Политрук Шарков
Красноармейцам до его приезда было только известно о нем как о члене комсомола, мобилизованном организацией на фронт. А когда ротный представил его как политрука, то красноармейцы недоумевающе посмотрели на него, а затем уставились в землю.
Шаркову было только шестнадцать лет. Ростом он был маленький, телом тщедушный, и если он обращал на себя внимание, то исключительно своим костюмом.
На голове его была нахлобучена почерневшая от времени «буденовкам, одна звезда которой могла бы закрыть его лицо. Гимнастерку носил он с подрезанными рукавами, снимал ее, не расстегивая ворота, она ему была действительно широка, ботинки у него были велики до безобразия, с загнутыми, как у персидских туфель, носами.
Наблюдательный Шарков увидел, какое впечатление он произвел на красноармейцев как их «идейный руководитель», и, как добросовестный политрук, встал на стол и, не смущаясь своего детского голоса, звонко крикнул: «Внимание!»
Несколько свежих фраз, проникнутых чувством и логикой, заставили красноармейцев поднять головы и уставиться на Шаркова.
— Слышишь? — толкнул в бок Мелов своего соседа.— Лучше военкома говорит.
С этого момента Шарков сделался любимцем роты.
Каждый день в роте он проводил собеседования на разные темы. От них никто не уклонялся. Красноармейцы уже не отбрасывались общей фразой: «Буржуи во всем виноватые — и могли с кем угодно поспорить о политике.
Писать в письмах на родину о политике также была идея Шаркова.
Но, умея анализировать действительность умом взрослого, он не был чужд и мальчишеских выходок.
За несколько дней до выхода полка на позиции случилось необыкновенное происшествие с неотразимым «Дон-Жуаном»- — писарем-брюнетом: ему лаком разрисовали бороду, усы, подвели глаза и на лицо навели такое мефистиче-ское выражение черными штрихами.
И никто не знал, кто здесь является виновником…
Шарков в каждом бою был примером.
— Смотрите, товарищи,— рассуждал он однажды при атаке белых между стрельбой,— впереди ни одного офицера. Солдаты идут нерешительно. Они чувствуют, что сила и правда на нашей стороне. Ведь верно? — смотря прямо в глаза, спрашивал он красноармейцев.
— Милый Шарик, конечно! Вот поэтому мы им сейчас и вдарим,— поспешно вкладывая новые обоймы, отвечали они.
И атака была отбита мужеством третьей роты.
Через два дня вечером со стороны белых послышался визг шрапнели, разорвавшейся в расположении полка. Не было сомнений, белые готовились наступать. Пока ротный отдавал распоряжения, Шарков доигрывал партию в шашки.
Выиграв ее, он стряхнул пыль с брюк, взял патроны, винтовку и лег в середине цепи.
— Шарик! Шарик! Идите к нам за кочку, все безопасней,— звали его красноармейцы.
— Нет, я буду здесь. Помните, товарищи. Любая ваша победа радостно отзовется в сердцах бедняков всего мира, а поражение принесет худшее угнетение злорадствующего врага,— как-то задумчиво произнес Шарков в минуту прерванной троекратной перестрелки.
Это были его последние слова.
— Шаркова убили. Убили Шаркова…— как эхо прокатилось среди красноармейцев.
Невзирая ни на что, поднимались мрачные от неподдельного горя люди и без всякой команды, полные неумолимой решимости, бросались навстречу противнику, стреляя и отбиваясь прикладами.
Ив. СКОРИНКО.
Перепечатано из «Юного пролетария»
Март 1968 г.