами Иван IV в своем завещании искренне изображал себя непонятым «скитальцем и грешником, погрязшим во мраке», насколько позволяло его изломанное сознание.
Не только письмами и поминальными синодиками, распространявшимися по монастырям, но и официальными указами определяются фантастические свирепости по отношению не только к конкретным лицам, но и к рядовым гражданам, попавшим в зависимость от распоясавшихся опричников царя. Уже упоминавшийся новгородский погром 1570 г. произошел по причине подозрения горожан в измене, в результате чего был захвачен и весь путь от Москвы. Тогдашние описи новгородских мест одинаково объясняют запустение сел и деревень или появлением литовских войск, или приходом «людей государевых». В результате исправной работы царских дознавателей лишились головы не только представители городской администрации и местного самоуправления, но и такие знаменитые опричники-любимцы, как отец и сын Басмановы и др. В общем русле был казнен как заговорщик и двоюродный брат государя Владимир Старицкий.

Все неудачи тогда объяснялись изменой и небрежением, а в успехах виделось укрывательство «злоумышления». Например, успешное отражение в 1572 г. князем Михаилом Воротынским крымского набега у местечка Лопасни послужило причиной к жестоким казням, первой жертвой которых стал сам недавний победитель. Подобные бесчинства княжеской администрации повлекли за собой крайний упадок и морального авторитета церкви. Иерархи либо из страха мирились с творившимися бесчинствами, либо, как митрополит Афанасий, отказывались от сана, не желая способствовать опричнине.

Занявший активную позицию игумен Филипп принялся вступаться за репрессированных и их семьи, терпевшие позор и грабежи от царских любимцев, и обвинять Ивана IV в потворстве разбойникам и преступлении им всех законов и правил. Случились несколько громких столкновений его с перешедшими всякий предел опричниками, и в результате он попал в опалу. Враги Филиппа торжествовали, но он, удаленный в Никольский монастырь, все еще служил. Однажды во время крестного хода Филипп увидел опричника в церковном облачении и выругал его. Иван IV был взбешен тем, что вслух осуждают его верных слуг и сторонников. Когда Филипп указал на виновного, оказалось, что та одежда была уже снята. Тогда над Филиппом был устроен суд, и Пафнутий, суздальский архиепископ и глава созданной комиссии по расследованию «преступлений» Филиппа, лестью и обещаниями богатых даров склонил соловецкого игумена Паисия и его монахов дать показания против опального игумена.
Расправа была обставлена театрально: Филиппа заставили служить в церкви, и во время службы он был схвачен опричниками прямо у алтаря, а на другой день торжественно лишен сана и заточен в Тверском монастыре. В декабре 1569 г. во время карательного похода Ивана IV на опальный Новгород непокорный игумен был лично, и, как говорят, с особым удовольствием задушен Малютой.

В 1569 г. умерла царица Мария Темрюковна, по позднейшим слухам, отравленная тем же Скуратовым, что дало царю повод к новым репрессиям. При этом Иван IV вопреки церковным законам продолжал снова вступать в браки, заставляя церковный собор каждый раз давать ему официальное разрешение. Так, в 1571 г. он женился на дочери новгородского купца Марфе Собакиной, умершей через месяц. В следующем году его выбор пал на Анну Колтовскую, постриженную через два года в монахини ради очередного брака с Анной Васильчиковой, которую постигла та же судьба.
За следующие 6 лет Иван IV успел, как тогда говорили, вступить в сожительство с Василисой Мелентьевой и несколькими другими женщинами. Все его браки обставлялись с чрезвычайной пышностью, ради них собирали благородных боярышень и купеческих дочек со всей страны.
Толпы красавиц, дочиста отмытых от тогдашней косметики и сверкавших от многокилограммовых фамильных украшений, представали в каждом крупном городе перед комиссией. Счастливицы, попавшие в финальный список, в количестве нескольких сотен оказывались во дворце, где и происходили смотрины. Многие родители были готовы заплатить немалые деньги за то, чтобы их дочь оказалась в заветном списке «царских невест».

