День победы в моем детстве

День Победы нас застал в Сушино, под Киевом. Помню, был малым пацаном, бегал в трусиках с грязными ногами, и мама после того повела нас в церковь, и все были восхищены речью батюшки. Он сказал “мир” – короткое слово, но какое-то важное. Я помню, что в тот день меня крестили, батюшка ножницами вырезал у меня на макушке что-то и на моих грязных ногах и на руках поставил кисточкой крестики. Солнечный день был, помню. Нельзя сказать, что мы были атеисты, просто воспитывались в не слишком религиозной среде. А на День Победы в церковь попали, потому что все шли в общей эйфории, и мама пошла туда – она не была религиозной, она практически всю жизнь проработала техническим секретарем на нефтезаводе. Потом мы ездили с отчимом, очень часто переезжали, отчим строитель был. Переезжали в Грузию, в Чимчири (это между Сухуми и Батуми). Мне запомнилось, как повезли меня в обезьяний питомник в Сухуми. Я пошёл в первый класс в Белоруссии.

Помню, учил белорусский язык. Это был город Пильск, почему-то мне запомнилось, что там была спичечная фабрика. Я любил ходить в кино, вечно толпа была, и я, малый, толкаюсь… В конце 1946 года мы приехали в Херсон. Город, конечно, был ещё разрушен после войны. Помню колокольню церкви, ходил зимой туда, её разрушили потом. Встречался мне всё время отец Старк, он единственный из всех священников ходил по городу в полном облачении, в рясе, тогда ж не было принято. Я ходил в 4-ю школу, это старое здание по улице Советской напротив областного архива. Потом нас перевели в новоотстроенное здание. Здания старые все были, его подремонтировали. Это была школа № 28, напротив школы валы, никаких построек не было, пожарная вышка, каланча с пожарной частью, и мы на валы ходили казёнить… Я долго потом разбирался, что это слово означает, оно было в ходу у школьников того времени. Там, где сейчас старый корпус сельхозинститута, на выезде на Камышаны, раньше было сельхозучилище, вокруг этого училища был старый казённый сад, так и назывался – «Казённый», и туда гимназисты бегали “казёнить”.

Я помню, у нас был Розенберг – серьёзный завуч. Мы его называли почему-то Плюмбум, потому что он, когда брился, у него щёки были немножко темноватые, щетина чёрная была. Он милый человек был, старался поддержать среди нас, хулиганистых, дисциплину. Мы его побаивались, конечно… Очень в то время мы любили делать самопалы. У нас были ручки металлические – трубочка и с двух сторон для перьев вставочки. С одной стороны заклёпывалось, зажималось, туда насыпался порох, спички, и мы стреляли. Самопалы были в моде тогда… Я не помню, чтобы в Херсоне много мин находили, но, когда мы жили в Белоруссии, в Минске, прямо в огороде у нас мы выкапывали целые наборы патронов пулемётных, целые патронташи в коробках. И мне запомнился один случай, когда кто-то из старших товарищей брал этот винтовочный патрон с острой пулей, вставлял в торец забора и палкой забивал его: делал из хлеба катышек, ставил его на капсюль, гвоздём втыкал, потом бил по этому гвоздику, пуля стреляла и расщепляла эту дощечку – это был ужас…

Я помню, был один случай – я маму напугал. Начал разбирать эти патроны, пулю берёшь, расшатаешь из гильзы, порох высыпался, потом из деревянного пола вынимался гвоздь, образовывалось отверстие, туда засыпался этот порох, утрамбовывался, к нему делалась тоже из пороха дорожка, поджигалась дорожка, огонь добегал – и аж до самого потолка фейерверк… А один раз я на полочку одел пустой патрон, но с рабочим капсюлем, мама печку топила, не нашла ничего другого дрова пошевелить, и она взяла эту палочку и не обратила внимания, что с той стороны патрон. Он разогрелся и как ахнет! Не громко, но мне попало… А ещё помню такой случай. В Минске собралась вечером компания из взрослых, и открывается дверь, заходит водитель. Как сейчас помню – его звали Валентин, и несёт в двух руках припасы какието съедобные. Тогда очень много было американских посылок – картонные ящики, которые присылались, американская помощь. И вот у этого Валентина падает из рук фляжка, обшитая зелёной замшей, и катится по полу.

А все, кто был в комнате, падают на пол – в темноте не разобрались, многие подумали, что это «лимонка». Такой смех потом! А в этой фляжке был просто спирт или что-то крепкое… Американскую помощь я хорошо помню. Дело в том, что у отчима как у начальника был какой-то склад. Пришли картонные ящики, набитые банками, галетами. Банки были одинаковые, без наклеек, к ним прилагался ключик. Часть банок была с тушёнкой, а часть – конфетки и всякие сладости. Мама просила открыть баночку, и я путал, вместо тушёнки открывал сладости… Томатный сок помню, яичный порошок. Голод я не ощущал… Конечно, не шиковали, было печное отопление. На базар обычно ходили, какую-то картошку покупали… Мама что-то сготовит, я не обращал на это внимания. Помню, что любил хлеб с сахаром и с водой: когда никого нет – я беру, наколочу в кружку воды с сахаром…

Черников Владимир Андреевич, 1939 г.р.