Хазарский поход



Хазарский поход

oboznik.ru - Хазарский поход

Замысел хазарского похода князя Святослава поражает зрелостью и стратегической широтой. В цепи враждебных государств, окружавших Древнюю Русь, было найдено самое слабое звено, изолированное недоброжелательством соседей, разъедаемое внутренней ржавчиной.

О том, что пора сбить хазарский замок с волжских ворот торговли с Востоком, говорили уже давно. Теперь же разгром Хазарского каганата становился для Руси насущной необходимостью. Великое движение киевских князей на окраины славянских земель замедлилось, споткнувшись на вятичском пороге. И не в упрямстве вятичских старейшин заключалась причина: вятичи, населявшие лесистое междуречье Оки и Волги, продолжали платить дань хазарам, и чтобы поставить их под власть стольного Киева, нужно было сначала сбросить с вятичей хазарское ярмо. Дорога в вятичскую землю пролегала через хазарскую столицу Итиль…

Для множества людей, населявших соседствующие с Хазарским каганатом земли, Итиль был жестоким городом.

Сюда их приводили хазары в оковах и на невольничьих рынках продавали, как скот, мусульманским и иудейским купцам.

Сюда на скрипучих двухколесных телегах и в перегруженных, осевших в воду до края бортов судах привозили дани, собранные с подвластных хазарам народов безжалостными тадунами.[15]

Отсюда вырывались хищные ватаги хазарских наездников и, прокравшись по оврагам и долинам степных речек, обрушивались огнем и мечом на беззащитные земледельческие поселения.

Опасность, угрожавшая со стороны Итиля, казалась соседям вечной и неизбывной, и только немногие, самые мудрые, догадывались, что сама Хазария больна, тяжело больна. Награбленное чужое богатство придавало ей пышный блеск, но не исцеляло внутренние недуги. Так порой под драгоценными одеждами знатного человека скрываются неизлечимые язвы…

Потом, после гибели Хазарии, люди станут думать, когда она покатилась к упадку, будут искать причины этого упадка внутри и вне ее.

Может, упадок Хазарии начался в восьмом столетии, когда на нее обрушилось арабское нашествие?

В Хазарию вторглась стодвадцатитысячная армия Мервана, двоюродного брата арабского халифа. Каган, правитель Хазарии, бежал на север, к Уральским горам, а арабская конница устремилась следом за ним, сея смерть и разрушения. Кагану пришлось смириться перед грозной чужеземной силой. Он согласился принять из рук халифа урезанную власть, стал искать утешения в мусульманской религии. А от гнева разоренного завоевателями народа Каган отгородился копьями и мечами наемной гвардии мусульман-арсиев…

Может быть, ослабляющий удар Хазария получила не извне, а изнутри в девятом столетии, когда против кагана-мусульманина из чуждого тюркского рода Ашина подняли мятеж хазарские беки, полновластные хозяева кочевий, родовых войск и стад?

Могучий и честолюбивый бек Обадий тогда объявил себя царем, а Каган из полновластного ранее правителя превратился в почитаемого чернью, но бессильного затворника кирпичного дворца в городе Итиле, в слабую тень былого величия. Царь Обадий насаждал в Хазарии иудейскую веру, которая еще больше разъединила людей и привела к кровопролитной междоусобной войне…

Может быть, именно новая вера сыграла роковую роль в судьбе Хазарии?

Иудаизм — религия работорговцев, ростовщиков и сектантов-фанатиков — подорвала военную мощь Хазарии, основанную на родовом единстве кочевых орд, разрушила международные связи Хазарии с великими христианскими и мусульманскими державами. Религиозная нетерпимость иудеев, вылившаяся в жестокие преследования христиан, оттолкнула от Хазарии даже ее давнего и заинтересованного союзника — Византийскую империю. Восхищенные послания единоверцев — «иерусалимских изгнанников», рассеявшихся по всей Европе, тешил самолюбие хазарских правителей, по не заменяли дружбы и доверия соседей. Эгоистичным и опасным для самой Хазарии было это восхищение далеких единоверцев. Не в силах оказать даже малейшую реальную помощь Хазарии, иудеи других стран использовали сам факт существования этого «остатка Израилева» для самоутверждения, для опровержения неопровергаемого и унижающего упрека: «У каждого народа есть царства, а у вас нет на земле и следа!» Эти иерусалимские «изгнанники» писали: «Когда же мы услышали про хазарского царя, о силе его государства и множестве его войска, мы внезапно обрадовались и подняли голову. А кабы весть о нем усилилась, этим увеличится и наша слава…» Ответные послания хазарского царя, в которых он, не задумываясь над последствиями, объявлял своими владениями давно не принадлежавшие хазарам соседние земли «на четыре месяца пути вокруг», порождали еще большее недоверие к хазарам. Опасная игра, в которую корыстно вовлекали Хазарию зарубежные «единоверцы»…

А может, конец могущества Хазарии наступил позднее, в десятом столетии, когда растаяли, будто весенний снег, огромные хазарские владения, отложились благодатные просторы степей и богатые приморские города?

Сколь много было владений у хазарского Кагана и как мало осталось во второй половине столетия!

Крымские готы перешли под власть Византии, и в приморских городах полуострова стояли гарнизоны византийского императора.

Степи между Волгой и Доном заняли печенеги, разрушили десятки хазарских замков, сожгли сотни селений, и кочевать в степях хазарам стало опасно, как в чужой стране.

С востока хазар теснили азиатские кочевники-гузы. Раскосые всадники на лохматых лошадках уже показывались на левом берегу Волги.

Глухо волновались болгары, данники хазар, еще по осмеливаясь открыто обнажить мечи, но всегда готовые нанести удар в спину своим угнетателям.

Одно за другим отказывались от уплаты дани славянские племена, и теперь только вятичи с неохотой посылали нещедрую дань мехами и медом. Надолго ли?

Владения Хазарии сжимались, как сохнувшая кожа, и в конце концов под властью Кагана остался лишь небольшой треугольник степей между низовьями Волги и Дона да немногие города в предгорьях Северного Кавказа. Жалкие обломки прежнего могущества…

А может, все перечисленное даже не причина упадка Хазарии, а лишь следствие этого упадка? Может, настоящая причина коренилась в другом — в самой сущности этого государства-грабителя, государства-паразита?

Хазария не создавала богатство, а лишь присваивала чужое, не ею созданное. Она кормилась и богатела за счет других народов, изнуряя их данями и разбойничьими набегами.

В городе Итиле пересекались мировые торговые пути, но самим хазарам нечего было предложить иноземным купцам, кроме рабов да белужьего клея. На рынках Итиля продавали болгарских соболей, русских бобров и лисиц, мордовский мед, хорезмийские ткани, персидскую посуду и оружие. Из рук в руки переходили серебряные монеты с непонятными хазарам надписями.

Чужое, все чужое…

Поток иноземных товаров, проходивший через Хазарию, не приносил благосостояния ее народу, оставляя по себе единственный след — торговую десятину в казне царя.

Да полно, можно ли вообще называть Хазарский каганат государством?

Хазария походила на огромную таможенную заставу, перегородившую торговые пути с Запада на Восток, на преступное сообщество сборщиков пошлин и алчных грабителей.

В Хазарии не было внутреннего единства. Люди были разобщены множеством языков и религий. В городе Итиле жили мусульмане, иудеи, христиане, язычники, неизвестно какой веры пришельцы из дальних стран, привлеченные обманчивым блеском богатства, которое текло мимо, не задерживаясь в Хазарии. Люди жили рядом, но не вместе, каждый по своей вере и по своим обычаям. Мусульманские мечети соседствовали с христианскими храмами и иудейскими синагогами, а на окраинах города язычники приносили жертвы своим деревянным и каменным идолам. Даже судьи были разные: отдельно для мусульман, отдельно для иудеев, отдельно для язычников, и судили эти судьи по своим, отдельным, законам. Отдельными были базары, бани, кладбища. Как будто городская стена Итиля замкнула в свое кольцо несколько разных городов, и жители их понимали друг друга не лучше, чем пришельцев из неведомых далей.

А для коренных хазар, кочевников и скотоводов, город Итиль даже не был местом постоянного обитания. С наступлением весны хазары уходили со своими юртами и стадами в степи, на знаменитые Черные земли в долине реки Маныча, а когда там выгорала трава под летним солнцем, кочевали дальше по кругу: с Маныча на Дон, с Дона на Волгу, и так до осени.

Хазары-кочевники покидали Итиль с радостью и с песнями, провожаемые завистливыми взглядами бедняков, которые не имели своего скота и вынуждены были проводить знойное лето в городе. Уходившие в степь презирали остающихся, а те ненавидели уходивших, завидовали им и, задыхаясь в пыльном пекле раскаленных солнцем улиц, призывали несчастья на их головы.

Странный, непонятный, зловещий, пропитанный взаимной ненавистью город… Он был жестоким не только к чужим людям, но и к своим постоянным обитателям…

Что же объединяло жителей Итиля? Что собирало их в войско? Что заставляло безропотно отдавать сборщикам налогов немалую часть достатка? Неужели только мечи и копья наемной гвардии арсиев?

Нет!

Население Хазарии объединяла, кроме не всегда сбывавшейся надежды на свою долю добычи и торговой десятины, слепая, веками взлелеянная вера в божественного Кагана.

Никто не знал его имени, и называли просто — Каган, был ли он молод или убелен сединами.

Мало кто видел его лицо.

Каган жил в постоянном затворничестве в своем кирпичном дворце, равного которому по величине не было здания в Итиле. Только управитель дворца — кендер-каган и лривратник-чаушиар удостаивались чести ежедневно лицезреть божественного Кагана. Даже хазарский царь, предводитель войска и полновластный правитель страны, допускался во дворец Кагана лишь изредка. Остальным людям запрещалось приближаться к высоким дворцовым стенам.

Только три раза в год Каган нарушал свое загадочное уединение. На спокойном белом коне он проезжал по улицам и площадям Итиля, а позади, на расстоянии полета стрелы, ровными рядами следовали гвардейцы-ар-сии в кольчугах и чеканных нагрудниках, в железных шлемах, с копьями и мечами — все десять тысяч арсиев, составлявших наемное войско Хазарии.

Встречные падали ниц в дорожную пыль, закрывали глаза, будто ослепленные солнцем, и пе поднимали головы раньше, чем Каган проедет мимо.

Ужасной была участь тех, кто осмеливался нарушить обычай и кинуть на Кагана хотя бы короткий взгляд. Арсии пронзали дерзких копьями и оставляли лежать у дороги, и никто не смел унести и похоронить их. Выбеленные солнцем кости так и оставались на обочине, и люди осторожно обходили их, ужасаясь дерзости поступка. Как можно осмелиться взглянуть в лицо божественного Кагана?!

Даже после смерти Каган оставался загадочным и неприступным.

Никто не знал, где именно он будет похоронен.

Для мертвого Кагана строили большой дворец за городом. В каждой из двадцати комнат дворца, одинаково обтянутых золотой парчой, рыли по могиле. Самые близкие слуги Кагана вносили тело во дворец и плотно закрывали за собой двери. Спустя некоторое время следом за ними входили молчаливые арсии с широкими секирами в руках и выкидывали за порог, к ногам толпы, отрубленные головы слуг Кагана. Потом люди шли чередой по дворцовым покоям, но могилы были уже зарыты, и никто не знал, в которой из комнат погребен Каган, — все участники погребения были мертвы.

Но сколько бы лет ни прошло, каждый прохожий склонялся в поклоне перед погребальным дворцом Кагана, а всадники слезали с коней и шли пешком, пока дворец не скрывался из глаз…

Люди верили, что Каган и после смерти продолжает беседовать с богами, а живой Каган проводит дни и ночи в благочестивых размышлениях. Только божественная сила Кагана приносит Хазарии благополучие и победы на войне…

Вера в Кагана была требовательной и беспощадной.

Если дела шли хорошо, люди прославляли своего Кагана. Но если на Хазарию обрушивалась засуха или поражение на войне, то знатные люди и чернь собирались огромными толпами к дворцу царя и кричали: «Мы приписываем несчастье Кагану! Божественная сила Кагана ослабла, и он приносит вред! Убейте Кагапа или отдайте нам, мы сами его убьем!»

И Кагана убивали, если царь по какой-либо причине не брал его под защиту…

Нового Кагана всегда выбирали из одной и той же, знатной, но не очень богатой семьи. Хазары считали, что чрезмерно богатый Каган, не привыкший с детства добывать средства к жизни, не будет как следует заботиться о благосостоянии народа.

Рассказывали, что на одном из рынков Итиля можно было увидеть молодого человека, продававшего хлеб, о котором знали, что после смерти нынешнего Кагана он будет избран на его место.

Вновь избранный Каган уединялся с царем и четырьмя знатными хазарскими беками в комнате без окон, с единственной узкой дверью, возле которой стояли арсии с обнаженными мечами. Царь накидывал на шею Кагана шелковую петлю и сдавливал до тех пор, пока тот не начинал задыхаться, теряя сознание. Тогда Кагана спрашивали хором: «Сколько лет ты желаешь царствовать?» Полузадушенный Каган называл то или иное число лет, и только после этого его усаживали на золотой трон с балдахином, воздавая высочайшие почести.

Если Каган не умирал к назначенному им самим сроку, то его убивали, ссылаясь на его же собственную божественную волю. Если Каган называл непомерно большое число лет, его все равно убивали по достижении сорокалетнего возраста. Хазары считали, что с годами ум Кагана ослабевает, рассудок расстраивается, божественная сила становится меньше, и Каган уже не может приносить пользу.

Да, Итиль был жестоким городом…

Как понять подобное сочетание безмерного великолепия и бессилия? Слепой веры и безжалостности? Как объяснить соединение, казалось бы, несоединимого? Как отыскать кончик нити в тугом клубке противоречий, чтобы распутать клубок?

Никто из хазарских правителей не пытался ответить на эти вопросы. Противоречия накапливались столетиями, к ним привыкли, и уже никого не удивляло, что Кагана, перед которым вчера преклонялись, сегодня выбрасывали на растерзание толпы. Так было всегда, сколько помнили люди, а значит, так и должно быть. Новизна страшила. Воспоминания о былом могуществе Хазарии успокаивали и подогревали высокомерную гордость.

Время тянулось с удручающим однообразием.

А может быть, правители даже не понимали, что Хазария, подобно своему Кагану, задыхается в шелковой петле-удавке, и потому не пытались ничего изменить?

Тем более никто из них не предугадывал, что над ними уже поднимается карающий меч, что приближается последний год Хазарского каганата…

2

Хазарский поход князя Святослава ничем не напоминал прежние дерзкие рейды руссов за добычей и пленниками. Святослав подбирался к границам Хазарии исподволь, закрепляя каждый пройденный шаг, собирая союзников, чтобы до вторжения окружить хазар кольцом враждебных им племен и народов. Не удалым предводителем конной дружины, но мудрым и дальновидным полководцем предстает молодой киевский князь перед изумленными современниками и потомками.

Князь Святослав начал с завоевания земли вятичей, через которую проходил водный путь к столице Хазарии — городу Итилю. Летописный текст о походе на вятичей в 964 году предельно краток и не совсем понятен: «…пошел Святослав на Оку-реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал им: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам…»

Как все просто выглядит: пришел и спросил!

В действительности же дело обстояло, думается, значительно сложнее. Земля вятичей была огромна и покрыта великими лесами. Сами вятичи не знали, до каких пределов тянется их земля, как не знали и того, сколько вятичских племен и родов проживает в необозримых лесах. С какими вятичами мог разговаривать князь Святослав, где он их нашел? Ясно одно: это были старейшины, имевшие право говорить от имени своего народа. Но как сумел собрать их князь Святослав для переговоров?

Пожалуй, это могло быть так…

Войско киевского князя плыло в ладьях по Оке, великой реке вятичей. По берегам тянулись нескончаемые леса. Медно-красные сосны стояли над песчаными обрывами, как воины в строю. Ветер раскачивал ветви, швырял в светлую окскую воду колючие шишки. Из леса выходили на водопой медведи. Вытягивая лобастые головы, медведи смотрели на ладьи и прятались в прибрежных кустах, испуганные ревом боевых труб и плеском множества весел. Кабаны взрывали землю под столетними дубами. Проносились над водой громкоголосые птичьи стаи. В тихих омутах плескалась богатырская рыба сом.

Вятичская земля щедро являла свои богатства, обилие зверя, птицы и рыбы. Не видно было только обитателей ее, многочисленного и воинственного племени вятичей. Редкие прибрежные деревни оказывались покинутыми. Челноки рыбных ловцов спрятаны в оврагах под кучами веток. Дороги и тропы перегорожены завалами. Видно, вятичи не ждали добра от чужого войска и загодя схоронились в лесных чащобах.

Впереди больших воинских ладей князя Святослава скользили по воде сторожевые челны. Они крались возле берегов, заворачивали в устья малых рек, высаживали ратников возле покинутых деревень. Ратники забирались на высокие деревья и подолгу обозревали окрестности. Они всюду искали вятичей, но те будто растворились в своих лесах.

