Коронация - это церемония
Поистине коронация есть церемония и ее лучше смотреть по ТВ - одинаково восхищающая и величайшего монарха, и нижайшего его подданного — подонка из черни. Однако эта вершина аристократизма, воплощение высшего внешнего отличия и великолепия мне представляется вульгарной церемонией. В самом деле, какая степень утонченности, одаренности, добродетели требуется от героя, столь высоко возносимого? Что нужно, дабы он мог наслаждаться праздничным и пышным обрядом, выставляющим напоказ его персону? Он что — радуется царственной колеснице и позолоченной обшивке? Но точно такое же удовольствие получает и распоследний бедняк!
Или его поражает энергия, красота и симметричное расположение восьми молочно-белых лошадей? Так ведь этим зрелищем восторгается и всякий из тех бесчисленных зевак, что валят толпами полюбоваться на процессию, будь он из города или деревни, из бедного лондонского квартала или богатого, стар или молод, благородного или низкого происхождения. Восхищается гвардейцами, воинским эскортом, дамами, символами верховной власти — королевской короной, жезлом маршала, судейской мантией — стройными рядами, шествующими впереди и за ним, переполненными народом улицами, окнами, из которых глазеют любопытные? Однако не меньше увлечена и чернь, ибо у нее «есть глаза, которые видят»6. Нет такой природной или благоприобретенной особенности тела или души, которая не была бы в равной мере присуща как главному действующему лицу, так и самому последнему и самому презренному участнику церемонии.
Сгодилась бы и восковая фигура — ведь лорд-мэр Лондона может похвастаться не меньшим обилием мишуры. Мне хотелось бы увидеть такого короля, который способен сделать то, на что у других не хватит ни сил, ни великодушия, или сказать то, на что ни у кого другого недостанет мудрости, или просто оказаться красивее, задумчивее, благожелательнее всех обитателей своих владений; но мое мнение о монархе не становится выше оттого, что из появления короля делают зрелище. Если спектакль обошелся бы без него, значит, и он может обойтись без спектакля.
О королях нередко говорят, что они «любители простецкой компании»7, так как находят в ней меньше сопротивления своим желаниям; однако это изречение имеет и другое обоснование, связанное с общим ходом моих рассуждений, а именно: в такой компании они чаще встречают людей со сходными вкусами. Безголовые невежды — вот кто более всех восхищается дорогими побрякушками — внешними атрибутами богатства и власти, красочностью и шумом, составляющими радость и неотъемлемое право королей. Глупейший из рабов боготворит самое кричащее безвкусие тирана. Примитивнейшие раздражители больше всего говорят примитивному восприятию, льстят гордости вышестоящих и возбуждают раболепие зависимых; более высокий уровень моральной и интеллектуальной утонченности побуждает людей тщетно искать более веские доказательства истинного достоинства и нравственного
величия у тех, кому они поклоняются, и отсутствие у последних божественной сути приводит к досаде и разочарованию обеих сторон. Только крики толпы помогают отличить короля от его подданных. И если он лишится этих криков и вынужден будет безнадежно уповать только на поддержку мудрых и праведных, он превратится в несчастнейшего из людей. Но довольно об этом. «Она (имеется в виду опера) мне нравится, — говорит мисс Брэнгтон* в романе "Эвелина"8, — потому что в ней нет вульгарности». Это значит, что опера нравится ей не достоинствами своими, а потому, что обыкновенные зрители не могут ни понять, ни одобрить ее. Янус Уэзеркок, эсквайр, презрительно высмеивает, язвительно порицает и совершенно осуждает мою театральную критику в «Лондонском журнале» по столь же изысканной причине; поэтому я должен разделаться с ним in terrorem** всех подобных сверхкритиков.
Он обрушивается на меня и объявляет мой вкус вульгарным, потому что я посещаю «Сэдлерз-Уэллз»" — он «слыхал о нем» — о Господи, сэр, потому что я заметил барышень Деннетт, любимиц обитателей Уайтчепела’3, хвалю мисс Валанси, игривую Коломбину в Эшли «и всяких этаких местах», как сообщил ему цирюльник15 (неужто он не может проникнуться к себе уважением без того, чтобы позлорадствовать по поводу неграмотности своего цирюльника?). И наконец, он громит меня потому, что я признаю достоинства театров Кобург и Суррей, при одном упоминании о которых он многозначительно выкрикивает «Фу!», как если бы у него были какие-то личные причины питать к ним отвращение, хотя считается, что он никогда в них не заглядывал — это ему как хорошо воспитанному критику не подобает. C’est beau $а*. Ну а мне такой образ мыслей представляется весьма примитивным, дурацким, огульным, неразборчивым и вульгарным.
Он предполагает поспешное осуждение всего скопом, по названию, адресу, разряду, без оценки подлинной сущности настоящих достоинств и индивидуальных особенностей. В таком подходе нет ни продуманности, ни правдивости, ни тонкости. Напускное невежество голословно объявляется мудростью и признаком превосходства. Какая откровенная наглость! Какое циничное самодовольство! Никак иначе об этом не скажешь.
Осуждать только потому, что толпа восхищается, по сути, так же вульгарно, как восхищаться оттого, что она восхищается. Ни в том, ни в другом случае не проявляется ни вкус, ни рассудительность, и там и там нет и намека на здравый смысл, но я, пожалуй, предпочел бы более добродушный вариант. Я так же готов согласиться с моим цирюльником, как и разойтись с ним во мнениях, а раз так, почему я должен непременно стремиться опровергнуть приговор обитателей Уайтчепела? И как может повлиять на мою оценку актера Кобургского или Суррейского театра вопрос о том, какого рода публика их посещает? Такие критерии ведут к поспешным, упрощенным, грубым и механическим суждениям.