26 Июль 2013

Дальняя дорога и новые края

oboznik.ru - Дальняя дорога и новые края

Едва ли не самым трудным для восприятия современного человека из обстоятельств жизни крестьян старой России является ход их добровольных переселений за сотни и тысячи верст и водворения на новых местах. Стереотип бесправного и пассивного крестьянина уж никак не вяжется с этими явлениями. И сколько бы ни приводилось в научных книгах, статьях и энциклопедиях больших цифр о добровольных переселениях в России, все эти данные живут в нашем сознании сами по себе, а стереотип -сам по себе, никак не пересекаясь и не вызывая сомнений. Будто бы и не русские крестьяне заселили, освоили всю огромную территорию от Псковщины до Дальнего Востока и от Архангельска до Кубани. Мы же решили избежать экономических выкладок, да и задача наша — понять, что искал крестьянин во внешнем мире и что узнавал о нем.

А потому попробуем представить переселения по очень конкретным двум историям, подробно освещенным в архивных материалах: переселение группы крестьян, имевших экзотическое название «панцирных бояр», из самых западных мест расселения русских — на восток, из Витебщины -в Сибирь; и переселение крестьянской семьи из Курской губернии на юг — в Ставрополье. Оба случая очень разных, но в них есть и общее, характерное для многих и многих крестьянских переселений. История водворения в Сибири в середине XIX века группы крестьян из Себежского уезда, называвших себя «панцирными боярами», предстала передо мною прямо с пожелтевших страниц архивной «единицы хранения», никем ранее не отмеченной. В Государственном архиве Омской области, в фонде Главного управления Западной Сибири, мне довелось обнаружить дело, целиком посвященное переселенцам из Себежского уезда (Невельского округа Витебской губернии).

Завели его «по представлению Тобольского гражданского губернатора о назначении места водворения панцирным ооярам, ходатайствующим о переселении в Тобольскую губернию». Дело начато 27 февраля 1857 года, но включает также ряд фактов, относящихся к более раннему периоду. Официальная переписка о переселении «панцирных бояр» велась между различными учреждениями: здесь и Витебская палата государственных имуществ, и сибирские местные органы управления разных уровней. Особенный интерес представляют прошения самих крестьян, имеющиеся в деле в подлинниках. Самый термин «панцирные бояре» звучит для середины XIX века архаизмом. В XVI—XVIII веках так называли одну из категорий служилых людей. Они несли службу на коне в тяжелом вооружении и занимали промежуточное положение между тяглыми крестьянами и мелким дворянством.

В конце XVIII века панцирные бояре близки по сословному положению к158 уезда уже год жили без обычных сельскохозяйственных работ, а впереди был еще год до нового урожая. Оказывается, пока ходили бумаги, переселенцы развернули в Бергаматской волости активную деятельность, часть которой была незаконна в глазах властей, хотя и шла вполне в русле местной крестьянской практики. Вот как об этом рассказывалось в докладной записке доверенного «от общества Панцырских Бояр, водворенных в Бергаматской волости», Анисима Дроздецкого, датированной 10 декабря 1859 года (заметим попутно, что «панцирные бояре» называют себя здесь «обществом», то есть общиной, хотя они официально еще не поселились в какой-либо деревне). Из деревни Скирлинской, сообщал доверенный, «выбыли в Киргизскую степь казаки около 500 муж. полу душ, у которых как я и доверители мои покупили дома, к ним все пристройки, приготовленные и разработанные к посевамхлебов земли и самый засев озимовых хлебов, и дома, и продчее…».

Суть ситуации прояснилась. 500 человек (а фактически гораздо больше, так как они вели хозяйство, следовательно, жили семьями, а указаны лишь лица мужского пола) жителей дер. Скирлинской переселяются на юг, в степь, в качестве казаков. В это же время в деревню приселяются выходцы из западной губернии. Производится купля-продажа земли, которая официально принадлежала казне и не подлежала подобным сделкам. Не случайно крестьяне до поры до времени умалчивали в своих прошениях об истинных причинах приверженности к «подысканной» ими территории. Лишь участие окружного начальника подвигло их на откровенность. В сделках между крестьянами фактическая продажа государственных земель практиковалась, и хотя в южных округах, изобилующих удобными землями, она была менее распространена, чем в таежных районах с их относительной земельной теснотой, все же случаи такие известны были и здесь. В XIX веке государство стремилось более четко проводить линию признания за общиной (сельской, иногда — волостной) права распоряжения землей, поэтому подобные сделки совершались лишь с согласия общины.

В данном случае согласие Скирлинской общины на покупку приезжими земли у части односельчан, уходивших из крестьян в казаки, тоже, видимо, состоялось, так как в рапорте окружного начальника указывалось, в частности, что жители Скирлы «охотно их принимают». Государственные крестьяне, селившиеся на «линиях» (полосе крепостей), были важным источником пополнения сибирского казачьего войска, численность которого в 40—50-е годы XIX века существенно возросла. В казачье сословие зачисляли семьями — и мужчин и женщин. Панцирным боярам повезло — из Бергаматской волости, в которую их направили, большая партия крестьян уходила по распоряжению властей в казаки, они должны были бросить свои дома, либо перевозить их (если место назначения было недалеким), либо найти покупателей.

И для новоиспеченных казаков находкой было прибытие в волость значительной группы переселенцев. Тут-то бы деятелям сибирского межевания или местным чиновникам и соединить самим эти два факта, но они лишь препятствовали крестьянам, которые быстро оценили взаимную выгоду ситуации. Окружной начальник, ставший теперь на позицию переселенцев, писал в рапорте: «Я со своей стороны полагал бы, так как в Скирле выбыло 500 душ переселенцев в степь и места их остались свободными, а дома и засевы купленными панцирскими боярами, всех этих переселенцев поселить на купленных местах ими в деревне Скирле <…>.

Земли же, предположенные им для водворения, назначить другим переселенцам, имеющим прибыть в Бергаматскую волость». Одновременно он отмечал готовность себежских крестьян «купленные ими дома со всеми их пристройками перевести на отведенные им места, но по бедности их и упадку в нынешнем лете скота» такой переезд грозил бы им разорением. 16 января 1860 года генерал-губернатор Западной Сибири разрешил себежским «панцирным боярам» остаться в Скирле. Депеши об этом пошли из его канцелярии тарскому окружному начальнику, в Сибирское межевание и тобольскому генерал-губернатору. Опасаясь, чтобы решение это не стало159 прецедентом и другие переселенцы не стали бы самовольничать в выборе мест для поселения, Гасфорд писал, что допускает это «не в пример другим». Сильвергельм доложил, что титулярный советник землемер Константинов представил подписку, взятую от переселенцев, водворенных при деревне Скирле.

В тексте «Подписки» говорилось: «водворением этим остаемся довольны и желаем владеть земельными угодьями сообща со старожилами…» Предусмотрительное начальство, имевшее уже печальный опыт сложностей, связанных со взаимоотношениями старожилов и новоселов, ввело эту формулировку в подписки. Однако фраза на бумаге ни от чего не спасала. В данном случае она лишь констатировала ситуацию, чреватую противоречиями. Две крестьянские общины, каждая из которых сложилась давно и прошла свой путь в отличных от другой социально-исторических и экономикогеографических условиях, оказались соединенными в одной деревне, в одной территориальной общине. Сибиряки, вложившие в свое время много труда в освоение новой территории, основавшие деревню, претендовали на определенные преимущества перед чужаками, явившимися на все готовое. Переселенцы, сплоченные самим процессом переезда, привыкшие к несколько привилегированному положению по сравнению с другими категориями государственных крестьян, не хотели уступать. Через полтора года, 20 июня 1861 года, снова по начальству пошло прошение доверенного «из витебских панцирных бояр государственного крестьянина Фадея Анисимова Дроздетского»: крестьяне просили разрешить им «переводвориться» на выделенное им первоначально место между речками Мугур и Уялы, так как они были введены в заблуждение старожилами.

26 октября 1861 года прошение было повторено. Оно адресовалось новому генерал-губернатору Западной Сибири — Дюгамелю. Крестьяне просили устроить их на выделенном первоначально месте «особым селением». «На перенесение домов мы от казны никакого пособия не просим,— писали «панцирные бояре»,— и в тягость нам не будет, потому что перевозка домашних строений всего в расстоянии только в 6-ти верст». Всего 6 верст, но это была бы отдельная деревня и самостоятельная община. По-видимому, дело было теперь именно в этом. В нашем распоряжении нет документов, которые освещали бы подробнее ситуацию, сложившуюся внутри Скирлинской общины. Можно лишь сказать с уверенностью, что и к марту 1862 года не закончились сложности, связанные с переселением,— это дата очередной докладной записки Фадея Ани-симова Дроздецкого генерал-губернатору Западной Сибири. Они жили уже в Бергаматской волости три года. Гражданский губернатор Тобольской губернии, ссылаясь на Дюгамеля, выдал резолюцию — «оставить без удовлетворения». Дело о водворении «панцирных бояр» сочли законченным — в нем нет больше документов.

Переезд крестьян из Себежского уезда в Тарский округ Тобольской губернии был лишь одним из эпизодов определенного этапа переселений в Сибирь. Этап этот начинается после реформы П. Д. Киселева, примерно с 1840 года и заканчивается с проведением в жизнь реформы 1861 года. Для этого периода характерно добровольное движение государственных крестьян западных губерний — Смоленской, Псковской, Витебской — в южные округа Тобольской губернии: Ялуторовский, Ишим-ский, Курганский, Тарский. «Панцирные бояре» — один из западных отрядов государственных крестьян — переселялись большой партией, и миграция их обладала многими чертами, характерными для крестьянских добровольных переселений вообще: связь, иногда и родственная, с ранее переселившимися группами земляков; отправка малочисленной группы — «разведки»; передвижение с собственными лошадьми и скотом; опытный посев на заселяемом месте; стремление «подыскать» удобные для ведения сельского хозяйства земли по собственному усмотрению. Прошения переселенческой общины непоротовских крестьян отразили сложности, возникавшие в процессе водворения в Сибири.

На первом этапе панцирные бояре стремились остаться со своими земляками, на-160 считывающими уже несколько лет сибирской жизни. Это, естественно, облегчило бы первые, самые трудные шаги по освоению хозяйства в новых условиях. Не получив на это разрешения властей, переселенцы в новом, неизвестном им районе делают ставку на использование готовых уже домов, хозяйственных построек и испытанных, засеянных полей, пользуясь спецификой территории, где часть государственных крестьян мигрирует дальше на юг в качестве казаков. Следующий этап — борьба за самостоятельную сельскую общину, за возможность решать поземельные и другие вопросы независимо от старожилов. Этот случай недовольства новоселов старожильческим населением не был единственным, однако не следует думать, что весь процесс шел в этом отношении конфликтно. Н. М. Ядринцев, изучавший переселения в южные районы Западной Сибири и по личным наблюдениям, и по документам, писал в 1878 году: «Сколько мы могли наблюдать, отношения старожилов к переселенцам являются далеко не враждебными, скорее они встречают участие в местном крестьянстве. Это обнаруживается следующими фактами: кто несет в настоящее время все расходы по колонизации, кто поддерживает переселенца-новосела, дает приют, прокорм, подает ему помощь в пути, кто кормит милостыней переселенца и в минуты несчастия спасает его?

Сибирский крестьянин и он один < ..> даже там, где существуют пререкания, крестьяне-старожилы и переселенцы уживаются в одной деревне, не мешая друг другу обзаводиться. Между старым и новым элементом можно иногда встретить различные вкусы, можно услышать насмешки с той и другой стороны над соседями, они метко подмечают недостатки друг друга, но это то же иронически-добродушное отношение, какое встречается в кличках и характеристиках между различными областями России». Отстаивая свои интересы перед местными властями, «панцирные бояре» широко пользовались такими формами, как подача прошений и докладных записок; выделение представителей общины с составлением доверенностей на их имя, где излагалась суть вопроса; выступления на сходках; «дерзкие ответы» — заявления чиновникам, оказывавшим давление на переселенцев на месте; угроза вернуться коллективно на место выхода.

При этом, по-видимому, определенное влияние на решительность позиции этой группы переселенцев оказывала традиция осознания себя как несколько привилегированной категории, однако форма их прошений и доверенностей совпадает с многочисленными подобными документами, исходившими от сибирских крестьян XIX века, и, по существу, не представляет исключения из общей картины . Вторая наша история о переселенцах начинается в 1843 году в деревнях Донецкой и Гридасовой Тимского уезда Курской губернии. Два крестьянских семейства и еще два одиноких крестьянина из этих деревень (они принадлежали даже к разным волостям) совместно задумали и осуществили переезд на постоянное жительство в Ставропольскую губернию.

