Самый памятный день войны



Ежегодно 20 июня Военно-морской флот России чествует специалистов минно-торпедной службы. Профессиональный праздник этого подразделения был учрежден в 1996 году приказом Главнокомандующего ВМФ России — в память о первом успешном применении минного оружия российскими моряками. Согласно историческим источникам, в 1855 году, во время Крымской войны, англо-французская эскадра вошла в Финский залив, чтобы атаковать российские военно-морские базы, в первую очередь, Кронштадт.

Чтобы защитить свои рубежи, русским морякам пришлось применить минное оружие. В результате противник потерял четыре боевых корабля и отказался от нападения. А торпеду впервые в истории применил будущий вице-адмирал Степан Макаров в ходе Русско-турецкой войны (1877—1878). В ночь на 14 января 1878 года он атаковал турецкий сторожевой пароход «Интибах» на батумском рейде. Торпеда попала в цель и затопила вражеский корабль. 

Не меньший профессионализм и мужество проявили специалисты минно-торпедной службы и в годы обеих мировых войн, защищая рубежи страны. Сегодня мины и торпеды составляют основу вооружения Войск береговой обороны, в чьи обязанности входит защита пунктов базирования сил ВМФ РФ, портов и других важных участков побережья. Кроме того, торпедное оружие входит в комплектацию торпедных подводных лодок. Их предназначение — оборона от подводного флота противника, а также эскортирование ракетных подводных лодок и надводных кораблей.


Самый памятный день войны

oboznik.ru - Самый памятный день войны
#историяроссии#история#народ#война#общество#память

Каждого из нас, кто родился до победного сорок пятого года, коснулась война. Конечно, по-разному. Одни прошли ее от первого до последнего дня с оружием в руках. Другие не слышали ни одного выстрела. Но война пролегла через каждую жизнь и оставила в ней свою отметину, свой след. И каждому человеку, много или мало, выпало на его долю военного лиха, время то не забыть. Держатся в памяти, не отнять каждый из тех дней. Но особо отмечены в ней дни первый и последний.

ПЕРВЫЙ…

Мне не было и одиннадцати лет, когда пришла война.

Первое, что помню отчетливо: белый лист бумаги на воротах нашего дома с черными, лоснящимися буквами. От него остро пахло типографской краской. В начале листа стояло короткое слово: «Приказ…» Лист прилепили наспех и косо. Нижний край его трепал ветер. У ворот тесным кругом стояли женщины и мужчины. Было очень тихо.

Я одним махом прочел приказ, не поняв в нем половины слов. Но одно было понятно: началась война. Война с фашистами. Кто такие фашисты, я знал.

…Во дворе Дома пионеров, где с началом каникул я пропадал целыми днями, артель плотников строила сарай. В полдень плотники, воткнув топоры в бревна, рассаживались кружком на траве. Доставали из сумок бутылки с молоком, шматки молодого сала с прокопченной коркой, пучки зеленого лука, редиски, пухлые буханки домашнего хлеба. Все складывалось в общую кучу, и начинался обед.

Я садился в круг плотников на равных. И не только потому, что помогал им в работе: то подержу доску, то подам пилу, то прямлю кривые гвозди… У меня была постоянная обязанность. Когда обед заканчивался и плотники, полулежа на траве, начинали крутить толстые цигарки из пахучего самосада, их старшой говорил мне:

— Ну-ка почитай, малец, газетку…

Я разворачивал припасенную с утра «Правду» и начинал читать все зарубежные телеграммы подряд. Споры после чтения всякий раз разгорались бурные. О чем спорили, в деталях не помню. Существо же сводилось к одному. Люди пожилые, которые и с немцами в первую мировую войну повоевали и гражданскую прошли, считали, что «германец не успокоится и обязательно на Россию попрет. Война будет тяжелая, много кровищи прольется…» - Ребята помоложе, в артели их было человека три, горячась, возражали: «Не посмеют фашисты на нас лезть, а если и сунутся,— враз их Красная Армия расколошматит».