Возвращаясь к ладье Святослава, ратники виновато разводили руками:

— Никого нет, княже!

Святослав недовольно хмурил брови. Начало похода вызывало тревогу. Высоко поднятый меч пока что рассекает пустоту. Как победить врага, если он уклоняется от встречи? Где вятичи?

И князь снова и снова посылал вперед сторожевые ладьи с самыми опытными воинами:

— Возьмите пленников! Выведайте, где прячутся старейшины!

Но поиски были бесплодными.

Ночами, собираясь вокруг костров и прислушиваясь к таинственным шорохам леса, дружинники Святослава шептались о неуловимых лесных жителях, которые будто бы способны превращаться в зверей. «Может, медведи, которые выходили к реке, и были заколдованными вятичами? Нужно принести жертвы Перуну, чтобы он расколдовал вятичей и отдал нам в руки…»

Выход подсказал воевода Свенельд, который когда-то возвращался по этой реке из хвалынского похода и уже встречался с вятичами. Вятичи без сожаления покидают свои убогие жилища, но есть у них священные для многих родов места — капища, где стоят деревянные идолы. Жители здешних лесов весьма почитают идолов и не отдадут их без боя. Нужно высадиться с конной дружиной и углубиться в лес, чтобы найти такое капище. А когда вятичи соберутся к капищу, чтобы защитить своих идолов, наверняка представится возможность поговорить с их старейшинами…

— Ас дружиной меня пошли, княже, или какого-нибудь другого воеводу, — закончил Свенельд. — Так будет ладно.

— Сам пойду с дружиной в лес, — решил Святослав.
Воевода склонил голову, повинуясь княжеской воле…
Но ладьи плыли и плыли сквозь леса, а драгоценная награда — шейная серебряная гривна, обещанная тому, кто найдет большую дорогу в глубь леса, по-прежнему покоилась в ларце. На прибрежных лужайках мирно зеленела не примятая копытами и колесами трава.
Воины на сторожевых ладьях не подозревали, что на всем протяжении пути их сопровождают зоркие глаза вятичских охотников, что далеко впереди судового каравана разносятся вести об опасности. Невидимые и неслышные, вятичи скользили как тени от дерева к дереву, ныряли в овраги, спрямляли изгибы реки через лесные чащи и неизменно оказывались в голове судового каравана.
Многое смогли высмотреть вятичи, но многого так и не поняли до конца.
Движение судовой рати князя Святослава было грозным и величественным. Ладьи заполнили речной простор от берега до берега. Блестело на солнце железо доспехов. Колыхались на ветру разноцветные стяги. Бесчисленные весла вспенивали речную воду, и волны бились в берега, как во время бури.
Вечером ладьи причаливали к берегу, вонзаясь острыми носами во влажный песок. Для ночлега воеводы Святослава выбирали место, прикрытое от внезапного нападения оврагами и лесными чащобами.
Вятичи издали смотрели, как копошатся на прибрежном лугу воины Святослава. В их движении, казавшемся беспорядочным, не сразу удавалось уловить какой-то скрытый, не до конца понятный смысл.
Вот от толпы отделились воины с длинными копьями, растянулись цепью вокруг стана, будто оградив его живым частоколом. Конные заставы выехали к недалекому лесу. Взметнулись стяги на длинных шестах. Толпа возле стягов была гуще, чем в других местах. Задымились, запылали костры.
Воины неторопливо ходили между кострами, проносили на плечах ободранные туши кабанов и баранов, снимали и складывали на землю доспехи. Свои длинные копья они вонзали древками в землю, и луг становился похожим на колючее жнивье.
Однако, как ни старались вятичи угадать, где остановился сам князь, им это не удавалось. В воинском стане не было нарядных шатров, в которых обычно ночевали знатные люди. Все воины без различия укладывались спать на звериные шкуры или попоны, а под головы подкладывали седла. Не видно было котлов для приготовления пищи. Воины разрубали мясо широкими ножами, нанизывали на прутья и жарили над углями, каждый для себя. Даже по одежде невозможно было разобрать, кто из них князь, кто воевода, а кто простой ратник. Под кольчугами у всех оказались длинные белые рубахи, на ногах — кожаные сапоги. И оружие было одинаковое: боевые топоры-секиры, копья с железными наконечниками, луки из упругих турьих рогов, кое у кого мечи, тяжелые медные булавы. Бесполезно было искать князя среди одинаково одетых и одинаково вооруженных воинов. Любой из них мог оказаться князем!
В этой подчеркнутой одинаковости войска было что-то необычное и грозное. Будто некое сказочное боевое братство, о котором слагали былины старики…
И вятичи сообщали своим старейшинам, что воинов в войске Святослава больше, чем деревьев в лесу, что все воины одеты в железные рубахи, но князя не различишь между ними, а потому не в кого было пустить заветную черную стрелу, предназначенную для самого опасного врага…
Проторенную дорогу, уводившую в глубь леса, нашел десятник из дружины Свенельда. Следы копыт и глубокие борозды от волокуш были еще свежими. Значит, совсем недавно по этой дороге ездили многие люди и перевозили тяжести.
Многочисленная конная дружина углубилась в лес. Впереди гарцевал на гнедом коне осчастливленный наградой десятник; витая серебряная гривна негромко постукивала по кольчуге.
Князь Святослав торопил воинов. Вятичей необходимо застать врасплох, чтобы они не успели спрятаться в лесу. А в том, что проторенная дорога вела к населенным местам, сомнений не было.
Вековые сосны вплотную придвинулись к дороге. Всадники ехали как по дну глубокого оврага. Стало сумрачно, сыро, тревожно. Кое-кто из молодых дружинников уже начал с опаской поглядывать по сторонам: недоброе место, тесное…
Но Святослав был спокоен. Древлянские леса не чета вятичским, здесь хоть сухо, а там болота да трясины. А древлянские леса он уже проходил с дружиной насквозь, и не благодатным летом, а в осеннюю мокреть…
Дорога резко повернула, огибая возвышенность, и вдруг исчезла под завалом из сосновых стволов. Ветви деревьев угрожающе растопырились: колючие, непреодолимые на первый взгляд…
И в этом не было ничего неожиданного для Святослава. Лесные жители всегда отгораживаются завалами. Поэтому дружинники везли с собой железные крючья, веревки, подсечные топоры. Они без команды спешились, кинулись на завал, как на штурм вражеской крепости.
Крики, скрежет железа, треск ломающихся ветвей, глухие удары падавших на землю сосновых стволов…
Очень скоро через разбросанный завал перебрались первые всадники.
Потом встретился еще один завал, но уже не такой крепкий. Видно, складывали его вятичи наспех, подрубая лишь деревья, которые стояли возле самой дороги. Деревья лежали в завале не острыми вершинами вперед, а беспорядочно, как попало. Через такой завал продраться было нетрудно, и он почти не задержал дружину.
Впереди посветлело. Дружинники заторопили коней, оживились: конец леса близко! Но возле опушки их подстерегал еще один завал. К нему подъехали без опаски. Если вятичи отдали без боя завалы в глубине леса, то зачем им устраивать засаду здесь, возле редких деревьев?
Звон тетивы, похожий на мгновенно оборвавшееся жужжанье шмеля, был неожиданным и, как все неожиданное, пугающим. Длинная черная стрела, неизвестно откуда прилетевшая, вонзилась в горло десятника; кровь брызнула на витую серебряную гривну. Десятник без стона выпал из седла.
А вокруг снова была тишина, и не слышно было ни торжествующих криков врагов, ни топота убегавших ног, ни шороха в придорожных кустах — один безмолвный лес, и нельзя было понять, кем пущена стрела, поразившая десятника.
Дружинники осыпали завал стрелами, кинулись, выставив копья, в стороны от дороги. Остроконечные шлемы замелькали между деревьями, удаляясь.
К распростертому на земле десятнику подъехал князь Святослав, молча снял шлем. Ему подали стрелу — тяжелую, с черным древком и черным оперением, по зазубренному наконечнику красными бусинками скатывались капли крови.
Князь протянул стрелу Свенельду:
— Глянь-ка, воевода! Видишь зарубки на древке? Точно бы круг вырезан, а рядом косой крестик. Меченая стрела! Сбереги стрелу — по ней будем искать с вятичей дикую виру…[16]
За последним завалом открылась широкая и светлая поляна, круглая, как чаша, окаймленная со всех сторон синеватой гребенкой леса. Среди сочной луговой зелени чернели полоски пашни. Причудливо петляла речка, заросшая кустами ивняка.
За кустами дружинники не сразу заметили вятичскую деревню. И без того невысокие избы были врыты в землю до половины срубов, плоские кровли амбаров и скотных дворов едва поднимались над зарослями репейника, и казалось, будто деревенька пугливо прижимается к земле. Только изба, стоявшая на отшибе, была повыше, и ее окружал частокол из заостренных воинов. В таких избах у вятичей жили молодые воины, отлученные от семей до наступления совершеннолетия.
Сотня дружинников на гнедых конях с гиканьем и свистом понеслась к деревне. Но деревня встретила чужих всадников распахнутыми дверями покинутых изб и нежилой тишиной.
Неужели опять неудача?
Бешено нахлестывая коня, к Святославу подлетел сотник Свень, выкрикнул торжествующе:
— Княже, там идолы! Капище!
На пологом холме за деревней, возле рощи прямых, удивительно красивых берез, высился могучий дубовый столб, потемневший от времени и непогоды; венчался он подобием человеческой головы, грубо вытесанной топором. Земля перед большим идолом была обильно полита кровью жертвенных животных, почернела и запеклась, как кострище. Рядом стояли идолы поменьше, тоже темные, щелястые, зловещие. А вокруг торчали из земли вышкуренные березовые жерди, похожие на огромные голые кости, и на них белели черепа животных: быков, баранов, коз. Только медвежьих и кабаньих черепов не было на ограде капища. Лесных зверей вятичи почитали наравне с идолами, а вылепленными из глины медвежьими лапами даже украшали свои жилища.
Ни один дружинник не ступил на священную для вятичей землю капища. Так приказал князь Святослав. Нельзя обижать чужих богов. Чужие боги могут жестоко отомстить дерзким пришельцам за обиду. Да и вятичи не простят, если дружинники нанесут какой-нибудь ущерб их святыне. А Святослав надеялся сойтись с вятичскими старейшинами на мире, а не на войне. Хоть и далеко земля вятичей от Киева, но люди в ней не совсем чужие, одного с остальными славянами языка и племени. Да и не ради покорения вятичей задуман поход — цель его дальше и величественнее. Хазария! Вот что неотступно владело думами князя Святослава, определяло его поступки. Сейчас князю Святославу нужны были мирные вятичи, способные пополнить его дружины воями и надежно подпереть с тыла двинувшееся к Итилю войско. Поэтому, показав вятичам грозный меч, нужно поскорее сменить его на зеленую ветку мира…
Деревню князь Святослав тоже не велел разорять, выбрал место для своего стана в отдалении от нее, на зеленом лугу.
Обычно в чужой земле воинский стан огораживался со всех сторон составленными рядом обозными телегами, но на этот раз дружина шла налегке, без обо за, и Святослав велел окопать стан рвом, а по краю рва поставить легкий частокол. К вечеру маленькая крепость была готова. Дружинники загнали за частокол коней, подняли перекидные мостики. Костров не зажигали. Тихо было в стане. Лишь копья сторожевых ратников покачивались над частоколом.
Ночь прошла спокойно. Но перед утром сторожевым ратникам почудилось какое-то шевеленье за рвом. Там скользили неясные тени, слышались порой приглушенные голоса, негромкое звяканье железа.
Разбудили князя Святослава. Он перегнулся через частокол, долго всматривался в предрассветную туманную мглу, прислушивался и наконец, угадав в поле множество людей, удовлетворенно улыбнулся: вятичи все-таки собрались к капищу!
3
Коршуны кружились над поляной, едва шевеля кончиками крыльев, и в их неторопливом полете было ожидание. Когда собиралось вместе столько людей, после них всегда оставалось много еды…
Коршуны ждали, ждали своего часа…
С высоты птичьего полета на поляне были отчетливо видны два огромных кольца, одно внутри другого. То, что поменьше, отливало сизым блеском железа, казалось мертво-застывшим, туго напружинившимся; это за рвом, желтевшим свежим песком, изготовилась к бою окольчуженная дружина князя Святослава. Другое кольцо — внешнее — колыхалось множеством простоволосых голов и лохматых шапок вятичей, щетиной копий, бурокрасными пятнами щитов, сплетенных из ивовых прутьев; большое кольцо то сжималось, то разбухало вширь, будто мутный речной прибой, готовый захлестнуть островок воинского стана. Множество вятичских воинов из ближних и дальних деревень сошлись к капищу по призыву старейшин, чтобы прогнать незваных пришельцев или умертвить их. Боги, столько раз помогавшие вятичам на войне и на охоте, теперь сами нуждались в защите…
В первых рядах вятичского войска стояли признанные силачи и храбрецы, дерзко подставлявшие стрелам свои голые груди. Всю их одежду составляли холщовые штаны, туго перетянутые ремнями и заправленные в сапоги, а оружие — широкие топоры-секиры, такие тяжелые, что сражаться ими приходилось двумя руками. Зато страшными были удары вятичских боевых секир: они рассекали даже крепкие железные доспехи и раскалывали шлемы, как глиняные горшки. Воины-копьеносцы составили вплотную большие щиты, а за ними толпились лучники и метатели дротиков — молодые воины, для которых сражение будет первым.
Вятичское войско казалось грозным и непобедимым, но князь Святослав был спокоен. Он знал, что вятичи не умеют воевать строем, что кольчуги и панцири имеют лишь немногие старейшины, а потому конные дружины могут разрубить их беспорядочную, уязвимую в рукопашном бою толпу, как железный клинок разрубает ковригу хлеба.
Князь Святослав смотрел сейчас на вятичей не с опаской или враждебностью, но с восхищеньем храбростью полуголых силачей, готовых на смерть и дерзко показывавших эту готовность. Он думал, какими славными воинами станут вятичи, если одеть их в железные доспехи, если дать им в руки крепкие дружинные щиты, если сомкнуть в спаянный ратный строй. Не врагов видел перед собой князь Святослав, но воинов будущей непобедимой русской рати, которую он поведет за собой в дальние походы. Нужен мир с вятичами, только мир!..
По своим прежним походам князь Святослав отлично знал ратные обычаи лесных жителей. Начиная битву, они устрашающе кричали, делая вид, что собираются напасть, а на самом деле лишь запугивая врага. Но если враг оставался твердым, они сами обращались в притворное бегство, заманивая в засады. Важно было сохранять спокойствие и не поддаваться на хитрости.
Вот и сейчас вятичи испустили оглушительный вопль, разом кинулись вперед… и остановились. Снова закричали все вместе, пробежали несколько шагов и снова остановились.
— Мыслю, на приступ вятичи не пойдут! — сказал Святослав воеводе Свенельду и медленно вложил меч в ножны. — Пожалуй, пора говорить со старейшинами…
Протяжно, успокаивающе пропела труба в стане князя Святослава. Дружинники опустили копья. С легким стуком через ров упал перекидной мостик. Сын воеводы Свенельда — Лют Свенельдич — вышел в поле с зеленой березовой веткой в руке — знаком мира.
Лют Свенельдич шел под тысячами настороженных взглядов, мягко ступая сапогами по луговой траве, весь облитый железом доспехов, но без меча у пояса. Смуглое лицо Люта было строгим и торжественным, движения неторопливыми и величественными. Горячая степная кровь, унаследованная Лютом от матери-венгерки, выдавала себя лишь нетерпеливым блеском черных глаз да пятнами румянца на смуглых щеках. Будто два мира сошлись в посланце князя Святослава: спокойная непоколебимость русских лесов и лихая необузданность степного ветра. Но в ту минуту лихость смирилась перед спокойствием…
Вятичи пятились, расходясь в стороны и освобождая дорогу к кучке седобородых старцев в длинных белых плащах — старейшинам вятичских родов.
Старейшины стояли, одинаково опираясь на посохи, и молча смотрели на Люта. В глазах старейшин не было страха или тревоги, только гордая уверенность.
Лют положил к ногам старейшин березовую ветку.
Повинуясь едва заметному жесту одного из старейшин, молодой вятичский воин бережно поднял ветку с земли. Лют облегченно вздохнул: вятичи были согласны говорить о мире…
А рабы князя Святослава уже расстелили на поляне большой пестрый ковер, положили на одном краю ковра несколько полосатых подушек, а на другом — дружинное седло, окованное серебром. Боязливо оглядываясь на молчаливые ряды вятичей, рабы отбежали прочь, и почти сразу же на перекидной мостик ступил князь Святослав.
Князь был пешим, без доспехов, но два дружинника вели следом княжеского коня; боевой меч Святослава был привязан к седлу. Рядом с князем, отставая на полшага, шел воевода Свенельд. Серебряная цепь на шее воеводы постукивала по железу панциря, на левой руке покачивался овальный красный щит с медной бляхой посередине, рука в железной рукавице поддерживала ножны длинного прямого меча, за пояс заткнута тяжелая медная булава, на высоком шлеме подрагивали в такт шагам разноцветные перья. Воевода Свенельд как бы олицетворял собой грозную мощь дружинного войска, и рядом с ним простая белая рубаха князя выглядела подчеркнуто мирно и скромно.
Князь Святослав опустился на седло, заскрипевшее под его тяжестью. Свенельд встал за его спиной, держа на вытянутых вперед руках княжеский меч.
Подошли вятичские старейшины и, повинуясь приглашающему жесту князя, смирно присели на подушки. Они были без оружия, но длинные посохи, положенные на ковер у их ног, хищно поблескивали острыми железными наконечниками.
Ближе других к князю сидел, положив узловатые худые руки на колени, старик со светлыми, почти белыми глазами. Точно такие же глаза Святослав видел когда-то у древнего старца гусляра; люди говорили, что тот гусляр начинает вторую сотню лет земной жизни. Сколько же лет прожил старый вятич, если время обесцветило его глаза? Скольких видел правителей, требовавших покорности и дани, как сейчас собирался сделать он, Святослав?
Старец первым начал разговор, а остальные старейшины почтительно внимали его словам, согласно покачивая бородами:
— Моя имя Смед. Я старейшина рода, на земле которого ты сидишь. Вятичи спрашивают: зачем ты привел столько воинов в железных рубахах? С миром пришел или с войной? Отвечай, пока не пролилась кровь!
Святослав вытащил из-за голенища черную стрелу и кинул ее вятичскому старейшине. Кстати, очень кстати оказалась эта стрела! Безрассудный выстрел неизвестного вятичского воина позволял князю выступить обвинителем, а старейшины должны оправдываться. А кто оправдывается, тот всегда слабее…
— Кровь уже пролилась! — сурово начал князь, — Этой стрелой убили храброго воина из моей дружины. Кровь требует отмщения!
Старейшина Смед, кряхтя, нагнулся, поднял с ковра черную стрелу, задержал взгляд на метке. Лицо его потускнело, тонкие сухие губы горестно задрожали. Видно, старейшина узнал на стреле свой родовой знак…
— Кровь твоего воина не останется без искупления, — с усилием произнес он. — Но ты, княже, еще не ответил…
— Кому вы, вятичи, даете дань? — прервал старца Святослав.
— Хазарам, — помедлив, ответил старец. — Хазарам, которые приходят с Волги.
— Разве хазары ваши старшие родичи? Может, у вятичей много лишних мехов? — напористо спрашивал Святослав. — Или меда? Или зерна? Или серебра, чтобы всем этим наделять людей чужого племени?
«— Когда приходят за данью, о желании не спрашивают…
— Выслушай тогда древнее сказание и уразумей его смысл, — неожиданно сказал Святослав и поведал вятичскому старейшине услышанное когда-то от матери сказание о хазарской дани, о находчивости полян, вручивших хазарам вместо дани обоюдоострые мечи, и о пророчестве хазарских старцев, предсказавших своему князю, что поляне никому не будут платить дани, но сами станут собирать дань с иных народов…
— Смысл сказания нам понятен, — произнес после долгого молчания старейшина. — Дань берут мечом, меч же освобождает от дани — вот что ты хотел сказать, княже. Но у вятичей мало мечей, и живут они каждый своим родом, разъединенно. Хазары же приходят нежданно, и если не дать им ничего, то вырезают один род, потом другой, потом многие роды, пока остальные не придут к ним с данью. Не для вятичей твое сказание, а для тех племен, которые собраны в одну горсть…
— Ты сам ответил, старец, зачем я пришел в землю вятичей! — воскликнул Святослав, вскакивая на ноги; следом за ним поднялись с подушек старейшины. — Я пришел, чтобы собрать вятичей в одну горсть! И не в горсть даже — в крепкий кулак! Разящий, всесокрушающий! Не другом я пришел и не недругом — господином! Настало время вятичам склониться под руку Киева. Тогда я скажу, что между нами мир на вечные времена!
Вятичи с глубоким вниманием слушали короткие, резкие, будто рубленые фразы. Для них не было неожиданным требование князя Святослава подчиниться власти Киева. Давно уже к этому шло. Необъятная держава киевских князей надвигалась на их земли, обтекая полукольцом подвластные Киеву племена. Хазары не были больше заслоном от этого непреодолимого движения. Хазарские конные отряды, приходившие к вятичам за данью и пленниками, казались ничтожными песчинками, которые бесследно сдует ветер войны. Да и тяжко хазарское ярмо. Тяжко и обидно, потому что хазары привыкли смотреть на вятичей как на рабов, а не как на свободных охотников. Иная у хазар была жизнь, иной язык, иные боги, иные меры добра и зла. Чужаками были хазары в вятичской земле, но чтобы навсегда изгнать их, у вятичей не находилось силы…