Некоторые исследователи считают, что такая частая смена жен не была проявлением безудержного сластолюбия монарха. В этом они видят стремление стареющего Ивана IV обзавестись законным наследником мужского пола.

Другую точку зрения отражают те из них, которые видят в жизненном пути московского государя отражение свойственных средневековой Европе процессов и повторение судьбы английского монарха Генриха VIII. Этот правитель, сочетавший в себе стратегический ум, жестокость, эгоизм и звериную хитрость, также объединил в своих руках светскую и духовную власть, «утопил в крови» своих противников и прославился неоднократными бракосочетаниями. В чем по-своему выразилось его пренебрежение к церковным законам, обязывавшим монарха к моногамии и только в крайнем случае разрешавшим второй брак. Династические и личные интересы обоих властителей менялись сообразно требованиям момента и приводили к регулярному нарушению установленных правил.
Как бы там ни было, в 1580 г. Иван IV вступил в последний, седьмой брак с Марией Нагой, от которой у него через два года родился знаменитый сын Дмитрий. К тому времени старший сын тирана Иван был уже убит отцом в случайно вспыхнувшей ссоре. Его жена, перед тем избитая посохом свекра, трагически потеряла ребенка, и единственным наследником Московского государства стал один «недееспособный» Федор. После смерти Ивана IV разгорелась борьба сторонников малолетнего Дмитрия со своими противниками, в которой победил клан сторонников Федора (Годуновы и др.). Марию с ребенком сослали в Углич, и начался новый этап русской государственности.

Преемник Ивана Грозного, его сын Федор, был человеком, по мнению современников, «бездеятельным и слабоумным». Он больше любил церковную службу и разные развлечения, чем участие в процессе государственного управления. Уважения к Федору со стороны преданных домострою и еще помнивших самовластие Ивана IV придворных и боярской оппозиции не добавляла беззаветная и «странная» на тогдашний взгляд любовь молодого царя к жене, так и не родившей наследника-сына, а потому все равно что бесплодной в глазах общественности. Другим его пристрастием называли в отличие от отца соколиную охоту и другие подобные «тихие игры».
Правда, внутренний режим в стране был тогда существенно смягчен. Так, Иван Грозный при всей его неуравновешенности многое сделал для создания системы политического сыска: опрос о благонадежности начинался для прибывшего в страну уже с таможни, а тайные проверки продолжались еще месяц. После чего новому гражданину выдавали «подъемные» и участок земли для постройки дома и открытия дела, причем иностранцам обеспечивались большие привилегии. Однако уличенный в преступлениях иностранец, если он не входил в опричнину, имел большой шанс пострадать так же, как и рядовой житель.

При Федоре же у российских граждан появилась большая свобода передвижений, но о привилегиях иностранцам особо не заботились, исключая узких специалистов (медиков, оружейников, ювелиров). Пожалованы царем были «разнообразные искусники» – механики, изготовлявшие редкие диковинки, кулинары и художники, специалисты по разведению и обучению ловчих птиц и собак.
Вся власть при Федоре незаметно перешла в руки его любимца Бориса Годунова. Фаворит, брат жены царя Ирины, и был, как отмечают летописцы, настоящим российским самодержцем, поэтому все события царствования Федора непосредственно связаны с именем Бориса, его доверенного лица, и представляют собой торжество личных идей и стремлений царского шурина.

В начале января 1598 г., после смерти не оставившего потомства Федора, незаметно прекратилась и династия Рюриковичей. Правление Годунова и его сторонников снизило престиж самодержавной власти и расчистило дорогу междоусобицам боярской оппозиции. В отсутствие продуманной внешней и внутренней политики и контроля над государственным хозяйством возникла логически подготовленная эпоха безвластия, получившая название Смутного времени.

Юлия Матюхина. Фавориты правителей России



Другие новости и статьи

« «Великие реформы» Александра II, их историческое значение

Звания в армии. Кубики, из которых строится военный организм »

Запись создана: Четверг, 6 Сентябрь 2018 в 10:03 и находится в рубриках Стрелецкое войско.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы