Черновики поэта
B черновиках поэта остается мастерски разработанный и отшлифованный эпизод, оспованный на анекдоте о сенаторе графе Толстом, который, увидев поутру из окна плывущего по улице военного губернатора, сперва решил, что «с ума свихнул», а потом успокоился и приступил к чаю, узнав, что это всего-навсего наводнение. Можно было бы подумать, что этот эпизод был снят только потому, что по своей игривости, более приставшей «Домику в Коломне» или «Графу Нулину», слишком разноречил с торжественно-суровым пафосом поэмы «Медный Всадник»,— можно было бы, если бы вместе с ним не был отвергнут и едва начатый и совсем не игривый эпизод о верном солдате на часах, не покинувшем свой пост даже в минуту катастрофы.
Пушкин настолько заботливо «очищает» в этом смысле поэму, добиваясь желаемого единства, что как-то уцелевшая на таком едином фоне одинокая посторонняя деталь сразу подмечается зорким глазом Белинского. Он находит, «что по этой поэме еще не был проведен окончательный резец художника», ибо осталось «упоминовение о графе Хвостове» 62, т. е. момент открытой, к тому же насмешливой полемичности. Известно, к какой нейтрально-скупой форме свелись в конце концов «родословные» мотивы. Оказавшись в соседстве с великой национальной темой, они просто меркнут. «Государственная мысль историка» задергивает их завесой безразличия: «…прозванья нам его не нужно…», хотя «оно, быть может, и блистало…» и т. д.
На поединок с Петром Евгений выходит очищенным от всяких подозрений в личном авторском пристрастии. Он выводится поэтом как сила хотя и неравная государственности дела Петра, но как равноправная величина в организации содержания поэмы .и с точки зрения законов ее формы, ее стиля. Чтобы проникнуть в этот стиль не с поверхности произведения (идя от стиха и лексико-синтаксических особенностей речи), а изнутри, от содержания художественной мысли, от метода ее раскрытия, надо прежде всего уяснить себе, какие именно силы вступают в борьбу на поле поэмы. Такой вопрос в других случаях не возникает: силы очевидны сразу. Здесь он далеко не праздный. Еще Белинский свидетельствует, что «многим» его современникам поэма казалась «каким-то странным произведением» 63. А. В. Луначарский говорит о «загадочном «Медном Всаднике».
К 1922 году, по наблюдениям исследователей, насчитывается уже не менее восьми трактовок конфликта в «Медном Всаднике», а затем их становится еще больше». Сейчас уже не стоит их перечислять. Успехи историзма и диалектики в нашей науке сняли многие ошибки и предрассудки и в этом вопросе. Точка зрения на конфликт Евгения и Петра как-то унифицировалась. Взгляд Белинского, как часто и в других вопросах, оказался много диалектичнее и историчнее, чем иные позднейшие истолкования этого конфликта. Закономерно поэтому было и новое обращение к Белинскому, к его пониманию смысла противоречия в поэме.