— Не кажи гоп, пока не перескочишь,— заканчивал обычно одной и той же присказкой разговоры старшой. И, почему-то непременно вздыхая, начинал складывать в сумку остатки сала и хлеба. Потом, неуклюже подгибая покалеченную на гражданской войне ногу, поднимался с травы.

…Недавно в редакционной библиотеке я достал пропыленную и выцветшую подшивку «Правды?» за июнь 1941 года.

Словно наяву, вижу желто-масленые бока обтесанных бревен, мятую траву, покрытую стружками… И жадные глаза моих слушателей. Что я читал им тогда? Сводки об англогерманской воздушной войне… Сообщения о боях в Африке… Телеграммы о бомбардировках Гибралтара…

Мир полыхал в огне. Мир сотрясали раскаты малых и больших войн. Из того, что читал я тогда, мне, конечно, было многое непонятно. И к тому, что слушатели мои, очевидно, воспринимали сердцем, я относился по-мальчишески…

Потом, и очень скоро, я увижу войну наяву. Она обернется хищной тенью «мессера», скользнувшей над станичными садами, чтобы вспороть пулеметной очередью эшелон с горючим; толпами беженцев; горящими хлебами, голодом, вшами, плеткой полицая, смертями. И я навсегда разучусь играть в войну…

Но что за суматошный день был в то далекое июньское воскресенье! Тихая и зеленая станичная улица наша словно взбесилась. Мчались куда-то, взбивая пыль и высекая искры из булыжников, подводы. Проносились верховые… На площади у райисполкома собралась огромная толпа народа… С балкона человек в военной гимнастерке заглядывал в бумажку, читал речь наркома, которую раньше передавали по радио. Потом толпа, качнувшись из стороны в сторону, повалила к военкомату. Там уже занимала всю улицу тесная очередь, в которой стояли одни мужчины. Женщины и дети сидели тут же рядом на пыльной дороге. У самого военкомата несколько парней, потряхивая чубами, плясали под заливистый баян…

К вечеру несколько грузовиков и десятка два подвод выстроились в большую пеструю колонну. На подводах грудами лежали мешки, узлы. На них с криком лезли женщины… А в грузовиках плотно, один к одному, стояли мужчины. Колонна вздрогнула и медленно поползла в сторону большака, который шел через нашу станицу на Армавир. Поднялось большое облако горькой пыли…

На другой или уже не помню какой день я наконец вспомнил о плотниках. Собрал какие нашлись в доме газеты и побежал к Дому пионеров. Пусто и непривычно было на его просторном дворе. У недостроенного сарая сидел на бревне старшой в синей рубахе, выпущенной поверх галифе.

— Нету ребят, малец,— сказал он мне.— Все как есть на войну пошагали…

Он медленно поднялся, смешно подгибая кривую ногу, взял топор, провел по блестящему лезвию пальцем, сплюнул прилипшую к губам цигарку и стал отесывать бревно.

— Тюк… Тюк… Тук…— стучал топор.

А я и не знал, что кончилось мое детство…

…И ПОСЛЕДНИЙ

Сквозь сон я чувствую: кто-то сильно трясет меня за плечо. Я отбрыкиваюсь, все глубже зарываясь в одеяло. Но одеяло сорвано. Я слышу отчаянно-радостный голос матери:

— Вставай, вставай!.. Война кончилась!

…Мастерская МТС, куда я прибежал несколько минут спустя, хотя еще только светало, ходила ходуном. Мой учитель, слесарь Виктор, худой и рыжий мужик, ходил он, подпрыгивая, как воробей (у него что-то неладное было с ногами, потому и на фронт не попал), колотил изо всех сил молотком по диску от лущильника и ошалело кричал. Звуки от диска исходили тонкие, резкие… Широкий двор МТС, уставленный комбайнами и тракторами, был запружен народом. Качали фронтовика, вернувшегося за месяц до победы из госпиталя. Он взлетал, махая руками, и звякали на его груди медали. Плача, обнимались женщины. Кричали «ура»… Люди хлопали друг друга по плечу, что-то возбужденно и все разом говорили…

А день занимался на редкость ясный, солнечный. Светлый и добрый день… Над конторой МТС кто-то успел вывесить огромный флаг. Ветер выпукло надувал его красное полотнище. И флаг этот, и непрекращающийся набат, и присоединившиеся к нему гудки паровоза с близкой станции, и крики "ура", и громкий смех, и несмолкающий гай встревоженных птиц — все было празднично и ярко…

Меня поймал за рукав рубахи шофер Редька.

— Поедешь со мной? — спросил он. Его скуластое, часто побитое оспой лицо все светилось. Командирская фуражка с расколотым пополам козырьком была лихо сбита на затылок. Сам Редька, всегда спокойный и медлительный, двигался как-то быстро и порывисто.

— Куда ехать? — спросил я, ничего не соображая.

— В колхоз «Верный путь», за бараном… Директор распорядился. Гулять сегодня будем… Победа

И вот полуторка, дребезжа бортами, мчится по станичной улице. В кузове несколько трактористов из «Верного пути». Они заскочили в полуторку на ходу у самых ворот. В руках у одного из них красный флажок на длинной палке. Мы все что-то кричим друг другу, начинаем и тут же бросаем песню, ветер давит из глаз слезы, забивает наши глотки…

Машина вырвалась за станицу. С одной стороны дороги по-над краем балки потянулись бесконечные хутора, с другой — ровные и зеленые поля хлебов.

В то время пшеницу пололи вручную. И вскоре мы увидели в поле женщин. Они неровной цепью шли по полю к дороге, выискивая лопоухий осот.

— Братцы,— крикнул тракторист,— они не знают, что война кончилась!..— и стал колотить рукой по кабине.

— Чего вам? — высунулся из кабины Редька.

— Бабы про войну не знают… Сказать надо…

Редька стал сигналить, а мы все закричали. Тракторист, размахивая флажком, понесся навстречу женщинам. Они остановились, потом тоже побежали к машине. Женщины и вправду не знали, что настал Великий день. Пришла Победа!

Что тут началось! Женщины вначале встали как вкопанные. Потом бросились обнимать тракториста. А одна из них, упругая молодайка, как-то жалостливо охнув, опустилась бессильно на озимь. И вдруг забилась, запричитала тонко и горько. Женщины кинулись к ней. Стали успокаивать.

— Не трожьте ее, пусть поплачет,— сказал враз посуровевший Редька.— Не трожьте ее, бабы…

— У нее мужика недавно сразило. На той неделе похоронка пришла, — сказал кто-то из женщин тихо. — Поезжайте, ребята, мы сами управимся…

…И снова понеслась наша машина. Почти всю дорогу, пока мы ехали, навстречу нам, наискосок по полю, срываясь с места, как стаи лебедей, бежали женщины, Много их в то утро по холодку пололо пшеницу… Редька чуть тормозил полуторку, а мы кричали им уже надорванными голосами:

— Победа, родные! Победа!.. Победа пришла!..

Так пронеслась наша полуторка вестником Победы до самых дальних хуторов. И этот неповторимый миг причастности к общей людской радости до сих пор жив в моем сердце. Как знать, может быть, благодаря этому дню и многим другим, подобно пережитым, тянется оно к добру…

Ю. ШАКУТИН
Июль 1974 г.

См.также:

Родина их не забудет

Дорога Победы шла через коридор смерти

Бдительность и смекалка



Другие новости и статьи

« Теория происхождения восточных славян

Дочь Петра Великого Елизавета Петровна »

Запись создана: Понедельник, 18 Февраль 2019 в 0:32 и находится в рубриках Вторая мировая война, О патриотизме в России.

Метки: , , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы