О знамени тех лет

На стыке двух уездов раскинул свои постройки Бочмановский завод.

Весной, когда вскрывается река и мутными водами полощется у стен завода, с крутого берега легко различить подернутые голубой пеленой пятна Полянских озер с черными каемками по краям,— то лес пошел вброд по синим озерам.

Завод молодой, с четырнадцатого года задымил трубами, гудками прорезал тихую заводь деревенской жизни. Завертелась с тех пор жизнь по-иному, по-заводскому. Станковой дробью и перекличкой паровозной с подъездных путей заводские корпуса сплотили двухтысячную рабочую семью. Ежедневно дважды перекликались меж собой гудки здешнего Бочмановского и соседнего восьмитысячного гиганта машиностроительного завода.
Потом завод узнал разруху. Здесь каждый камень, ржавые рельсы узкоколейки и сиротливо ютящиеся снарядные ящики могут рассказать о славных героических днях тех прошлых годин революции.

Камни и рельсы безмолвны, а люди поселка, загораясь пламенем и отблеском промчавшихся лет, расскажут многое…

Революция пришла просто. Семнадцатый год Октябрем прошумел по поселку, свободой проник в настежь открытые заводские ворота и крепко въелся в сердца рабочих. И вышло так, что все перешли от обороны к наступлению.
Больше, чем прежде, день и ночь неумолчно и сильно дышали корпуса.

Пульс поселка бился крепче и сильнее, чем обычно до этого. Время шелестело так же, как приводные ремни в двз смены работающих станков. Все для фронта, для победы! Надвинулись на завод и голод и холод. Заставили людей поселка туже перетягивать ремнями отощавшее тело, начали пилить дрова—только бы не дать заводу стать.

Было очень трудно. И когда уж совсем становилось невмоготу и не с чем было стучаться в крестьянские избы за хлебом, тогда приходили в партячейку и грозились покинуть завод. «Одним железом не прокормишься, где хлеб?»
В ячейке хлеба не было. Были большие надежды на будущее. Очень простые слова говорили в ячейке людям поселка. Те слова были малые, но их говорить надо было умеючи. Слова ввинчивали в людей надежду. 
В тех сотнях голодных рабочих была славная стайка молодежи. Комсомольцев полтора десятка, но ячейка была главной опорой, юным сердцем завода.
Кто расскажет и опишет трудную зиму, когда в холодные ночи молодые окоченевшими руками чистили занесенные снегом пути к заводу, пилили дрова и отдавали здоровье и жизнь за неумолкаемый шум станков. Ведь это была лучшая музыка тех голодных лет!..
Не было хлеба, короток был сон, неимоверно тяжела была работа, но были песни, простые комсомольские песни. Песня — вместо хлеба, песня — вместо сна! И через те песни молодежь сумела вдохнуть жизнь заводу.
Честь и слава комсомольской песне!
…Восьмушка хлеба, холодные ночи в работе — это еще может из памяти уйти. Но кто из нас забудет зиму двадцатого года?
И перерыв между субботниками и воскресниками созвали очередной уездный съезд комсомола. Съезд как съезд, с текущим моментом, с прениями, песнями и горячей бучей. Но было что-то такое, что заставило задрожать сердца всех делегатов.
Очень просто. Мы доложили съезду о своих делах, рассказали о субботниках, что бывали не только по субботам, но временами ежевечерне. Обо всем рассказали и ждали прений. Но прений не было. На время все замолкли, что даже удивительно для комсомольского съезда.
Заговорил один — секретарь губкома. Он говорил мало, но всех в жар и в пот ударило, так здорово он сказал.
—  Товарищи,— сказал секретарь губкома, парень низенького роста, в коричневой,   блестевшей,   как   хорошо   начищенный   самовар,   солдатской   кацавейке   и с   очень   хорошим взглядом черных глаз.— Поглядите   на Сеньку Широкова и вдумайтесь в то, что сделал   он и ребята   завода сделали…
Он сказал правду, наш секретарь губкома.
В левой руке он держал древко знамени, а правой он пожимал руку представителя бочмановской ячейки и обратился ко всему съезду:
—  За героизм на трудовом фронте преподносим красное знамя молодежи Бочмановского завода.
Так говорил секретарь губкома и когда кончил речь, то делегаты повскакали с мест и раскидали скамейки, забрались на сцену и под очень славные, громкие песни подбрасывали к ярко горевшим люстрам двух комсомольцев — секретаря губкома и делегата с Бочмановского, одного из тех, что не побоялись холодных ночей и не дали остановиться заводу.

Еще взметнули вверх маленькое знамя. И было то знамя с бахромой, с кистями, а в центре яснели слова: «Юным героям труда — славам.
Всего лишь четыре слова, но они заставили биться еще сильней сердца трех сотен делегатов, сердца тех молодых, имевших за собой 18—19 лет, и к этим летам еще железные дни революции. Знамя — оно говорило о сегодняшнем, о холодных ночах, слезах матерей и детишек поселка, жаждавших хлеба и тепла. Знамя — оно говорило о молодой победе комсомольцев над льдинами жизни и давало смысл всей юной, но так много претерпевшей жизни…

Бор. ГАЛИН

Апрель   1926   г.