Все это так, но легко ли решиться? С проезжей дороги свернуть на боковую тропу, и то подумаешь… А тут речь идет о всей будущей жизни…
Смущала и резкость князя, его недвусмысленная властность. Сразу господином себя объявил… Если нынче так говорит, что дальше-то будет? Старейшины привыкли управлять родами по своей воле, безраздельно. Да и будет ли киевский князь надежной защитой от хазар? До Киева далеко, а до Волги рукой подать, дороги у хазар проторенные…
Пошептавшись между собой, старейшины начали расспрашивать князя Святослава, и за каждым их вопросом чувствовалось опасливое недоверие.
— Назвать тебя господином легко, — задумчиво говорил Смед. — Но мы не свободны в выборе, ибо подчиняемся хазарам с давних времен. Не случится ли так, что ты с войском уйдешь, а хазары придут и покарают нас, и возьмут дань вдвойне?
— Забота князя оборонять людей своих! — твердо отвечал Святослав. — Останусь зимовать в земле вятичей и буду ей крепким щитом, а по весне пойду воевать Хазарию.
— Сохранишь ли обычаи наши, ибо привыкли вятичи жить по своим обычаям, со своими богами и со своими старейшинами?
И на это был согласен князь Святослав. Пусть старейшины сидят в своих родах, как сидели до сего дня. Лишь молодые вятичские воины, которые придут в княжескую дружину, будут под властью князя.
И снова совещались между собой старейшины, а остальные вятичи стояли в напряженном молчании на поляне, сжимая копья и топоры. Солнце уже стояло прямо над головой, и разочарованные коршуны устали ждать сечи…
Наконец старейшина Смед шагнул к князю, поклонился и торжественно произнес:
— Будь гостем в земле вятичей и господином!
— Будь господином! — повторили остальные старейшины.
Радостные крики разнеслись над поляной: «Мир! Мир!»
Вятичи складывали оружие на землю, приветственно размахивали руками.
Мир!
Из стана выезжали на поляну дружинники князя Святослава; мечи их покоились в ножнах, в руках — зеленые березовые ветки. Ликующе, празднично ревели трубы.
Мир!
Вятичи протягивали дружинникам деревянные ковши с медом, круглые хлебы, куски вяленой дичины. Проворные княжеские рабы оделяли вятичских старейшин чашами вина.
Князь Святослав пригубил чашу и передал старейшине Смеду:
— Пусть будет между нами добрый мир!
…Так была одержана Святославом первая победа хазарского похода — бескровная битва за землю вятичей…
4
Князь Святослав и думать забыл о черной стреле — не до того было. Шутка ли: целая земля, многолюдная и обширная, становилась под его руку!
Из глухих заокских лесов, с неведомых доселе Святославу вятичских рек Цны, Колпи, Унжи и иных многих приходили старейшины с данью и клятвами верности. Всех нужно было принять честью, обласкать, условиться о числе воинов, которые пойдут с князем в весенний поход. И свои воеводы отъезжали с ратями в разные концы Вятичской земли, и каждому воеводе нужно было сказать, куда идти и как вершить дела.
Заботы, заботы без конца… Как не хватало Святославу матери — княгини Ольги… Может быть, только теперь он впервые понял, какой груз она снимала с его плеч, освобождая от повседневных княжеских дел… Но княгиня Ольга осталась в Киеве, и нельзя было позвать ее, потому что негоже оставлять княжество без твердой власти… Крепкое княжество надежно охраняет спину войска, питает его живыми соками, а потому — глубокий поклон княгине Ольге!..
Но не только нескончаемые заботы тяготили князя Святослава. Он был теперь на виду у всех, и люди внимательно приглядывались к нему, решая для себя, какой он правитель. Если в Киеве, в тесном дружинном кругу, князь Святослав допускал вольности, держался с мужами как равный, давал волю радости или гневу, то теперь его окружали незнакомые, настороженные люди, и приходилось постоянно думать, как воспримут они те или иные его слова и поступки. Без доверия к предводителю мертва душа войска. Князя должны не только бояться, но и любить, восхищаться им, передавать из уст в уста слова о его справедливости, мудрости, нелицеприятной доброте. И не столь уж важно, правда это будет или красивый вымысел. Добрая слава должна опережать дела правителя…
Поэтому князь Святослав обрадовался, когда к нему пришел местный старейшина Смед и многозначительно сказал, что выполнил обещанное. Представлялся случай показать людям справедливость и доброту князя…
Два угрюмых вятичских воина вволокли в избу юношу в длинной белой рубахе, простоволосого и босого. Руки юноши были связаны за спиной сыромятным ремешком.
— Сей отрок из нашего рода, — пояснил старейшина. — Я обещал найти человека, который убил твоего воина. Это он. Род выдает его головой за смертоубийство…
Князь Святослав, Свенельд и телохранители-гридни с любопытством разглядывали молодого вятича, а тот, чувствуя недоброжелательные взгляды, держался подчеркнуто прямо и гордо. Глаза у юноши были синие-синие — совсем такие, как у самого Святослава, и в них не было заметно страха, только тоскливая безнадежность. Видимо, юноша примирился со своей горькой участью и был готов без мольбы принять любой, самый жестокий приговор. Раз род отдал его князю, значит, он виноват…
Святославу молодой вятич понравился.
Князь вообще любил смелых людей и прощал за смелость многое. А тут еще, кроме мимолетного расположения к юноше, примешивался дальновидный расчет. Он, киевский князь, имел возможность показать себя вятичам не только грозным, но и милосердным. Князю не к лицу быть излишне жестоким к людям, которые покорны ему. Жестокость порождает неверность, а разумная доброта — благодарность и ревность к княжеской службе. Однако, подумав так и заранее решив помиловать молодого вятича, князь Святослав все-таки спросил его с подчеркнутой суровостью в голосе:
— Верно ли, что ты убил воина?
Юноша молча кивнул головой.
Старейшина Смед торопливо пояснил, снимая вину с остальных своих сородичей:
— Он это, он! На роде вины нет, только на нем! Род не поручал ему проливать кровь, но только следовать за твоим войском в отдалении!
— Зачем же ты пустил стрелу? — спросил Святослав.
Юноша разлепил плотно сжатые губы, проговорил хрипло, с усилием:
— Твое войско шло к капищу… Лесные завалы не задержали войско… Я хотел убить воеводу или другого знатного человека, чтобы войско остановилось…
— Но ты убил простого десятника!
— Я видел на нем серебряную гривну! — упрямо возразил молодой вятич. — Серебро носят на груди только знатные люди. И ехал он впереди всех!
Святослав вспомнил, как радовался десятник, получая награду — серебряную гривну, погубившую его спустя несколько часов; вспомнил и нахмурился.
Тяжелое молчание повисло в избе. Гридни двинулись к молодому вятичу, чтобы схватить его по первому знаку. Но Святослав остановил их, заговорил медленно, словно взвешивая на весах справедливости каждое слово, будто еще сомневаясь, на что решиться:
— Кровь за кровь… Есть такой древний обычай… Но и другой обычай есть, столь же древний: жизнь за жизнь… К которому обычаю склониться? Кровь за кровь или жизнь за жизнь?
Люди слушали, затаив дыхание и стараясь угадать, чем закончит князь свою речь-раздумье. Кровь на лесной дороге была уже прошлым. А в настоящем и будущем вятичи рядом, в одном воинском строю. Людям были понятны сомнения князя, и Святослав чувствовал это понимание и внутренне торжествовал.
Веско и стройно укладывались в округленные фразы княжеские слова:
— Отрок пролил кровь до объявления мира. Он не знал, с чем идет войско в его землю — с войной ля, с миром ли. Оттого вина его вполовину меньше…
Воевода Свенельд кивнул, соглашаясь:
— Да, то было до мира.
— Мне не нужна кровь этого отрока, старейшина! — решительно закончил Святослав, поворачиваясь к Смеду. — Он должен заменить павшего воина, заняв его место в дружинном строю! Да, да! Пусть будет так: жизнь за жизнь! Это будет справедливо!
— Это справедливо! — обрадованно поддержал Смед, развязывая узлы на руках юноши. И добавил строго: — Отрок Алк! Служи князю верно, как служил своему роду!..
Вечером Алк уже стоял в карауле возле самого леса. И никто не приглядывал за ним. Лес был рядом, шагни за дерево и исчезни!
Но крепче сыромятных ремней связало юношу доверие новых товарищей-дружинников, обласкавших его и принявших в свою дружинную семью, и он чувствовал, что не сможет обмануть это доверие, что существуют узы не менее прочные, чем прежние, родовые, а имя этим узам — дружина…
Перед утром мимо Алка проехал на коне Святослав. Князь кивнул юноше приветливо, но равнодушно, как будто не было ничего удивительного в том, что вчерашний враг сторожит воинский стан в кольчуге дружинника.
А может, действительно нечему было удивляться?
Судьба вятичского юноши Алка просто повторила судьбы тысяч и тысяч славянских воинов, втянутых в исторически неизбежное движение. Воины из многих славянских племен — поляне и северяне, древляне и радимичи, кривичи и дреговичи, уличи и тиверцы — приходили на службу к киевскому князю и, поварившись в дружинном котле, забывали род свой и родовые обычаи. И не так уж было важно, что внутри самой дружины еще сохранялась видимость родовых связей, что каждый дружинник выбирал себе побратима[17] и скреплял побратимство древними обрядами. В старом сосуде было уже новое молодое вино. Общим большим родом для дружинников князя Святослава стала вся Русь!
Величие Святослава, объяснение его громких побед заключалось в том, что князь не пытался обогнать свое время, но и не отставал от него. В дружине он нашел естественную форму военной организации, способную привлечь на княжескую службу самые разнородные общественные элементы, объединить их под властью киевского князя, используя живучие и достаточно крепкие родовые связи или видимость этих связей, еще цепко державших сознание людей.
В обиходе князь Святослав был доступен и прост. Ел из дружинного котла, а в походах довольствовался, как остальные воины, куском поджаренного на углях мяса. Одевался в простую белую рубаху. Голову часто оставлял непокрытой. Любил ходить босиком по утренней росистой траве и громко свистел, подзывая коня. Дружинников называл по именам, будто добрых товарищей. Одобряя отличившегося, с размаху хлопал ладонью по плечу и весело смеялся, если тот не мог удержаться на ногах от этой могучей ласки. Вечерами подолгу сидел с дружинниками у костра и слушал песни гусляров о подвигах предков.
Непосвященным могло показаться, что князь ничем не выделяется из дружины, что он даже не повелитель, а лишь уважаемый старший брат в общем дружинном братстве, плоть от плоти его. Но это только казалось…
Когда Святослав сдвигал брови и хмурился, сразу замолкали вольные голоса. Отмеченные почетными боевыми шрамами мужи боязливо пятились, не смея поднять глаз, и будто невидимая стена отделяла людей от князя.
Святослав умел быть крутым и даже жестоким. Однажды к нему пришли вятичские старейшины — жаловаться на боярина Асмуда. Асмуд набирал воинов в деревнях, но молодые охотники по совету старцев спрятались в лесные убежища. Их искали долго, но все-таки нашли, и Асмуд приказал казнить беглецов. «Они трусы, если боятся войны, — объявил он старейшинам. — Трусы не нужны нм родичам, ни князю Святославу!»
Князь Святослав с позором прогнал жалобщиков. «Пусть ваши роды соберут новых воинов — столько, сколько сказано, — напутствовал князь. — А если не найдете храбрецов, желающих идти на войну, я прикажу убить всех мужчин, а женщин и детей продать в рабство хазарским купцам. Род, неспособный воспитать храбрых воинов, должен исчезнуть!»
Многие ужаснулись тогда словам князя. По вятичской земле поползли слухи о жестокости Святослава, и осуждали его вятичи. Но воинов старейшины стали присылать без задержки…
Однако, карая ослушников и наводя ужас на врагов, князь сам не терпел бессмысленно жестоких людей. Рассказывали, будто Святослав с позором изгнал из дружины варяга Веремуда, истязавшего своего коня. «Кто по злобе мучит коня, тот недостоин садиться в воинское седло! — сказал тогда Святослав. — Кто сегодня без вины обидит коня, завтра ударит побратима! Не место такому человеку в дружине!»
Князь Святослав умел быть гордым и недоступным. Он высокомерно разговаривал с послами самых могучих правителей. Вождей кочевого племени гузов он заставил целый день и целую ночь ожидать у своей избы, а потом, усевшись в дубовое кресло, слушал их, коленопреклоненных, холодно и безразлично, будто не вожди перед ним, а жалкие рабы, прах земной. Он без чести выгнал с пира знатного боярина, осмелившегося прежде князя пригубить заздравный кубок, велел ободрать с боярина серебряную гривну и высокую бобровую шапку.
Князь есть князь!
Но почему же тогда Святослав так прост с дружинниками и многими другими, совсем обычными людьми? Почему он разговаривал с вятичскими старейшинами как с равными, тоже сидя на земле? Почему он угощал из своих рук болгарских кормчих, которые пришли с Волги проситься к нему на службу? Оборванные, иссеченные ветрами и опаленные солнцем, речные люди казались чернью, недостойной внимания знатного мужа, а князь обласкал их…
В котором из своих поступков Святослав был самим собой?..
А правда заключалась в том, что внешняя простота князя Святослава была неразрывна с грозным величием верховной власти, что они были едины, и это единство как бы олицетворяло сущность тогдашней Руси, в которой складывалось могучее раннефеодальное государство, но люди еще не были разъединены так, как это случилось в других, уже начавших дряхлеть странах. Разве осмелился бы византиец, столетиями живший в унижении и покорности, заговорить с императором? И разве императору не показалось бы крушением основ свободное общение с простыми людьми? На Руси — иное. Люди были вчерашними свободными пахарями, охотниками или воинами родовых дружин, и их предводитель не мог быть иным, чем князь Святослав. Былинную личность Святослава породило его время, время перехода от военной демократии к классовому обществу, и внешние черты военной демократии еще долго скрывали глубокие трещины, начинавшие расчленять славянское общество. Однако военный гений Святослава был уже поставлен на службу огромным по своим масштабам внешнеполитическим задачам Древнерусского государства, которое предоставило в распоряжение князя-витязя и материальные ресурсы, и новые организационные формы, позволившие создать войско, представлявшее собой не простое соединение родовых ополчений, по единое целое…
Князь Святослав повел за собой в хазарский поход крепкое, хорошо вооруженное, обученное ратному делу войско, и его длительное пребывание в земле вятичей было временем, когда сколачивалось это войско. И временем дипломатической подготовки похода, временем поисков союзников, для которых господство Хазарского каганата в низовьях Волги и в степях Северного Кавказа было опасным.
5
Как-то неожиданно подкралась и вошла в силу осень. Сусальным золотом зазвенели леса. Рассветы стали прозрачными и холодными, как родниковая вода. Кое-где в низинах уже ложились рассыпанной солью на траву первые заморозки. Солнце по-прежнему щедро разливало свет, но не обжигало, как летом, а лишь слегка касалось земли ласковым теплом.
В пригожий осенний день к князю Святославу приехали послы из Волжской Болгарии. Посольство ждали давно. Еще летом с попутным купеческим караваном князь Святослав отправил богатые дары болгарскому царю и намекнул, что желает быть с ним в мире и в дружбе.
Волжская Болгария давно искала союзников, которые помогли бы ей освободиться от обременительной хазарской дани. В прошлые времени болгарский царь неоднократно посылал посольства и в Хорезм, и к арабскому халифу в Багдад, не смущаясь немыслимой дальностью пути. Халиф прислал на Волгу ответное посольство. Вместе с послами приехали искусные арабские градостроители, чтобы возвести на Волге неприступную для хазарского войска крепость, оплот независимости Болгарии. Воодушевленный посольством, болгарский царь отринул власть хазар, признал себя вассалом халифа и в освящение союза принял ислам. Но бесконечно далеко был Багдадский халифат от Волжской Болгарии, а Хазария — рядом. Хазарский царь обрушил свой гнев на всех мусульман. Он приказал разрушить минарет самой большой мечети в Итиле, а ее служителей-муэдзинов — повесить. Многочисленное хазарское войско, опустошая земли как саранча, двинулось с низовьев Волги на Болгарию. Болгарскому царю пришлось смириться, возобновить выплату дани и отдать заложников. Но лютая вражда к хазарам осталась. И если совсем рядом, в земле вятичей, вдруг появилось могучее войско, которое можно повернуть против Хазарии, — разве мог упустить болгарский царь такой случай?..
Болгарские послы приехали.
Правда, приехали они с большим промедлением и не пышным посольством, а тайком, в одежде простых купцов, с немногими слугами. Видимо, болгарский царь опасался раньше времени навлечь на себя гнев хазарских правителей. Ну что ж, пусть хоть так! Осуждать болгарского царя не следовало, его можно было понять. Старшая дочь царя была замужем за Каганом, а старший сын томился заложником в хазарской столице Итиле. Кому хочется рисковать родной кровью?
Понять-то болгарского царя Святослав понял, но все же решил, что показать свое неудовольствие за бедность и потаенность посольства будет не лишним. Он не почтил послов личной беседой. Переговоры были поручены воеводе Свенельду и боярам.
Нелегкими оказались эти переговоры. Послы осторожничали, не желали связывать себя определенными обязательствами. О совместном походе на Хазарию они и слышать не хотели, испуганно отмахивались широкими рукавами халатов: «Нет! Нет! Такого мы не можем, нет войска у царя!» Однако пропустить судовую рать князя Святослава через свои владения послы все-таки обещали. И еще обещали дать суда для перевозки воинов и припасов, если у князя Святослава окажется мало своих ладей. Но только пусть русский князь возьмет суда, оставленные болгарами в условленном месте, как бы насильно, без их ведома. И пусть князь войдет в Болгарию будто бы войною, а болгары запрутся в крепостях и ничем мешать ему не будут…
Князь Святослав посмеивался, слушая рассказы воеводы Свенельда о лукавой хитрости болгарских послов, которая навряд ли могла ввести кого-нибудь в заблуждение.
— Пусть тешатся надеждой, что обманули хазар. Для нас главное — пройти через Болгарию без войны. А мнимую войну, если им так хочется, покажем. И деревни кое-где пожжем, и возле городов пошумим…
Договоренное скрепили взаимными клятвами, и болгарские послы отбыли так же тихо, как приехали. Водный путь к столице Хазарии — городу Итилю — был открыт для князя Святослава.
Но у Хазарии были еще одни соседи, которые загораживали ее со стороны степей, — печенеги. Немыслимо было посылать через степи войско, не сговорившись предварительно с печенежскими вождями. А еще лучше было приобрести в печенегах союзников. Князь Святослав был уверен в своей силе. Хазарам не выдержать сокрушительного удара окольчуженной русской рати! Но в русском войске мало конницы. Если остатки хазарского войска разлетятся брызгами по степи, как догнать их? Печенежская легкая конница могла бы завершить разгром. Ради этого не жалко ни серебра, ни части добычи. Надобно нанять печенегов, как нанимал их отец Святослава, киевский князь Игорь Старый для царьградского похода…
Печенежские кочевые орды прорвались в степи между Волгой и Днепром почти сто лет назад, но об этом степном народе было известно немного. Печенеги старались не допускать в свои кочевья чужих людей, подозревая их в недобрых намерениях, а смельчаков, которые осмеливались на свой страх и риск углубляться в степи, безжалостно убивали. Поэтому известия о печенегах доходили до Руси стороной, через другие степные народы.
Рассказывали, что печенеги — большой и богатый народ, владевший множеством коней и баранов, драгоценными сосудами, серебряными поясами и хорошим оружием. Они имеют также большие трубы в виде бычьих голов, в которые трубят во время боя, и рев этих труб поистине ужасен. Вся Печенегия делится на восемь округов с великими князьями во главе, а округа, в свою очередь, делятся на племена, в которых тоже есть князья, но уже меньшие, и таких князей насчитывается сорок. Так что у печенегов много князей, все они воинственны и алчны, и забота о добыче постоянно занимает их головы. Своими набегами печенеги внушают страх соседним народам.
Рассказывают, что набег печенегов подобен удару молнии, а отступление их тяжело и легко в одно и то же время: тяжело от множества добычи, легко от быстроты бегства. Нападая, печенеги предупреждают молву, а отступая, даже не дают преследователям возможности взглянуть на себя, столь они стремительны. Жизнь мирная для них несчастье, а верх благополучия — когда они имеют удобный случай для войны или когда насмехаются над мирным договором. Самое худшее то, что печенеги своим множеством превосходят весенних пчел, и никто еще не сосчитал, сколькими тысячами или десятками тысяч они нападают: число их бесчисленно…
Князь Святослав знал обо всем этом, но он знал и другое: опустошая набегами соседние земли, печенеги сами много страдали от хазар. Ежегодно хазары совершают походы в страну печенегов, захватывают пленников и продают их в рабство мусульманским и иудейским купцам. Поэтому печенеги ненавидят хазар и вредят им как только могут. Не обернется ли давняя вражда печенегов к хазарам дружбой к нему, князю Святославу? Враги общего врага могут сговориться…
Зимой печенеги кочевали далеко от русских земель, на берегах теплого моря, откуда с наступлением весны начинали двигаться со своими табунами и стадами к северу, и так все лето, по мере того как солнце выжигало пастбища. Поэтому осенью они оказывались совсем близко от вятичских земель, и посольству было легче их найти.
После долгих раздумий Святослав назвал имя посла: Лют Свенельдович. С ним отправились в Печенегию толмач-переводчик и крепкая охрана из ближних дружинников князя.
До реки Прони посольство ехало по лесам. Леса были здесь не дремучими и хмурыми, как на Руси, а нарядными, веселыми, насквозь прошитыми солнечными лучами. Часто попадались поляны, такие просторные, что казалось — они тянутся до самого горизонта. Но всадники поднимались на возвышенности, и снова впереди открывались леса. Настоящая степь начиналась только за рекой Пропей.
На пронском берегу Лют Свенельдович велел надеть кольчуги и шлемы, которые дружинники везли привязанными к седлам, и решительно направил коня к броду.
Зашуршала под копытами жесткая степная трава.
Всадники сбились плотной кучкой, готовые отразить неожиданное нападение. Лют Свенельдович был серьезен и озабочен, безлюдье в степи не успокаивало его. Печенеги умели подбираться незаметно, как волки. Правда, обычай защищал жизнь послов, но откуда знать диким степнякам, с посольством или с войной пришли чужие всадники? Все решала первая встреча…
Беспокойство Люта передавалось дружинникам, и они настороженно поглядывали по сторонам, вздрагивали и поднимали копья, когда из травы с шумом вырывались птицы.
Но все равно встреча с печенегами оказалась неожиданной. Из низины высыпали всадники в длинных черных одеждах, в остроконечных колпаках, тоже обтянутых черной тканью; не понять было, шлем под ней скрывался или просто шапка из плотного войлока. Всадники на скаку натягивали луки, размахивали копьями и трехгранными кривыми мечами.
Дружинники встали плотным кольцом вокруг Люта, тоже ощетинились копьями.
Печенеги закружились вокруг посольства диким хороводом, почти касаясь наконечников копий своими развевающимися черными одеждами, устрашающе визжали, скалили большие желтые зубы. Казалось, еще мгновение, и они закружат и сомнут горстку дружинников.
Лют Свенельдович поднял над головой зеленую ветку.
Хоровод печенежских всадников постепенно замедлил свое бешеное вращение. Умолкли крики и визг. Наконец печенеги остановились, опустили)копья.
— Мы идем посольством к вашим старейшинам! — выкрикнул толмач по-печенежски. — Не убивайте нас, но дайте проводников! Жизнь послов неприкосновенна!
Подъехал печенег с длинной черной бородой, в которую были вплетены красные ленточки. Под его одеждой угадывались неживые складки кольчуги, на запястьях покачивались массивные серебряные обручи. Браслеты из серебра и нарядный пояс свидетельствовали о знатности рода, и Лют понял, что именно от этого человека зависит их судьба.
Толмач повторил свою просьбу, добавив, что посольство прибыло от славного и непобедимого князя Святослава. Бородатый печенег прокричал что-то резким, срывавшимся на визг голосом, указал пальцем на землю.
— Он требует, чтобы мы бросили копья, — перевел толмач. — Тогда он выслушает нас…
Лют Свенельдович кивнул дружинникам. Копья полетели на землю. Печенег снова заговорил, но уже спокойнее, дружелюбнее:
— Если вы действительно послы, то ваша жизнь в безопасности. Завтра вы предстанете перед старейшинами печенежского племени. Следуйте за моим конем и не пытайтесь убежать!
Кольцо печенегов разомкнулось, пропуская посольство. Лют Свенельдович облегченно вздохнул, обтер платком испарину на лбу. Начало было положено, первый мостик к печенегам перекинут…
Печенежский стан находился в низине и открылся взглядам путников неожиданно, когда они поднялись на гряду холмов. За составленными кольцом и связанными между собой повозками теснилось множество юрт из бурого войлока, а посередине — большой белый шатер, жилище печенежского вождя. Едкий кизячный дым струился над круглыми кровлями. Развевались на ветру лошадиные хвосты, привязанные к длинным жердям, — бунчуки.
Из-за телег высыпала огромная толпа печенегов, которые с пронзительными криками, размахивая топорами и обнаженными мечами, побежали навстречу посольству, грозя растерзать его, изрубить на куски, затоптать в пыльную землю. Лют и его спутники остановились, захлестнутые бушующей толпой, и уже прощались с жизнью, столь страшной была ярость обступивших их печенегов. Всадники, которые захватили посольство в степи, отталкивали своих сородичей древками копий, что-то кричали, но толпа продолжала напирать. Вопли, визг, лязг оружия, испуганное лошадиное ржанье…
Но вот из стана показалась кучка всадников в блестевших на солнце доспехах, в круглых железных шлемах, над которыми колыхались пучки разноцветных перьев, и толпа вдруг отхлынула, злобно ворча. Это явились наконец печенежские старейшины, чтобы властью своею исторгнуть посольство из рук народа. Лют вторично за сегодняшний день возблагодарил богов за спасение от верной смерти. Сколь дики и свирепы печенеги!..
Мимо расступившихся печенегов, которые продолжали угрожающе размахивать оружием, но больше не кричали из уважения к своим старейшинам, посольство проследовало к белому шатру вождя; старейшины называли его великим князем.
Обитатель шатра оказался тучным белолицым мужчиной. Волосы у него были светлые, необычные для степняков, а жирные плечи туго обтягивал полосатый шелковый халат. Если бы не железный шлем с перьями и не кривой меч, заткнутый за серебряный пояс, печенежского вождя можно было принять за купца; похожие купцы приезжали в Киев с персидскими товарами. Вождь возлегал на горе подушек. Возле него сидели на корточках старейшины, а позади застыли свирепого вида телохранители с обнаженными мечами.
Дружинники внесли подносы с дарами князя Святослава и, поставив их к ногам вождя, тихо отошли за спину Люта Свенельдовича.
Вождь печенегов скользнул равнодушным взглядом по связкам дорогих мехов, по серебряным слиткам-гривнам, по золотым и серебряным чашам. Его внимание привлекло лишь оружие: островерхий русский шлем, кольчуга с железными панцирными пластинками на груди, обоюдоострый прямой меч. Вождь шевельнул короткими толстыми пальцами. Подскочившие телохранители уволокли оружие в глубину шатра. Остальные дары расхватали старейшины.
Вождь молча выслушал посольскую речь, потом перевод этой речи на печенежский язык и что-то шепнул невзрачному старичку в длинной черной одежде, сидевшему рядом с ложем. Старичок проворно вскочил на ноги, шагнул к послам и заговорил на языке славян:
— Великий князь из рода Ватана приветствует посла князя Святослава. Речь посла выслушана и дошла до сердца великого князя. Хазары такие же враги печенегам, как и руссам. Но поход может решить только совет великих князей, чьи люди и стада кочуют по сию сторону Днепра. Ждите их слова. В юрте, куда вас проводят, вы найдете пищу для тела и безопасность…
Послы, кланяясь, попятились к выходу из шатра. Великий печенежский князь по-прежнему сидел неподвижно, как истукан, и взгляд его был устремлен вверх, к круглому отверстию, через которое виднелось голубое небо…
Долгое ожидание утомляет не меньше, чем бесплодная погоня. А среди чужих, неприветливых людей, в душном полумраке незнакомого жилища ожидание поистине иссушает душу и тело.
Три недели Лют и его спутники видели только бурый войлок юрты, тусклое пламя очага да хищные наконечники копий печенежской стражи, которые покачивались у входа. Часы сливались в непрерывную сонную череду, и лишь нити солнечных лучей, пробивавшиеся сквозь дыры в обшивке юрты, возвещали о наступлении нового дня. Вечером молчаливые печенежские воины вволакивали в юрту большой медный котел с вареной бараниной, вносили бурдюки с водой и кобыльим молоком — еду и питье на следующий день. И только ночью, в полной темноте, послов выводили на прогулку в дальний угол печенежского стана. За три недели сидення послы не узнали о жизни печенегов больше того, что увидели в первый день.
Но все на свете имеет конец. Пришел день, когда посольство снова повели в белый шатер. Трехнедельное ожидание завершилось разговором, который длился не дольше, чем требовалось проворному человеку, чтобы переобуться. Тот же старичок в черной одежде произнес слова, оправдавшие все труды и лишения посольства:
— Великие князья из родов Ватана, Куэля, Майну и Ипая пришли к согласному решению воевать с хазарами. Пусть князь Святослав начнет, а печенеги поспешат к хазарским границам из тех мест, где их застанет известие о походе. Да погибнут наши общие враги!
6
Князь Святослав ждал возвращения посольства с нетерпением и тревогой. На последнем пороге обиднее всего споткнуться. До сих пор все удавалось без труда. Не предвещает ли затянувшаяся полоса везенья неожиданную неудачу?
Может быть, именно от этого нетерпенья и от этой тревоги Святослав часто уезжал из стана, с немногими людьми уединялся в березовых рощах или на берегах лесных озер, подолгу размягченно беседовал с ними, изменяя своему обычному немногословию. Гридни-телохранители затаив дыхание слушали князя, и перед ними разворачивались немыслимые дали.
Однажды, остановившись на берегу коричневого от торфа лесного озерка, князь Святослав сказал:
— Больше всего воду люблю. Чтобы много было воды, без конца и без края. В Днепре воды много. В Оке, реке вятичей, тоже. Но та вода бегучая, неласковая. А вот здесь вода стоячая, спокойная, но темная, будто ночь. До теплого моря хочу дойти, до синей воды, где плавали ладьи Олега Вещего и отца моего Игоря Старого. И не гостем мимоезжим хочу побывать на море, но стать на берегах его крепко…
Слова князя быстро разошлись по дружине, и воины заговорили о походе к теплому морю. Возвратившееся от печенегов посольство напомнило о таком же посольстве князя Игоря, которое положило начало совместному походу на Царьград. Волхвы искали и без конца находили добрые предзнаменования. Нетерпение охватывало воинов. Все ждали следующей весны…
Весна 965 года выдалась ранней и дружной. Быстрее обычного очистились от льда реки. По большой воде ил Киева и Новгорода в землю вятичей приплыло много новых ладей с воями, оружием, припасами. Войско множилось на глазах, и уже не хватало княжих мужей, чтобы ставить старшими над сотнями. Печенеги, раньше обычного откочевавшие с приморских пастбищ, пригнали тысячные табуны коней. В конные дружины князь Святослав звал всех, кто умел держаться в седле, невзирая на род и достаток. До позднего вечера па приокских лугах и лесных полянах слышался конский топот, ржание, звон оружия, повелительные выкрики десятников и сотников: новые дружинники приучались к ратному строю.
Крепкие заставы перегородили тропы и дороги, чтобы на Волгу, в хазарские владения, не проскользнул ни конный, ни пеший, чтобы хазары не узнали о готовности русского войска. Когда наступит время, князь Святослав сам объявит о походе. А пока пусть нежатся в покое и неведенье хазарские правители, пусть пересчитывают жирную десятину с торговых караванов! Внезапным весенним громом будет для них поход князя Святослава!
На исходе мая, в канун змеиных свадеб, наступил долгожданный день. Князь Святослав напутствовал гонца, который отправлялся к хазарскому царю:
— Лишних слов перед царем не рассыпай. За многими словами — малая сила, а за немногими — великая. Сильный шепотом скажет, а все слышат. Крика же слабого разве что заяц пугается, да и то лишь потому, что отроду пуганый. Всего три слова передашь царю: «Иду на вы!» Сказав, молчи. Смертью грозить будут, тоже молчи. Помни: в твоем молчании — сила!
Бояре и дружинники смотрели на гонца с почтительным удивлением. На верную смерть отправлялся гонец, рубаху перепоясал черным похоронным поясом, а лицом светел, безмятежен. Меча у гонца не было, только короткий нож за черный пояс заткнут — самого себя до сердца достать, если придет крайний случай. Немыслимого мужества и жертвенности человек. По нему хазары о всем русском войске судить будут. Не на посольский разговор ехал гонец, а на смертный поединок. Доблесть показать хазарам, чтобы уязвить дух хазарского царя до битвы…
Гонец двинулся к выходу, тяжело ступая сапогами по еловым плахам пола. За ним потянулись из избы бояре и воеводы. Только гридни-телохранители остались возле княжеского кресла. Они всегда при князе, не оставляют ни на минуту. Князь Игорь Старый этот обычай завел, а Святослав посчитал полезным сохранить его. Понадобятся зачем-нибудь гридни — вот они, рядом, а если не надобны, то будто и нет их, столь они молчаливы и ненавязчивы. Как копья, поставленные до поры к стене…
Проводив бояр, Святослав подумал, что нужно бы объяснить дружине, почему он сам предупреждает хазарского царя о походе. Сказать гридням, чтобы разошлись эти слова по дружине.
— Эй, отрок! — обратился князь к высокому светловолосому гридню, родом из вятичей. — Замечал я, что ты смышленый, у гадливый. Угадай, зачем я царя о походе упреждаю?
— Не ведаю, княже.
— То-то что не ведаешь! — улыбнулся Святослав. — Вижу, что и другие в недоумении. А ведь как просто догадаться! Подумай сам: намного ли опередит гонец войско? Самое большее на неделю, полторы, если мы быстро пойдем. А сумеет ли царь за это время новых воинов собрать и обучить? Думаю, не сумеет. Что есть под рукой, то на битву и выведет, не более того. А трепет у него в душе от нашей дерзости будет великий. Решит царь, что безмерно сильны мы, если сами о походе предупреждаем. Того мне и нужно…
Гридни с восхищением слушали своего князя, а Святослав, расхаживая по избе, продолжал рассуждать:
— И о том я подумал, чтобы всех воинов хазарского царя одним разом сразить. А что получится, если царь не успеет их вместе собрать? Разбредутся опоздавшие воины по степям, разыскивай их потом! Так-то вот, отрок…
С ликованием и праздничной перекличкой труб отплыла судовая рать. Ей предстоял неблизкий, но привольный путь: по Оке-реке до Волги, а потом до низовьев великой реки, где на островах, образованных волжскими протоками, притаилась за каменными стенами хазарская столица Итиль.
Конные дружины пошли к Итилю прямым путем, через печенежские степи. По дороге к ним примыкали печенежские князья, заранее оповещенные гонцами Святослава о начале похода.
Грозным и неудержимым было движения войска князя Святослава. Его тяжелая поступь спугнула сонный покой хазарской столицы. Приближался час решительной битвы, которая ответит на роковой вопрос: быть или не быть Хазарии…
7
Прозрачным майским утром, которое отличалось от других разве что тем, что накануне был большой торг и усталые горожане крепче обычного спали в своих жилищах, к воротной башне Итиля подъехали всадники, забарабанили в ворота древками копий. Сонный стражник выглянул в бойницу и кубарем скатился вниз. Промедление было опасно: перед воротами ждал сам Иосиф, царь Хазарии и многих соседних земель.
Медленно, со скрипом распахнулись городские ворота. Стражники склонили копья, приветствуя царя. В почтительно прикрытых глазах стражников — любопытство, тревога. Неожиданное возвращение царя казалось непонятным и пугающим. Лишь дела чрезвычайной важности могли оторвать царя Иосифа от милых его сердцу весенних степей. Но что это за дела, можно было только гадать. Кто из смертных осмелится расспрашивать гром, почему он гремит, или молнию, почему она огненной стрелой проносится по небу?..
Улицы Итиля были пустынны. Только святые старцы, для которых прожитые десятилетия сократили время сна до короткого забытья, брели к храмам на утреннюю молитву, да ночные сторожа дремали на перекрестках, оперевшись на древки копий. Но старцы отрешены от земных забот и нелюбопытны, а сторожа — молчаливы, и потому в городе мало кто узнал о возвращении царя.
Царь Иосиф равнодушно скользил взглядом по жилищам ремесленников, построенным из войлока и дерева и похожим па юрты, по купеческим глинобитным домам, спрятавшимся за глинобитными же заборами, по приземистым, с плоскими кровлями караван-сараям. Все постройки были присыпаны желтоватой пылью, казались унылыми и безликими.
Иосиф представил на мгновение праздничное многоцветье весенних степей, прохладные струи Маныча, синие дымки костров между юртами, и тяжело вздохнул.
Дела, дела…
Улица спустилась к протоке Волги, которая делила город на две части — Итиль и Хазар. Посередине протоки, на песчаном острове, высился кирпичный дворец Кагана, окруженный малыми дворцами, садами и виноградниками. Это был город в городе, недоступный для простых людей. К острову можно было пройти только по наплавному мосту, возле которого всегда стояли вооруженные арсии.
Царь Иосиф спешился, бросил поводья подскочившему арсню, пошел по скрипучим, зыбко вздрагивавшим доскам моста. Внизу катилась желтоватая, тоже будто присыпан-пая пылью волжская вода.
Мост выводил на площадь, выложенную известковыми плитами, а за площадью стоял дворец Кагана. Он поражал своими размерами. Выше дворца были только минареты некоторых мечетей, но минареты торчали как древки копий, а дворец загораживал полнеба. Все, что окружало дворец, казалось ничтожно малым. Жилище, достойное равного богам…
Царь Иосиф медленно пересекал площадь, испытывая непонятную робость. Для царя не было тайн во дворце, да и сам Каган избран по его воле из числа безликих и безвольных родичей прошлого владыки, но сейчас Иосиф чувствовал себя слабым и униженным, ступал по белым плитам осторожно, будто опасаясь нарушить звуком шагов величавый покой.
У высоких ворот, украшенных золотыми и серебряными бляхами, Иосиф положил на землю меч, железный шлем, стянул сапоги из мягкой зеленой кожи и выпрямился, босой и смиренный. Приоткрылось прорезанное в дверях оконце, ровный бесстрастный голос спросил:
— Кто нарушил покой равного богам?
— Иосиф, слуга богов!
— Что ищет слуга богов у равного богам?
— Совета и благословения!
— Пусть ищущий войдет…
Двери бесшумно распахнулись, и царь Иосиф шагнул в загадочный полумрак дворцового коридора. Молчаливые арсии в золоченых кольчугах, с маленькими топориками в руках сопровождали его. Влажные плиты пола неприятно холодили босые подошвы. Струи дыма от горящих факелов ползли, как змеи, к сводчатому потолку.
У тронного зала Иосифа остановил привратник-чаушиар. Он коротко поклонился царю, поднес к стоявшей рядом жаровне палочку пропитанного благовониями пальмового дерева, и дерево загорелось ровным, почти бездымным пламенем. Царь благоговейно взял горящее дерево, подержал в руках и вернул чаушиару. Таков был обычай: хазары верили, что огонь очищает и освобождает от дурных мыслей, а перед лицом Кагана совесть человека должна быть прозрачной, как горный хрусталь.
— Войди и припади к источнику мудрости! — сказал наконец чаушиар.
Золотой трон Кагана стоял посередине большого круглого зала. Над троном висел балдахин из алого индийского шелка с золотыми тяжелыми кистями. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь окна, яркими пятнами расцветили ковер на долу. Торжественная тишина, не нарушаемая присутствием людей, царила в зале.
Царь Иосиф трижды поклонился пустому трону, упал ниц на ковер и не поднимал головы, пока не услышал негромкий певучий звон: управитель дворца, кендер-каган, ударил молоточком по серебряному диску.
— Жаждущий совета может приблизиться!
Иосиф на коленях пополз к трону.
Когда до подножия трона оставалось несколько шагов, снова раздался серебряный звон, и царь поднял голову. Он увидел Кагана.
Каган сидел на троне неподвижно, как каменное изваяние. Высокая шапка Кагана, сплошь покрытая золотым шитьем, поблескивала множеством драгоценных камней. Рукава белого одеяния спускались почти до пола. У Кагапа было безбородое, бледное от постоянного затворничества, ничего не выражающее лицо, глаза прикрыты набрякшими веками. Что-то отреченное, неживое чудилось в лице Кагана, как будто он был уже не способен испытывать волнения и желания, свойственные простым смертным, как будто жизнь утратила для него всякий интерес и Каган всматривается только внутрь себя, отыскивая в себе непостижимые ни для кого ценности…
— О, равный богам! — начал царь Иосиф. — Пусть не покажется дерзким известие, нарушившее твой покой! От северного правителя князя Святослава приехал гонец с угрожающими словами. Призови свою божественную силу, защити Хазарию. Вели рабам твоим взяться за оружие и благослови их на подвиги!
Каган медленно склонил голову.
— Слово твое услышано и одобрено! — возгласил кендер-каган. — Божественная сила Кагана с тобой, царь Иосиф! Да постигнет врагов злая смерть и забвение потомков! Да обратятся они в пепел, сдуваемый ветром твоей славы!
Царь Иосиф снова опустился на колени и пополз к выходу. Обычай был соблюден. Каган устами своего первого слуги произнес благословляющее слово. Теперь судьба Хазарии вручена царю, а Кагану остается лишь молить богов и ждать исхода войны. И придет к Кагану безмерное восхищение народа в случае победы или позорная смерть, если Хазарии не поможет его божественная сила.
А над крышей дворца смуглолицые арсии уже поднимали на шесте большой золотой круг. Блеск его можно было увидеть со всех концов города. Гулко ударили барабаны. Заревели большие медные трубы. Великий Каган сзывал в войско подданных своих, невзирая на племя их, достаток и вероисповедание!
Забурлил, заволновался Итиль. Толпы народа заполнили улицы и площади. Муллы с высоких минаретов звали к священной войне с неверными руссами, осмелившимися обнажить меч против благословенного аллахом города. Христиане собирались к папертям церквей, где бородатые попы призывно поднимали к небу кресты. Иудеи почтительно внимали своим сладкоречивым раввинам, которые убеждали умереть с именем бога на устах, ибо сам Каган иудей, и царь Иосиф тоже иудей, и великий визирь исповедует иудейскую веру, а потому защита их от врагов — богоугодное дело.
Лишь хазары-язычники не говорили о боге и, собираясь возле своих войлочных юрт на окраине города, ждали слова родовых вождей. Но вождей не было в городе, да и вообще кочевников в Итиле осталось мало, совсем мало. Они уже откочевали в степи, на весенние пастбища.
Царские гонцы, безжалостно нахлестывая коней, помчались искать кочевья в бескрайних степях. Но скоро ли они приведут оттуда воинов? Да и захотят ли кочевые беки, известные своим вероломством, спешить на помощь царю?
Тревожно, ох как тревожно было царю Иосифу!
Наступал час расплаты и за чрезмерное властолюбие, оскорблявшее беков, и за невыносимую тяжесть налогов, на которые роптали горожане, и за разбойничьи набеги на подвластные племена. Но только ли его, царя Иосифа, во всем этом вина? Так поступали и другие цари, а Хазария гордо стояла на рубеже Европы и Азии, внушая страх врагам, и подданные хазарских царей, разъединенные судьбами и верами, тем не менее покорно собирались к золотому солнцу Кагана!
Почему же так тревожно теперь? Что изменилось в Хазарии?
Царь Иосиф искал ответа и не находил его.
А ответ был прост, как сама правда. Зло не может продолжаться бесконечно. Держава, несущая зло подданным своим и соседям, рано или поздно сама обрушивается в бездну зла. Не была ли порождена тревога царя Иосифа предчувствием гибели? Но в этом предчувствии он не осмеливался признаться даже самому себе…
Только через неделю, когда на равнине перед городскими стенами собралось для царского смотра войска, Иосиф немного успокоился. Нет, Хазария еще достаточно сильна!
Десять тысяч отборных всадников-арсиев, закованных в блестящую броню, застыли крепко сбитыми рядами. Перед каждой сотней развевался на бамбуковом шесте стяг зеленого, священного для мусульман цвета.
Непробиваемой толщей стояло пешее городское ополчение, тоже одетое в железные доспехи. Итиль — богатый город, в купеческих амбарах и караван-сараях нашлось достаточно оружия, чтобы вооружить всех способных носить его.
А вокруг кипело, перемещаясь в клубах пыли, потрясая луками и короткими копьями, множество легковооруженных всадников. Кочевые беки все-таки привели свои орды и теперь собирались возле шелкового шатра царя Иосифа.
Казалось, забыты прежние обиды и все подданные Кагана, как в старые добрые времена, сплотились перед лицом грозной опасности. Но насколько прочным будет это сплочение, могла проверить только битва…
А пока измученные, почерневшие от недосыпания царские писцы едва успевали заносить в свои книги имена прибывших воинов, и число их уже приближалось к заветной цифре — пятьдесят тысяч… Множилось хазарское войско, и царь Иосиф без прежнего трепета выслушивал донесения гонцов о движении по Волге судов князя Святослава, а по степям — русской и печенежской конницы. На совете высших сановников и кочевых беков было решено не утомлять войско переходами, а сражаться с руссами здесь, под стенами Итиля. А потом перерешать было уже поздно. Войско князя Святослава неожиданно оказалось совсем близко, на расстоянии одного дня пути.
8
Царь Иосиф исповедовал иудейскую веру, но, как многие другие люди в Хазарии, считал самыми искусными воителями не своих единоверцев, а мусульман-арабов. Перед сражением с руссами он выстроил войско по арабскому образцу.
Четыре линии обычно насчитывал арабский боевой строй.
Первая линия — «Утро псового лая». Она называлась так потому, что первой начинала битву, осыпая врагов стрелами конных лучников, словно дразнила их, чтобы заставить расстроить ряды. В этой линии царь Иосиф поставил кара-хазар (черных хазар) — быстрых наездников, пастухов и табунщиков, жилистых, злых, со смуглой кожей и множеством туго заплетенных косичек, которые свешивались из-под войлочных колпаков. Кара-хазары не носили доспехов, чтобы не стеснять движений, и были вооружены луками и легкими метательными копьями-дротиками.
Вторая линия называлась у арабов «День помощи». Она как бы подпирала сзади конных лучников и состояла из тяжеловооруженных всадников, одетых в железные нагрудники, кольчуги, нарядные шлемы. Длинные копья, мечи, сабли, палицы и боевые топоры составляли ее оружие. Тяжелая конница обрушивалась на врага, когда его ряды смешивались под ливнем стрел конных лучников. Здесь у царя Иосифа стояли белые хазары — рослые, плечистые, гордые прошлыми боевыми заслугами и почетным правом служить Кагану в отборной панцирной коннице.
Но если «День помощи» не сокрушал врага, то вся конница расходилась в стороны и пропускала вперед третью линию — «Вечер потрясения». Пешие ратники «Вечера потрясения», бесчисленные, как камыши в дельте Волги, стояли стеной, опустившись на одно колено и прикрываясь щитами. Древки своих копий они вонзали в землю, а острия наклоняли в сторону врага. Преодолеть эту колючую изгородь было не легче, чем добраться незащищенным пальцем до кожи ежа. Щедро проливали нападавшие кровь перед «Вечером потрясения», пока на них, обессилевших и упавших духом, снова обрушивалась панцирная конница, чтобы довершить разгром.
Пехоты у царя Иосифа было много. Итиль — большой город, все жители его по приказу царя взяли в руки оружие: ремесленники, торговцы, гребцы с судов, погонщики верблюдов, слуги знатных людей, банщики и костоправы, бродячие акробаты и всякая иная чернь, жизнь которой не стоила дороже разбитого горшка. Неумелые в одиночном бою, они, собранные в плотную толпу, представляли грозную силу. В их немытых телах застрянут мечи руссов…
И наконец, позади всех, на некотором удалении, ждала своего часа последняя боевая линия, которую арабы называли «Знамя пророка», а хазары — «Солнце Кагана». Она вмешивалась в битву в решительный миг, чтобы переломить сражение в свою пользу. Здесь, возле большого золотого круга, собралась наемная конная гвардия мусульман-арсиев.
Арсиев берегли. Они вступали в бон только при крайней необходимости. Зато им доставалась львиная доля добычи. Арсии безжалостно вырубали дамасскими мечами и бегущих врагов, и своих же воинов, если те, устрашившись, начинали отступать. Вместе с арсиями был царь Иосиф. Он стоял на высоком помосте, под золотым кругом, а далеко впереди, на зеленой равнине, россыпыо бесчисленных разноцветных точек разворачивалось войско князя Святослава.
Руссы приближались медленно, и царю Иосифу показалось, что князь Святослав намеренно оттягивает начало битвы. Не испугался ли предводитель руссов, увидев перед собой столь грозное и многочисленное войско? Может быть, он не захочет испытывать судьбу в сражении и начнет переговоры?
Дружины руссов, одетых в кольчуги светлого железа, уже не раз проходили через хазарские владения. Руссы вырубали своими длинными прямыми мечами сторожевые заставы, пытавшиеся преградить им путь, захватывали добычу и пленников, но, не задерживаясь в Хазарии, уходили на Каспий или за Кавказские горы. Спустя много месяцев они возвращались, обремененные добычей, и, не желая рисковать всем добытым богатством, отдавали часть хазарам за безопасный проход через их владения. Может, и князь Святослав минует Хазарию, удовлетворившись богатым выкупом?
Кажущаяся медлительность войска Святослава как будто подтверждала мысли царя Иосифа, и он уже прикидывал, сколько можно отдать руссам серебра и товаров, чтобы они не причинили вреда Хазарии…
Даже себе самому царь Иосиф боялся признаться, что мысли эти были порождены неуверенностью в войске. Когда он утром объезжал боевой строй, воины встречали царя угрюмо и обреченно, на их лицах не было заметно той восторженной готовности к самопожертвованию, без которой невозможна победа. Войско походило на старое дерево, с виду могучее, но на самом деле уже надломленное, готовое обрушиться наземь от сильного порыва ветра…
Только наемники-арсии были привычно спокойны и бесстрастны. Для них, наследственных воинов, война была простой работой, пусть опасной, но — работой. Они давно уже продали свои жизни царю за серебряные монеты, обильную еду и почетные привилегии. Арсии будут сражаться как разъяренные быки. Ничего другого они не умеют и не желают делать. Но способны ли арсии увлечь за собой все войско?..
Пешие руссы приближались, вытягиваясь вперед клином. На острие клина шли богатырского роста воины в железных панцирях и шлемах, глубоко надвинутых на брови. Живот, бедра и даже голени воинов были обтянуты мелкой кольчужной сеткой, непроницаемой для стрел. Руки в железных рукавицах сжимали устрашающе большие секиры. А вправо и влево от дружины богатырей-секироносцев — сплошные линии длинных красных щитов, которые закрывали пеших руссов почти целиком, от глаз до кожаных сапог. Над щитами поблескивали острия бесчисленных копий.
На крыльях русского войска двигалась конница: справа — светлая, переливающаяся железом дружинных доспехов, слева — черная, зловещая. Царь Иосиф догадался, что это печенеги, и подумал, что там самое слабое место. Печенежские воины быстры, но нестойки в прямом рукопашном бою.
Но пока рано, рано думать о печенегах. Главное — пешая рать руссов. Если сокрушить пешую рать, то печенеги сами разлетятся в стороны, как брызги от брошенного в лужу камня…
Царь Иосиф поднял обе руки вверх.
Арсии вскинули копья и разом испустили грозный боевой клич, от которого качнулся золотой круг над головой царя. Взревели хазарские трубы. Завизжали, завыли черные хазары, подобно гончим псам рванулись на руссов. Непрерывным весенним ливнем полились оперенные железом стрелы.
Руссы продолжали идти вперед медленно, но неудержимо, и в их строю не было заметно павших, только щиты обрастали щетиной вонзившихся стрел.
Снова затрубили хазарские трубы. Мимо расступившихся конных лучников промчались белые хазары, всесокрушающий «День помощи». Звеня доспехами, тяжелая конница белых хазар докатилась до линии красных: русских щитов и встала, будто натолкнувшись на крепостную стену. Задние всадники напирали на передних, а те пятились перед колючей изгородью копий. Все смешалось. Белые хазары кружились на месте, не в силах прорвать строй руссов и не в состоянии вырваться из схватки. А над их головами поднимались и мерно опускались огромные секиры, от которых не было спасения. «День помощи» рассыпался на глазах. Кучки обезумевших всадников вырывались из сечи, скакали, нахлестывая коней, подальше от страшного русского клина. Царь Иосиф вдруг с ужасом понял, что первых двух линий войска у него уже нет, что рассеянную конницу больше не собрать. Для хазарского войска наступал вечер…
Чужая, несгибаемая воля направляла ход битвы, и царь Иосиф думал теперь только о том, чтобы продержаться до темноты и укрыться за городскими стенами. А для этого пешая рать «Вечера потрясения» должна остановить руссов, остановить во что бы то ни стало!
Равнина уже очистилась от конницы, и только вытоптанная трава да множество убитых и раненых черных и белых хазар напоминали о происходившей здесь жаркой сече.
Руссы, сотрясая землю, продолжали двигаться вперед.
Клин русского войска, возглавленный секироносцами, вошел в толпу хазарских пешцев неожиданно легко и, рассекая ее надвое, приближался к золотому кругу. В тесноте воины отбрасывали бесполезные копья и сражались мечами, топорами, кинжалами. Перешагивая через чужих и своих павших, поскальзываясь на мокрой от крови траве, выкрикивая хриплыми голосами боевые призывы, руссы шли вперед, и царь Иосиф чувствовал, что «Вечер потрясения» долго не выстоит.
Тогда он решился на последнее, отчаянное средство: он послал гонца за Каганом, чтобы равный богам, явившись на поле битвы, воодушевил воинов и устрашил врагов…
Каган выехал из ворот Итиля на белом коне. Чаушиар и кендер-каган держали над ним большой шелковый зонт, чтобы ни один луч солнца не упал на божественное лицо.
Многокрасочная, как весенний луг, следовала свита Кагана. Шествие замыкали двадцать пять жен Кагана, которые ехали на богато украшенных верблюдах.
В свите Кагана было так много нарядных всадников, драгоценности и оружие телохранителей так ослепительно блестели на солнце, что князю Святославу показалось: на помощь хазарам спешит из города новая рать. И он послал гонца к печенегам, стоявшим в засаде возле реки, чтобы они остановили эту рать. Печенежские всадники высыпали из зарослей и с воинственными криками устремились наперерез Кагану и его свите.
Бег печенежской конницы казался неудержимым. Прильнув к гривам коней, выставив вперед острые жала копий» печенеги приближались к Кагану. Тот остановился. Позади, равнодушно поглядывая на приближавшихся печенегов, застыла свита, как будто Каган был щитом, способным прикрыть от любых опасностей.
— Каган! Это Каган! — вдруг раздались испуганные вопли. Печенежские всадники, мгновенье назад свирепые и неустрашимые, остановились. Они бросали в траву оружие и падали сами, уткнувшись лбами в землю. Слепая вера в божественную силу Кагана, о которой они столько слышали от хазар, лишила печенегов воли. Страх перед Каганом оказался сильнее страха смерти, и печенеги безропотно ложились под копыта хазарских коней. Так вот на что надеялся царь Иосиф, призывая Кагана!
А Каган продолжал свое неторопливое шествие, и хазары, увидев его, кричали торжествующе и радостно: «Каган! Каган! Божественный Каган!» Сразу что-то изменилось на поле битвы. Пешие хазары яростней взмахивали саблями и топорами, теснее смыкали ряды. Конница белых хазар собиралась вместе и выравнивалась, готовясь к новой атаке. И неизвестно, как повернулось бы дело, если бы отчаянный русский лучник не сразил Кагапа стрелой. Взмахнув длинными рукавами, Каган вывалился из седла.
Горестно завыли хазарские воины.
Чаушиар и кендер-каган склонились над своим поверженным повелителем. Каган лежал на спине, бессильно раскинув руки; черная стрела с непонятными знаками на древке вонзилась между бровей, и капли крови скатывались по переносице в остекленевшие глаза. Божественный Каган был мертв…
Отчаянные крики разнеслись над полем: «Горе! Горе! Каган ушел от нас! Закатилось солнце Хазарии!» Рассыпались и обратились в паническое бегство телохранители и слуги. Высоко вскидывая голенастые ноги, затрусили к городским воротам верблюды жен Кагана. Воины хазарской пешей рати дрогнули, опустили оружие, покорно склонили головы под мечи набегавших руссов. Каган убит, божественная сила отступилась от Хазарин, стоило ли продлевать агонию бесполезным сопротивлением?..
Хазарского войска больше не было, была толпа растерявшихся, упавших духом людей, которую теснили и избивали руссы.
Только царь Иосиф с конными арсиями бросился на прорыв и, потеряв большинство воинов, ускакал с уцелевшими в степь. Печенеги преследовали беглецов, осыпая стрелами. Тела арсиев густо усеяли дорогу бегства, но сам царь с кучкой телохранителей скрылся в наступившей темноте. Ночь, покровительница беглецов, спасла его от верной смерти. Царь Иосиф спешил к Саркелу, хазарской крепости на Дону, чтобы укрыться за ее кирпичными стенами.
А русское войско, завершив разгром хазар, осталось ночевать на костях, на поле брани. Запылали огромные костры, в которые воины Святослава швыряли не дрова, а древки хазарских копий — так много брошенных копий оказалось на поле. Зазвенели, расплескивая рубиновое аланское вино, заздравные чаши. Гремели победные песни, и даже раненые подтягивали хриплыми, прерывающимися голосами. Великой была победа, и великой была радость войска. Сладок пир на костях поверженных врагов. Нет лучше тризны в память павших товарищей. Слава храбрым, отличившимся в бою! Слава князю Святославу!..
Жители Итиля смотрели с городской стены на празднующих руссов. Многие думали, что следующего утра им не пережить, и с молитвами готовились к смерти. И оно пришло, сумрачное утро поражения…
9
Ночью горожане, имевшие свои ладьи или деньги, чтобы заплатить чужим кормчим, покинули Итиль. Как стало известно впоследствии, они искали спасения на пустынных берегах Хвалынского моря. Больше всего беглецов укрылось на Баб-ал-Абвебе и Сия-Сухе[18] Они надеялись отсидеться в безопасных местах, а потом завязать мирные переговоры с князем руссов, отдать дань, какую он потребует, и возвратиться в Итиль. Чем язычник Святослав хуже иудея Иосифа? Оба чужие! Для купцов родина там, где можно наживать богатство. А переход Хазарии под власть князя Святослава сулил торговым людям небывалые возможности. Открывались свободные пути в необъятную Русь и в города Византии. Не все ли равно, кому платить торговую десятину?..
На следующий день молчаливые дружины руссов, предостерегающе звеня оружием, вошли в Итиль. Они миновали глинобитные жилища западной части города, замкнутой в кольцо кирпичных стен на правом берегу Волги. Здесь зимой жили кочевые беки со своими людьми, а летом по пустым улицам, заросшим скудной пыльной травой, бродили овцы и верблюды. Не здесь было главное богатство Итиля, а на острове, где высился дворец Кагана, и на другом берегу реки, в Хазаре, который еще называли Сарашел — «Желтый город», месте обитания купцов и ремесленников, рынков и складов с товарами.
Возле наплавного моста уже не было сторожевых арсиев. Небольшой отряд наемников преградил дорогу руссам только на площади перед дворцом. Не рассудок, но отчаяние вывело их под мечи руссов; короткая свирепая схватка, и последние защитники Итиля полегли на каменные плиты. Руссы изрубили секирами двери дворца и ворвались внутрь.
Целый караван верблюдов, тяжело нагруженных золотом, серебром, драгоценными тканями, дорогим оружием и амфорами с греческим вином, привел в воинский стан князя Святослава воевода Свенельд, которому было доверено собрать лучшую добычу. А когда руссы покинули город, в Итиль ворвались буйные орды печенежских всадников. Печенеги рассыпались по улицам, вламывались в жилища, избивали горожан трехгранными кривыми мечами, тащили на волосяных арканах пленников, расхватывали имущество. Город окутался дымом бесчисленных пожаров. Князь Святослав расплачивался со своими печенежскими союзниками хазарским добром.
…Потом впереди русского войска полетит добрая молва о князе Святославе, который беспощаден только к врагам и не забирает последнее, и другие хазарские города предпочтут сдаваться руссам без боя, чтобы их не отдали на растерзание свирепым печенегам.
А поход продолжался. От разоренного печенегами Итиля войско князя Святослава двинулось на юг, к древней столице Хазарии — Семендеру. Здесь, в предгорьях Северного Кавказа, жили оседлые люди, разводили сады и виноградники, сеяли хлеб. В Семендере был свой царь из арабского рода Кахвана, по имени Салифан, исповедовавший мусульманскую веру. Царь подчинялся хазарам, но у него были свои вельможи, свое войско и свои крепости, и хазары не входили в его владения со своими кочевьями, довольствуясь данью и внешней покорностью.
Приближение русского войска застало царя Салифана врасплох. Семендерское войско потерпело поражение и рассеялось по укрепленным поселкам; таких поселков, окруженных каменными стенами, было здесь много. Беззащитный Семендер сдался на милость победителей.
Князю Святославу город не понравился. Беспорядочное скопление жалких построек в виде шатров из дерева, переплетенного камышом и обмазанного глиной… Хищные минареты мечетей… Приземистые караван-сараи… Пыльные вихри на торговых площадях… Душный зной и зловоние из переполненных нечистотами рвов… Бедно одетые, униженные люди…
Сам царь, его вельможи и богатые горожане бежали в горы, увозя во вьюках и на двухколесных повозках, запряженных волами, все ценности.
Разочарованный Святослав отдал Семендер печенегам…
Стремительно пролетали летние дни, но еще стремительнее было движение войска князя Святослава через земли аланов и косогов, жителей предгорий.
Егорлык, Сальские степи, Маныч…
Взята копьем сильная хозарская крепость Семикара, построенная для защиты сухопутной дороги к устью реки Дона…
Вперед! Только вперед!
Осколки разгромленных аланских и косожских ратей оставлены на съедение печенегам, которые шли следом за русским войском, как стая волков за караваном, и довольствовались отбросами.
Нечастые дневки на берегах рек и у степных колодцев почти не задерживали войско. Пока одни дружинники отдыхали, другие продолжали двигаться вперед, расчищая путь мечами и захватывая свежих коней для обоза. Близился край коренных хазарских владений. Ночные ветры с закатной стороны уже приносили соленый запах моря.
Когда от жителей прибрежных городов Тмутаракани и Корчева приехали тайные послы, князь Святослав объявил воеводам:
— Война окончена. Впереди земли, жители которых пе хотят быть нашими врагами. Пора вложить мечи в ножны и проявить к людям милость…
И это была правда. Разноязыкое и разноплеменное население прибрежных городов лишь вынужденно терпело власть хазарского царя. Хазарские гарнизоны сидели за стенами цитаделей, окруженные морем ненависти. В победоносном войске князя Святослава горожане видели избавителей от хазарского ярма и были готовы подняться с оружием в руках на своих угнетателей. Печенеги, следовавшие за русским войском, превратились в опасную обузу. Нужно было избавляться от временных союзников…
Однако печенеги рвались к богатым приморским городам, которые, как казалось вождям, были их законной добычей.
— Осталось всего два дня пути до моря, — настаивали печенежские вожди, приехавшие в шатер князя Святослава. — Зачем прогоняешь нас? Хочешь один забрать всю добычу? Мы пойдем за тобой, как раньше шли!
…Застыли в боевом строю русские дружины, повернувшись спиной к морю, а лицом и копьями — к печенежским станам, которые черными островами стояли среди выжженной солнцем бурой степи и угрожающе гудели, готовые силой поддержать требования своих вождей.
Князь Святослав убеждал вождей повернуть коней на север, где в степях еще остались стада и табуны хазарских кочевых беков, где уже не нужно будет сражаться, но только брать добычу.
— Вы степные люди, — говорил князь, — и ваше место в степях. Оставайтесь мне друзьями и союзниками. Только в степях не пересекутся наши дороги, и будет между нами мир, как прежде…
…А русские дружины продолжали стоять под палящим солнцем, и воеводы только ждали знака, чтобы силой оружия разметать станы печенегов и принудить их к отступлению…
Грозная картина готового к битве дружинного войска убеждала печенежских вождей лучше, чем самые изощренные речи. В княжеский шатер вползали на коленях слуги вождей, что-то шептали, опасливо поглядывая на предводителей русского войска. И вожди смиряли свой гнев, начинали говорить просительно, настаивая уже не на продолжении совместного похода, а на справедливом разделе прежней добычи. Такой оборот дела устраивал князя Святослава, и он после недолгого спора согласился отдать печенегам треть коней и пленников. Вожди посчитали это за удачу и разъехались по своим станам удовлетворенные.
Ночь после переговоров была неспокойной. Дружинники не расседлывали коней и не снимали кольчуг, готовые отразить вероломное нападение: от печенегов можно было ждать самого худого! Но когда над степью поднялось багровое солнце, на месте печенежских станов остались лишь черные пятна остывающих костров да вытоптанная конскими копытами трава. Печенеги ушли. Конные разъезды, поехавшие следом за ними, сообщили князю, что печенеги ушли невозвратным путем…
А в городе Тмутаракани уже разгоралось пламя мятежа, грозившего поглотить хазарский гарнизон. По темным улицам, прячась от стражи, перебегали закутанные в плащи люди. Из-за саманных заборов слышался скрежет стали о точильные камни. В храме Иоанна Предтечи собрались городские старейшины — не только христиане, но и мусульмане, и иудеи, и люди совсем непонятных и неизвестных религий, которые они привезли из дальних стран вместе с товарами, краснолицыми рабами и диковинными животными: ненависть к хазарам объединила всех. Приукрашенные щедрой людской молвой рассказы о непобедимости русского войска вселяли уверенность в конечной гибели Хазарии, а обнадеживающие слова тайных послов, возвратившихся от князя Святослава, порождали надежды на выгоды от свободной торговли. Алчным огнем загорелись глаза купцов, когда они узнали о намерении князя Святослава продать в Тмутаракани и Корчеве несметную добычу хазарского похода: степных скакунов, пленников, драгоценности Кагана и царя, меха из складов Итиля, шелка Семендера, аланское кованое серебро…
Тмутаракапский тадун, извещенный соглядатаями о недовольстве горожан и напуганный приближением русского войска, решил покинуть город. Из цитадели выехали всадники с факелами в руках. Хазары швыряли факелы на деревянные крыши домов, убивали жителей, пытавшихся тушить пожары, и, предав улицу огню, ехали на другие улицы. Сплошное дымное зарево поднялось над Тмутараканью. От нестерпимого жара трескались и осыпались городские стены.
Навстречу войску Святослава поскакали, загоняя насмерть коней, гонцы от старейшин гибнувшего города: «Спаси, княже! Поспеши в Тмутаракань!»
Но русское войско опоздало. Хазарский гарнизон успел погрузиться па суда и переправиться на другую сторону пролива, в Корчев, где тоже была цитадель и тоже сидел хазарский тадун. Князя Святослава встретили толпы рыдающих тмутараканцев — в прожженных одеждах, с набухшими от крови повязками на свежих ранах. Воздевая руки к равнодушно-красивому южному небу, они проклинали хазар и призывали несчастья на их головы. Многие изъявили желание тут же взяться за оружие и помогать руссам изгнать хазар из Корчева.
Через пролив переправилась только небольшая дружина воеводы Свенельда, но и ей не пришлось принять участие в битве за Корчев. Вооруженные горожане со всех сторон окружили корчевскую цитадель, привезли камнеметные орудия и множество лестниц. С отчаянной злостью горожане полезли на стены, задавили своим многолюдством защитников цитадели и убили тадунов. К вечеру ни одного живого хазарина не осталось в Корчеве. Не осталось и мертвых: тела убитых хазар сбросили в городской ров, на съедение бродячим псам. Отрубленные головы двух тадунов — тмутараканского и корчевского — привезли князю Святославу и швырнули в пыль к его ногам…
Русские дружины, не приближаясь к огнедышащим стенам Тмутаракани, разбили станы в окрестных селениях, в садах, которых было много в окрестностях города. Омывали усталые, растертые кольчугами до кровавых ссадин тела в ласковых водах Сурожского моря. В огромных количествах поглощали вареную баранину и фрукты, принесенные благодарными тмутараканцами. Как будто не в чужую землю, а к себе домой пришло войско. Как будто наступило время отдохновения от ратных трудов, время пиров и мирной торговли.
Тмутараканские и корчевские купцы, еще вчера с яростными воплями карабкавшиеся на стены цитадели, теперь звенели серебром в кожаных кошелях, раскидывали перед восхищенными глазами дружинников драгоценные греческие паволоки, щедро плескали в кубки темное вино из узкогорлых амфор.
Воина и торговля всегда идут рядом. Кончается война — начинается торговля, а за торговлей снова следует война. Война и торговля… Неразрывны они, как добро и зло в человеке, как чередующиеся времена года.
Но пока на берегу Сурожского моря царили мир и торговля, а что касается будущего — о том знает князь. Не дело воинов задумываться о будущем, когда вокруг все так радостно…
Пожалуй, только пленники, которых в гремучих цепях вели на суда работорговцев, несли в себе неизбывное горе. Впереди у них был бесконечный тяжкий путь по невольничьим рынкам Византии, Сирии, Египта и иных чужих стран, названия которых они даже не знали.
Из песни не выкинешь даже горького слова — рассыплется песня. Что было, то было! Пленники такая же добыча похода, как золотые кубки, серебряные монеты-диргемы, шелк и оружие, меха и скакуны, отары овец и караваны верблюдов. Святослав был сыном своего времени и не видел ничего зазорного в том, что пленников обменивали на необременительные в пути, но такие тяжеловесные золотые монеты…
Веселым и безмятежным казался людям князь Святослав, и навряд ли даже ближние мужи догадывались, что для предводителя войска наступило время тягостных раздумий и сомнений.
Хазарский поход закончился. Остатки хазарских кочевий в степях между Волгой и Доном развеют в прах печенеги — недаром печенежские вожди так жаждали новой добычи! Последняя хазарская крепость — Саркел, где, по слухам, укрылся царь Иосиф, в случае необходимости будет сметена с лица земли, как куча опавших листьев порывом свежего ветра. Куда дальше вести войско?..
Воины еще отдыхали на теплом морском берегу и залечивали раны прошлого похода, а могучие внешние силы уже закружились вокруг стана князя Святослава, подталкивая его войско в выгодную для себя сторону. Из этих внешних сил, торопившихся извлечь корыстную пользу из чужих побед, самой опасной и настойчивой была Византийская империя…
10
Архонт руссов Святослав вышел к Босфору-Киммерийскому!
Благоденствие херсонской фемы зависит лишь от его доброй воли! Железнобокая конница эмира северных народов Святослава в неделе пути от кавказских перевалов, и некому преградить дорогу коннице в пределы халифата!..
Конунг Святослав сбирает ладьи, и скоро море станет опасным для варяжских торговых караванов!..
Святослав выбирает, на кого обрушить меч!..
Святослав, Святослав, Святослав…
Грозное имя русского князя звучало осенью 965 года па многих языках, оно произносилось то с тревогой и ненавистью, то с восхищеньем и надеждой, но никогда — равнодушно. Князь Святослав казался живым воплощением могучей силы, которая разнесла вдребезги обветшавшее здание Хазарского каганата и теперь напружинивала мускулы для нового прыжка.
Вожди кочевых племен и наместники обширных областей, стратиги византийских фем и императорские сановники, мусульманские визири и прославленные полководцы арабского халифата ловили слухи о числе воинов князя Святослава, подсылали соглядатаев, составляли про запас хитроумные посольские речи, готовили караваны с богатыми дарами на случай мира и копья на случай войны. Но больше всего их интересовал сам русский князь, неожиданно вознесшийся из небытия на вершину воинской славы. Они расспрашивали очевидцев хазарского похода о словах и делах Святослава, прикидывали, как использовать его возможные слабости, чтобы повернуть дело на свою пользу. Даже за внешней простотой, которой, по слухам, отличался предводитель русского войска, подозревали какой-то особый, пугающий своей непонятностью скрытый смысл. Гадали, к какой религии склонится князь, ибо не может правитель огромной страны довольствоваться никому не ведомыми языческими идолами! Делали многозначительные выводы из милости князя к тмутараканским христианам, а потом недоумевали, почему купцы-мусульмане тоже хвалят Святослава. Все, казалось бы, взяли на заметку и разложили в удобном для себя порядке многоопытные вершители государственных дел, даже то, что князь Святослав был молод, очень молод — в лето хазарского похода ему исполнилось двадцать три года. Возраст, когда чувства еще властвуют над разумом, когда не хочется терпеливо распутывать жизненные узлы и рука сама тянется к мечу, чтобы одним взмахом разрубить их, когда горячая голова подсказывает дерзкие и опрометчивые решения…
Представлялось вероятным, что юный предводитель руссов шагнет через Босфор-Киммерийский, в сказочно богатую Таврику, где среди вечной зелени нежатся на берегу теплого моря белые города, где сады отяжелели от диковинных фруктов, а несчитанные отары овец сползают по горным склонам в долины. Разве можно удержаться при виде незащищенного богатства? А то, что богатство Таврики само просится в руки князя Святослава, было ясно каждому. Не херсонский же стратиг со своими обленившимися лучниками может остановить руссов! Вот когда император пришлет триеры с войском, тогда начнется настоящая война. Но произойдет это очень не скоро, вероятнее всего, после зимних штормов, и войско князя Святослава успеет насладиться благодатным покоем и щедрыми дарами Таврики. Способен ли юный правитель варварской страны заглянуть далеко вперед, чтобы уяснить грядущие опасности? Устоит ли перед опрометчивыми советами варягов, которых, по слухам, много в его войске и которые жаждут только добычи?..
Начертанный растревоженным воображением, таврический путь князя Святослава казался единственно возможным и даже неизбежным, как ливень, который следует за черной тучей…
Но они ошибались, эти многомудрые мужи, угадыватели чужих мыслей и похитители чужих тайн, и причина их ошибки коренилась в непонимании самой сути хазарского похода князя Святослава. К Босфору-Киммериискому пришел не лихой стяжатель военной добычи, а предводитель войска могучей державы, и его стремительный бросок через Хазарию был лишь началом единого сабельного удара, который прочертит на карте Восточной Европы широкий полукруг от Каспия до балканских владений Византийской империи. Князь Святослав мыслил иными масштабами, чем предводитель хвалынского похода варяг Свенельд или даже его собственный отец Игорь Старый, мечты которого не простирались дальше военной добычи, даров византийского императора и выгодного торгового договора. Но о сиюминутной выгоде думал князь Святослав, остановивший войско на пороге беззащитной Таврики, но о будущих великих походах.
Время воевать с византийским императором еще не пришло. Недавние завоевания требовали закрепления. Еще сидел за кирпичными стенами Саркела царь Иосиф, мечтавший сложить из обломков Хазарии новый каганат. Ненадежны были вятичи, которым невредимый Саркел по-прежнему казался символом хазарского могущества. Чем были для вятичей победы князя Святослава под Итилем и в предгорьях Северного Кавказа? Даже эхо этих побед едва долетело до вятичских лесов. А Саркел был рядом, на глазах, и по-прежнему оставался хазарским. Князь Святослав понял, что только гибель Саркела под ударами его войска лишила бы вятичей последней веры в силу Хазарского каганата.
Самому Святославу взятие Саркела не сулило ни добычи, ни славы. Что значило овладение маленькой крепостцой, затерявшейся в глубине степей, по сравнению с недавними громкими победами над хазарами? Но было нечто такое, что перевешивало добычу и славу, — военная и государственная целесообразность. Князь Святослав пошел своим, никем не предсказанным, но единственно возможным путем. Это уже была зрелость полководца и правителя…
Правоту этого шага подтвердил впоследствии русский летописец. Спустя столетие он расскажет как о великом успехе о взятии князем Святославом Саркела, но умолчит о подобных сказкам победах в дальних землях, и объяснить это следует, конечно, не случайностью или неосведомленностью: летопись зафиксировала то, что было действительно важно для Руси!..
Пройдут века, и ревностные историки примутся искать причины неожиданного поворота князя Святослава от заманчивой Таврики на хмурый север в посольстве грека Калокира, сына херсонского протевона[19] который будто бы вошел в доверие к «начальнику тавров» и склонил его на союз с византийским императором. Недаром-де император Никифор Фока потом осыпал почестями удачливого херсонца и поручил ему важнейшее посольство в Киев…