Они рассчитывали завести хорошее хозяйство на малозаселенных землях. Планы крестьян осуществились: все они обосновались в станице Новорождественскои, завели собственные дома со всем «домашним обзаведением», рабочий скот, пашню. Куряне жили в казачьей станице на правах «иногородних» -так называли здесь всех пришлых, не входивших в казачье сословие. Через десять лет семьи достигли такого благополучия, что подали заявление о переводе в казачье сословие. Это был обычный путь для большей части «иногородних», начинавших нередко с работы по найму в казачьих хозяйствах, а кончавших заведением своего хозяйства и вступлением на этой основе в сословие казаков. Оформление в казачество требовало определенных документов. Вот тут-то, в результате переписки кавказских и курских учреждений, и выяснилось, что Витовтовы и Захаровы уехали в свое время из родных мест без всякого разрешения властей и водворились на Ставрополье тоже без оного. Обо всем этом мы узнаем как раз из дела, заведенного в 1853 161 году в связи с намерением Тита Витовтова и Филиппа Захарова стать казаками. В своем прошении Т. И. Витовтов и Ф. И. Захаров сообщали, что «претерпевая ощутительный недостаток в поземельном довольствии» в родных местах, они якобы в 1849 году, «испросив от своего начальства общественные увольнительные документы на переселение в какое-лифо место жительства», прибыли в Ставропольскую губернию.

Просители утверждали, что в 1850 году они обращались в Ставропольскую палату государственных имуществ, чтобы быть зачисленными в государственные крестьяне этой губернии, но не получили никакого ответа. Тит и Филипп приложили к своему прошению решения сходов своих прежних общин, датированные 1849 годом. Эти документы интересны как определенный тип мирских приговоров, которые выносились в связи с полным уходом из общины кого-либо из ее членов. «1849 года февраля 5 дня мы, нижеподписавшиеся Курской губернии Тимского округа Кривецкой волости Семицкого сельского общества деревни Донецкой Семицы государственные крестьяне, бывши на мирском сходе, приняли сей приговор, выслушав словесное прошение нашей деревни государственных крестьян Ивана Михайлова сына Витовтова и Федора Васильева сына Надеина в том, что они, Витовтов и Надеин, изъявили желание перечислиться из Курской губернии в Кавказскую область, Иван Витовтов в четверых мужеского пола ревизских и в трех женского пола душах, Федор Надеин в одной мужеска пола ревизских и в двух женского пола душах, за которых переселенцев тригодичного срока податей и повинностей мы жители на себя не принимаем и платить не обязываемся и от нас жителей на таковое их, Витовтова и Надеина, перечисление никаких припядствий не имеем, в чем и подписуемся к сему приговору деревни Донецкой Семицы государственные крестьяне…» Следовали подписи. Итак, община дала им разрешение на отъезд, но они должны были платить за себя сами по-прежнему все подати, пока не будут официально отчислены от этой общины. Ситуация частая для России XVIII—XIX веков, особенно в отношении государственных крестьян.

Люди жили уже давно на новом месте, а повинности платили в старом своем селении и числились гам по ревизской переписи. Это давало возможность обойти многие ограничения и неповоротливость бюрократической машины. Такой же приговор получили в 1849 году от мирской сходки Выползовского сельского общества крестьяне деревни Гридасовой Филипп Афанасьев сын Захаров и Леон Андреев сын Разумов, но с одним существенным отличием: деревня Гридасова принимала на себя оплату податей за них в течение трех лет. (Трехлетний срок освобождения от повинностей был обычной льготой для переселенцев — на время обживания на новом месте. Когда само государство было заинтересовано в заселении какойлибо территории, оно давало эту льготу от себя.) Войсковое правление Кавказского линейного казачьего войска запросило в 1853 году Курскую палату государственных имуществ о семьях крестьян, которые хотели вступить в казачество. Палата не спешила с ответом. Запрос был повторен в 1856 году, и палата ответила, что ждет сведения из волостных правлений. Лишь осенью 1857 года она прислала ответ с «увольнительными приговорами от обществ» и копиями посемейных списков из ревизских сказок. Как бы чувствовали себя крестьяне при таких сроках официальной переписки, если бы они вынуждены были получать разрешение до заведения хозяйства на новом месте! К счастью, жизнь в станице со всеми ее хозяйственными, церковными делами, сходами, проводами на казачью службу, праздниками и песнями шла своим чередом, а бумажная волокита — своим. Курскую палату государственных имуществ беспокоила рекрутская очередь уехавших семей. А когда в этой связи стали выяснять тщательно их состав, то Семицкая община призналась, что Иван Витовтов «с сыновьями и внуками» с 1843 года живет в

Ставропольской губернии. Следовательно, оформленный мирской приговор 1849 года община давала уже людям, 162 успешно прижившимся на новом месте. Расчет крестьян основывался на том, что семьям, которые обзавелись своим основательным хозяйством, а часто еще и породнились с казаками, начальство разрешало остаться. Так случилось и с нашими героями. Военные власти приняли их сторону. Любопытно, в каких формулировках военные власти описывают поведение переселившихся крестьян: «Принимая в соображение, что крестьяне Захаров и Витовтов зашли на Кавказ по увольнительным приговорам своих обществ, собственно для приискания себе под поселение новых мест в Кавказской области, и что избрав таковые в Новорождественской станице, обратились с просьбой о перечислении их туда, а не сомневаясь в осуществлении своего желания, тогда же купили себе там дома, обзавелись всем необходимым хозяйством и в течение этого времени довольно хорошо свыклись с образом казачьей жизни и обязанностями»,— это пишет начальник штаба казачьего линейного войска. И здесь же разъясняет причины своей благожелательной позиции: в казачье сословие крестьяне поступают целыми семьями и «будут очень полезны в казачьем быту службою и отбыванием земских повинностей». Войско было заинтересовано в заселении края.

Пока шла переписка, Филипп Захаров умер, и положительное решение «объявляли» в 1861 году его старшему сыну Козьме. А сын Тита Витовтова Аким тем временем «засватал за себя в замужество вдову казачку Новорождественской станицы Прасковью Коновалову». Многие документы, хранящиеся в наши дни в фондах Краснодарского архива, говорят о том, что история этих семей была типичной. В 1890 году по всей Кубанской области составлялись обширные списки лиц, «кои ни к какому городскому и сельскому обществу не приписаны» и желают «выйти из неопределенного их состояния в казачье сословие». В станице Мингрельской, например, среди «иногородних», переходивших в казаки, в это время было 187 крестьянских семей, в том числе много изВоронежской и особенно Курской губерний. А в станице Холмской указывалось 119 таких крестьянских семей. В станице Поповичевской крестьяне составляли подавляющую часть семей, готовых перейти из «настоящего неопределенного состояния» в казачье. Здесь было очень много переселенцев из Воронежской и Курской губерний, а также из Смоленской, Рязанской, Орловской и др. (Мы не затрагиваем здесь вопрос о переселенцах из украинских губерний, хотя их тоже было много, так как наш рассказ — о русских крестьянах.) Крестьяне, поселившиеся в Ставрополье и на Кубани, сохраняли связи с родными местами — писали письма, изредка ездили друг к другу. Все это расширяло кругозор и уехавших, и оставшихся.

На новых местах здесь, как и в Сибири, шел обмен опытом — не только хозяйственным, но и духовным, и социальным. Несмотря на огромные потери, понесенные Государственным архивом Краснодарского края во время немецкой оккупации в период Отечественной войны, в нем сохранился ряд «книг приговоров» станичных сходов, ‘каждая строчка которых дышит живой историей народа. Замечательно в этом отношении решение схода станицы Пшехской по поводу общественных запашек, принятое 15 августа 1883 года. Собравшиеся на сход домохозяева «имели суждение о той поступке (то есть доходе.— М. Г.), которую приносят внутри Рассей общественные запашки, как то у них, то есть мужиков, которые не имеют столько свободной земли в юрт, сколько имеем ея мы, казаки, так у них не имеется чрез эти запашки никаких долгов и засыпаны общественные магазины, а некоторые из сел даже имеют хлебную торговлю с заграничными агентами». За строчками вступительной части мирского приговора — вдумчивые обсуждения многих своих дел между казаками и «иногородними». Пришлые из «внутренней Рассей» хотели передать то, что удачно получалось у них дома — опыт общественных запашек, которые обрабатывались всем миром, шли на уплату мирских платежей, для создания хлебного резерва и даже на продажу.

Общественные запашки делались сверх личных хозяйств, не163 подменяя их. На этом сходе «порешили установить раз навсегда делать ежегодно общественные запашки, сначала в небольшом количестве и смотря по урожаю и пользе от этого с каждым годом увеличивать по общему согласию, начать же запашку в сегодняшнюю осень, если к тому найдется свободная удобная земля». Здесь мы видим ту же внимательную осторожность при введении нового — попробовать, присмотреться, проверить,— с которой мы уже сталкивались. Приговор установил, что «от общественной запашки этой уклоняться никто не должен», «от работыникто не исключается, как при распашке, так и уборке хлеба. Хлеб, посеянный на общественной запашке, должен каждый из жителей охранять…». Опыт «мужиков» был принят. Сами иногородние в казачью общину официально не входили -на сходе правом голоса не пользовались до тех пор, пока не вступали в казачье сословие.

Но фактически у них была своя община, свои сходы — надоже было решать сообща многие вопросы. Иногда эти решения не признанной официально общины имели и юридическую силу. Так, в этойже книге приговоров станицы Пшехской под 30 октября 1883 года читаем: «Мы, иногородние, проживающие в станице Пшехской, собственными домами постановили сей приговор в присутствии Пшехского станичного правления в нижеследующем: так как общество жителей сей станицы позволяет нам пользоваться некоторыми угодьями бесплатно, то согласились ежегодно платить оклад по одному рублю с паспорта или билета в общественный доход в чем и подписуемся крестьянин Иван Муструков» и еще 29 имен с фамил-иями. Многообразны были формы общественной жизни в селениях России, и переселенцы вносили в них свою лепту. Перевернем еще несколько страниц Книги приговоров и увидим, как воронежский крестьянин переступает эту границу между мужиками и казаками. «Приговор 1883 года, декабря 18 дня.

Мы, общество станицы Пшехской 175 человек, составляющие две трети из числа 265 человек, имеющих право голоса на сходе, быв сего числа на сходе при нашем станичном правлении, где слушали просьбу Государственного крестьянина Воронежской губернии Нижнедевицкого уезда волости и села Никольского Елисея Никитевича Попова, 31 года, который просит о принятии его в нашу среду с зачислением в казачье сословие войска Кубанского с водворением и станице Пшехской; принимая во внимание, что крестьянин Попов проживает у нашей станицы, поведения хорошего, а потому с полного нашего согласия определили принять в свою среду крестьянина Попова с семейством, состоящим из жены и двух дочерей, с зачислением в нашу станицу с потомством навсегда; при этом присовокупляем, что если Попов будет зачислен в казачье сословие, то он землей будет наделен наравне с нами из общего станичного порта» . Вот так «темный и пассивный» русский крестьянин не только до Дальнего Востока доходил, осваивал землю в трудных условиях, и в благодатных южных степях разворачивал многоплановое хозяйство, да еще пробивался в сословие казаков. Из земель «внутри Рассей» приходил на ее окраину — и все это сам осознавал и оценивал.

М.М. Громыко

См. также

О прощении

О вере

О трудолюбии

О взаимопомощи

О совести

Загадочная русская душа, правда, есть?

Патриотизм и национальное сознание

Духовность в нравственных основаниях российского патриотизма

Миф о вековечной бедности простого русского народа

Другие новости и статьи

« Крестьянин и закон

Отходники »

Запись создана: Пятница, 26 Июль 2013 в 5:03 и находится в рубриках Новости.

метки: , ,

Темы Обозника:

В.В. Головинский ВМФ Первая мировая война Р.А. Дорофеев Россия СССР Транспорт Шойгу армия архив война вооружение вуз выплаты горючее денежное довольствие деньги жилье защита здоровье имущество история квартиры коррупция медицина минобороны наука обеспечение обмундирование оборона образование обучение оружие офицер охрана патриот патриотизм пенсии пенсия подготовка право призыв продовольствие расквартирование реформа русь сердюков служба сталин строительство управление учеба финансы флот экономика

А Вы как думаете?  

Комментарии для сайта Cackle

СМИ "Обозник"

Эл №ФС77-45222 от 26 мая 2011 года

info@oboznik.ru

Самое важное

Подпишитесь на самое интересное

Социальные сети

Общение с друзьями

   Яндекс.Метрика