Но не правильнее ли предположить, что Калокир добился желаемого ухода русского войска от порога Таврики лишь потому, что это входило в намерения самого князя Святослава?
Князь Святослав извлек немалую пользу из поспешной готовности Калокира сделать все, что могло бы способствовать успеху переговоров. Зерно, солонина и фрукты из селении херсонской фемы пополнили запасы войска. Дружинники оделись в легкие греческие ткани, которые не притягивали солнце, но отталкивали его, оставляя плечи прохладными. Искусные ладейные мастера из эмпориев южного берега помогали снаряжать суда. Сославшись на трудности приступа к каменным стенам Саркела, князь выговорил у Калокира даже катапульты для своего войска. Да что удивляться щедрости херсонцев? Посол Калокир был готов усыпать розами и окропить вином всю дорогу от Босфора-Киммерийского до Саркела, лишь бы князь Святослав поскорее ушел от порога Таврики!..
Святослав чувствовал, что в дружеских заверениях Калокира скрывается не только опасение за судьбу Херсона, но еще какой-то неясный, дальний расчет. Туманные намеки на возможность совместного похода в цветущие балканские земли воспринимались князем как окно в неведомое, как мостик, который греки готовы услужливо перекинуть через непреодолимую глубину рва, отделявшего Русь от больших европейских дел. Грекам явно что-то нужно от русского князя! Осторожная недоговоренность посольских речей Калокира воспринималась Святославом как желание предварительно заручиться согласием императора, ибо не о единении с херсонской фемой туманно говорил посол, но о будущем союзе двух великих держав. Последующие события показали, что предчувствия не обманули князя Святослава…
Князь Святослав уходил из Тмутаракани, оставляя позади себя не кровь, не проклятия и дым пожаров, как в хазарской земле, а благодарную память жителей. Добрые семена доверия и дружбы, посеянные им в тмутараканской земле, скоро прорастут щедрой нивой. Поднимется на берегу Сурожского моря еще одно русское княжество, и будут править там князья русского рода, пока не сметет их черное половецкое половодье…
11
Саркел по-хазарски означает «Белый дом».
Свое название Саркел перенял у старой крепости, которая была построена когда-то на другом берегу Дона из белоснежного камня-известняка. Старая крепость давно погибла, развалины ее заросли колючей степной травой, но название «Белый дом» осталось в памяти людей.
И когда на левом берегу реки построили новую крепость, название осталось ей как бы в наследство.
В новом Саркеле не было ничего, что бы оправдывало древнее название. Стены крепости были сложены из красно-бурых больших кирпичей. Шестнадцать квадратных башен как зубы сказочного дракона угрожающе торчали над степью. Еще две башни, самые высокие и мощные, стояли за внутренней стеной, в цитадели. По ночам на башнях зажигали костры, чтобы путники могли в темноте найти крепость.
Но попасть внутрь Саркела было нелегко. Крепость отгородилась от степей не только несокрушимым кирпичом стен, но и водой. С трех сторон невысокий мыс, на котором стоял Саркел, омывался волнами Дона, а с четвертой — восточной — стороны были прорыты два широких и глубоких рва, заполненных водой.
Что-то чужое, нездешнее было в облике Саркела. Хазары-кочевники говорили о Саркеле с суеверным страхом и старались не приближаться к его стенам цвета запекшейся крови. Как ненасытное чудовище, Саркел поглощал целые стада быков и баранов, обозы зерна, тысячи пузатых бурдюков с вином и кобыльим молоком, взамен выплескивая в степь только летучие отряды свирепых наемников-гузов. Саднящей занозой торчал Саркел в зеленом теле степи: непонятный, зловещий, ненужный населявшим эту степь людям…
Крепость Саркел в девятом веке подняли из земли честолюбивые замыслы хазарского царя, но осуществили эти замыслы не сами хазары, а пришельцы-византийцы. По просьбе царя византийский император Феофил прислал на берега Дона спафарокандидата Петрону Каматира, брата своей любимой жены Феодоры, а с ним зодчих и каменщиков. Они выстроили крепость по привычному византийскому образцу, нисколько не заботясь о том, вписывается ли она в мягкие волны степного моря.
В Саркеле поселились разноязычные и разноплеменные, отчужденные друг от друга люди: болгары, аланы, иудеи, мордва, а в цитадели стали гарнизоном триста наемников-гузов. Хазарский царь не доверял собственному народу. Хазар-кочевников впускали в крепость только днем, в небольшом числе, и все оружие они должны были оставлять возле воротной башни.
Жизнь в крепости текла уныло и однообразно. Копошились в темных полуземлянках в западной части Саркела мастера-ремесленники, крутили гончарные круги, постукивали молотами по наковальням, дубили в чанах вонючие кожи. Уличные торговцы раскладывали прямо на земле свои нехитрые товары и дремали, прислонившись к глинобитным заборам. А в цитадели, отделенные от остальной крепости еще одной стеной, в душных войлочных юртах варили в котлах конину и тянули своя заунывные песни степняки-гузы. Они не привыкали к городской жизни. Царь ежегодно заменял наемников, чтобы среди них не успела созреть измена.
Наместником крепости всегда назначался близкий родственник царя, младший брат или племянник. Кочевые беки говорили с обидой, что Саркел принадлежит не Хазарии, но лично царю. Так оно и было в действительности. Саркел — царская крепость, последнее убежище царя в случае смертельной опасности. Поэтому не было ничего удивительного, что после разгрома под Итилем царь Иосиф направил своего коня именно к Саркелу. Его преследовали печенеги и небольшой отряд дружинной конницы. Но массивные, окованные железными полосами ворота Саркела захлопнулись за спиной царя раньше, чем погоня успела добежать до крепостных стен…
Печенеги не умели брать приступом крепости, а русских дружинников было мало. Началась неторопливая, вялая осада. Возле обеих воротных башен Саркела встали сторожевые заставы. Заколоченные в землю острые колья преградили путь гузам, пытавшимся устраивать вылазки. А потом печенеги окружили всю крепость кольцом составленных рядом и связанных ремнями телег.
Весенняя прохлада сменилась летним зноем, а потом и осень подкралась: пыльная, знойная. Пожелтевшая трава звенела как выкованная из меди. Обмелевший Дон обнажил песчаные плесы, и, когда задували раскаленные полуденные ветры, мелкий белый песок струился как вода. Из пересохших крепостных рвов несло нестерпимым трупным смрадом. Над зубчатыми башнями кружились коршуны; их было так много, что казалось — коршуны слетелись к этому страшному месту со всего Дикого Поля.
Тягостно и скучно было осаждавшим, но осажденным еще тяжелее. Гузы давно съели своих коней и варили в котлах сырые кожи, благо кожевники Саркела имели большие запасы. Колодцы в крепости пересохли, а добывать воду из Дона удавалось редко: все тропинки к реке стерегли печенежские лучники. Защитники Саркела с тоской и надеждой поглядывали на безоблачное небо, молили богов о благодатном дожде. Но только однажды вдалеке прокатился гром, небо многообещающе нахмурилось тучами. Однако дождь пролился за рекой, будто в насмешку уронив на плоские крыши и пыльные улицы Саркела редкие россыпи крупных капель…
Царь Иосиф уединился в башне, которая стояла посередине цитадели. Возле узкой двери, прорезанной в кирпичной толще башни, стояли свирепого вида арсии с обнаженными мечами. Жители Саркела давно иссохли от голода и жажды, а усатые лица арсиев сыто лоснились, мясистые плечи распирали кольца доспехов. В глубоких подвалах башни еще сохранились запасы пищи и вина. Тяготы осады не коснулись царя и его телохранителей. Башня была крепостью в крепости, последним оплотом и последней надеждой царя Иосифа.
Перед заходом солнца Иосиф выходил на верхнюю площадку башни и подолгу стоял на виду у людей: в длинной белой одежде, прямой и неподвижный. И защитники Саркела думали, что царь беседует с богами, и надеялись на чудо, и эта надежда поддерживала их решимость обороняться.
А на что надеялся сам Иосиф? Чего он ждал?
На этот вопрос мог ответить только он, но в крепости не было человека, который осмелился бы спросить царя. Обитатели полуземлянок западного города и войлочных юрт цитадели страдали от голода и жажды, умирали от ран и болезней, изнемогали в несменяемых караулах на стенах, но тоже на что-то надеялись и чего-то ждали. Может, смерти, которая единственно могла избавить от нестерпимых мук осады?..
Судовая рать князя Святослава подплыла к Саркелу с ликующими трубными возгласами, с воинственными песнями — отдохнувшие в садах Тмутаракани воины были веселы и беспечны. Гузы тоскливо смотрели сквозь бойницы, как разбухали от множества людей воинские станы у крепости, как черными змеями ползли вдоль берега конные рати. Гузы не кричали и не пускали стрелы, даже когда чужие всадники подъезжали совсем близко к стенам. Видимо, они чувствовали приближение конца и сберегали силы для последнего боя. А то, что последний бой недалек, было ясно по деловитой суете на берегу Дона. Прибытие князя Святослава сразу прогнало сонную одурь, царившую в осадном войске. Стучали, как дятлы, топоры плотников, сколачивавших длинные штурмовые лестницы. Византийские мастера в коротких синих кафтанах хлопотали возле катапульт, прилаживали к рамам упругие канаты, сплетенные из воловьих жил. Дружинники ставили на колеса деревянный сруб, обтянутый сырой бычьей кожей. Внутри висело на цепях тяжелое дубовое бревно, окованное железом, — таран. Печенеги под присмотром русских десятников растаскивали ограждение из телег. Тысячи людей подносили землю в мешках и корзинах, обозную рухлядь, охапки сухой травы, коряги, выброшенные волнами Дона на отмель, — засыпать ров. По этой насыпи, как по ровному полю, поползет к воротной башне страшный своей неуязвимостью таран, и воины, спрятавшиеся внутри его, будут долбить городские ворота.
Перед вечером дружинники и вой пешей рати искупались в прохладной речной воде, переоделись в чистые рубахи. Завтра приступ!
Долгие недели занимал Саркел мысли князя Святослава, и, может быть, именно поэтому таким скоротечным, до удивления легким показался сам штурм.
Пешие лучники густыми цепями встали под стенами Саркела и осыпали их стрелами. Едва между каменными зубцами показывалась лохматая шапка гуза или шлем арсия, туда летело сразу несколько стрел, и защитники крепости не могли как следует прицелиться в набегавших руссов. Камни из катапульт разрушали башни, проламывали кровли жилищ. Воины полезли на стены густо, зло, а возле подножия стены ожидали своей очереди, прикрывая головы большими щитами, целые толпы пешцев. Черепаха уткнулась лбом в проем воротной башни, таран упорно долбил в ворота, и они поддавались, расходились широкими щелями. Конные дружинники ждали, когда рухнут ворота, чтобы немедля ворваться в крепость…
Но первыми в Саркел проникли пешие воины. Они перевалили через стены и разбежались по узким улицам. Гузы молча падали под ударами мечей и копий. Они не просили пощады. Сами не щадившие никого, степняки считали, что побежденный в бою попросту недостоин жить. А через рухнувшие ворота в Саркел уже вливалась дружинная конница.
Внутренняя стена, отделявшая цитадель от остального города, почти не задержала воинов Святослава. Стены крепки многочисленными и храбрыми защитниками, а их в Саркеле осталось мало, совсем мало. Цитадель пала.
Жестоким, но тоже непродолжительным оказался бой в башне царя Иосифа. Дружинники изрубили топорами дверь башни и полезли вверх по крутым скользким лестницам. В тесноте численное превосходство почти не влияло на ход боя: плечом к плечу могли сражаться не больше двух дружинников, а остальные, напирая и толкая в спины, только мешали свободно действовать оружием. Однако дружинники, перешагивая через павших товарищей, скользя на залитых кровью ступенях, отбрасывая бесполезные длинные мечи и расчищая себе дорогу кинжалами, теснили арсиев, поднимаясь все выше и выше, с площадки на площадку башни. Наконец они ворвались в просторное помещение. Бойницы были здесь широкими, как окна, и солнечные лучи свободно проходили сквозь них, освещая красивый пушистый ковер на полу, яркие шелковые подушки на широкой постели под балдахином, развешенное по стенам дорогое оружие. Это было жилище царя Иосифа.
В углу, загораживая спиной узкую дверь, стоял тучный, важный обликом старец. Он что-то закричал пронзительным голосом, негодующе замахал широкими рукавами халата, отгоняя дружинников, будто злых духов, заклинаниями. Его отбросили прочь, как ворох тряпья. За дверью была еще одна лестница, такая узкая, что каменные стены почти касались плеч. А потом прямо в глаза ударило ослепительное солнце: дружинники поднялись на самую верхушку башни.
Над безднои, между двумя каменными зубцами, стоял царь Иосиф, сам неподвижный, как камень. Царь был безоружен, в белой одежде, крупными складками опускавшейся до пола. Руки Иосифа были скрещены на груди, на пальцах разноцветными огоньками сверкали драгоценные камни перстней. Дружинники медленно двинулись к царю, но Иосиф вдруг шагнул назад и беззвучно упал в пустоту. Громко закричали люди у подножия башни, в этом крпке не слышно было страшного звука упавшего с высоты тела…
Князь Святослав стоял на возвышенности поодаль от крепости, в окружении воевод и знатных мужей. Внешне он казался спокойным, даже равнодушным, как будто штурмовать крепости было для него привычным делом. Еще недавно он бы, наверное, первым кинулся с мечом в руках на приступ, увлекая за собой воинов, но за последний год многое изменилось. Куда-то исчез юношеский задор, а вместо него пришла мудрость полководца, который видел свое предназначение не в лихой рубке среди опьяняющего шума битвы, а в трезвых решениях, бросающих в нужную сторону тысячи воинов. Смелость полководца — в дерзости и неожиданности решений, переламывающих ход войны. Мчаться впереди дружины приличествует отважному отроку, но не предводителю войска, за которым пристально следят правители соседних народов. Вот и сейчас неподалеку присели на корточки печенежские вожди и смотрят больше на него, Святослава, чем на захлестнутый приступом Саркел. И знатный херсонский муж, сопровождающий войско по просьбе посла Калокира, тоже не спускает глаз с князя руссов, чтобы после все рассказать своему господину. Разумно ли открыто радоваться столь невеликой победе, как взятие степной крепостцы?..
Затихал шум битвы за багрово-красными стенами Саркела. Конные дружинники уже погнали из ворот толпу пленников. Между зубцов стены мелькали родные остроконечные шлемы, покачивались разноцветные прапор-цы. С верхушки башни, стоявшей посередине цитадели, вдруг упало что-то белое, трепещущееся, и ответный торжествующий рез донесся до Святослава. И почти сразу верхняя площадка башни будто расцвела железным цветком: ее заполнили русские дружинники в блестевших на солнце кольчугах. Взметнулся красный княжеский стяг. Все было кончено. Саркел пал.
Князь Святослав устало обтер лицо полой легкого греческого плаща. Шелк плаща был прохладным и скользким, он не впитывал пот, но только размазывал его по лицу, неприятно царапал кожу золотым шитьем.
Святославу почему-то вспомнились гладкие, скользкие речи Калокира, в которых порой чудились острые шипы, до времени скрытые ласкающими шелками славословий. Нельзя снимать боевой железной рукавицы, чтобы не наколоться на эти шипы. Но пока, кажется, дороги русских и греков сходятся вместе. Однако для того чтобы это предположение перешло в уверенность, нужно дождаться еще одного гонпа от Калокира. Гонец должен подтвердить одобрение херсонским сенатом секретной миссии Калокира к императору Никифору Фоке…
12
Отшумели почестные пиры на развалинах поверженного Саркела. Полуведерная круговая чаша обошла все войско, от князя до последнего погонщика верблюдов, и снова заняла свое место в сундуке впкочерпия-кравчего.
Разошлись по своим кочевьям одаренные князем Святославом печенежские вожди. Поднялся над донским берегом высокий курган, последнее прибежище павших во время штурма Саркела воинов, и уже справили по ним тризну, которая по обычаю следовала за почестным пиром. Под надежной охраной уплыли вверх по Дону ладьи с добычей. Можно возвращаться домой, поход закончен!
Однако князь Святослав непонятно медлил, и воеводы недоуменно пожимали плечами, гадая о причинах такой медлительности. Нечего больше делать под Саркелом, почему же князь не отправляется в путь? Приближается зима, а до Руси еще далеко…
Но приехал гонец из Херсона, на считанные минуты уединился с князем в шатре, и Святослав сразу заторе? пился. Он оставил с войском Свенельда и других воевод, а сам с небольшой конной дружиной поехал в Киев прямо через степи, пренебрегая опасностями, которые подстерегали путннков в Печенегии.
Бесконечно огромная, расстилалась вокруг степь, и под стать ей были планы князя Святослава. Неизведанные далн раскрывались перед его глазами, в степных миражах чудилпсь сказочные города, жесткая степная трава склонялась к ногам коня, как неисчислимые толпы побежденных врагов, а неутомимые кони несли и несли всадников в остроконечных русских шлемах вдогонку за закатным солнцем, которое будто указывало дальнейший путь князя Святослава — на запад…
Хазарский поход, недавно владевший всеми помыслами Святослава, отодвинулся куда-то бесконечно далек©. То была лишь малая ступень на лестнице воинской славы, по которой собирался повести кпязь Святослав молодую, стремительно набиравшую силы Русь. А как высока будет эта лестница!..
Огромной была захваченная в хазарском походе добыча, оглушительна и торжественна слава побед над хазарами и другими народами, населявшими земли между Хвалынским и Сурожским морями. За одно это можно благодарить богов. Но князь Святослав приобрел в хазарском походе нечто большее, чем добыча и слава.
Высшей наградой воителю был бесценный боевой опыт, и, как перемещения послушных костяных фигур на шахматной доске, когда-то подаренной варягом Свенельдом, — для князя Святослава стали до конца понятными и привычными переходы на огромные расстояния кош-ных и пеших ратей, стремительные рейды разведыватель-пых отрядов, напряженные выжидания и смертельные броски засадных полков. Из предводителя конной дружины князь Святослав превратился в полководца. У него развивался чудесный дар проникновения в то изменчивое, загадочное, почти неуловимое для непосвященных, что называется «духом войска», появилось неясное до конца ему самому единение мыслей и чувств с дружиной. Святослав научился предвидеть, как отзовутся в сердцах воинов те или иные его слова и поступки, и это было счастьем, потому что мало иметь рядом послушных людей — для великих дел нужны единомышленники.
Это были свойства прирожденного полководца, которые невозможно приобрести ни учением, ни многолетним опытом, но только найти в самом себе. Князь Святослав нашел…
Может быть, именно от нахлынувшего вдруг чувства братской близости с соратниками, ехавшими рядом с ним по бесконечным просторам степей, князь Святослав в первый раз высказал вслух то сокровенное, тщательно скрываемое, что владело последнее время его мыслями:

— После хазарского похода Русь крепко встала на краю моря, у Дона-реки. Но у моря два края. Другой край моря у реки Дуная. Туда лежит путь наших коней…

Вадим Каргалов, Андрей Сахаров

 



Другие новости и статьи

« Война народная, священная война. Женщины в отечественной войне 1941-1945 г.г.

Оценка партизанских отрядов в Отечественной войне 1812 года на уроках истории »

Запись создана: Пятница, 28 Сентябрь 2018 в 9:56 и находится в рубриках Новости.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы