Замысел поэта

Да, Пушкин — историк жизни и деяний Петра Великого — понимал то, что позднее Ленин назвал «варварскими средствами борьбы против варварства». В идеализации во всяком случае нельзя заподозрить сознание поэта, нашедшего в Петре «одновременно Робеспьера и Наполеона» и «воплощенную революцию» и экономическую революцию, когда жители строящегося города могли бы купить себе многие строительные материалы и это.

Пушкин не только все это понимал вообще,— он не забывал об этом ни во время работы над «Арапом», ни во время написания «Медного Всадника». В первом случае реалистический подход требовал художественного раскрытия не только одновременности существования противоречий в фигуре и делах Петра, их единства, но и процесса становления новой общественности, диалектики его.

Это могло быть осуществлено только на последующих этапах развития реализма. Такой замысел не терпел, как уже было сказано, фабульно-стилевой гармонизации, структурной замкнутости,— того, что невольно вело бы к известному упрощению, идеализации, чего Пушкин не мог допустить. То же, что в прозаическом произведении могло привести к деформации реалистической картины жизни, в поэме оказывается совершенно уместной условностью, не мешающей реалистическому воссозданию жизни. Потому что поэзия признает законным с точки зрения реализма утверждение одной по преимуществу стороны противоречивого единства (при хотя бы косвенном учете всех прочих). В этом особенность воплощения Петра в стиле «Медного Всадника».

Петр в поэме — единый монолитный образ, а бронзовое его изваяние — символ единства авторского «идейного аспекта», последовательно выдержанного от начала до конца. В одной из специальных работ уже доказана сомнительность поисков «снижающих» Петра деталей: и «кумир», и даже «истукан» в те временане означали сами по себе какого-либо осуждения.

Двуликость героя (человек и бронзовая статуя) не контрастна, она вовсе не есть некий символ «двух сторон медали». Здесь нет противопоставления живого подвижного деятеля и неподвижного, намертво ставшего истукана, этакого воплощения жестокой государственности, глухой к человеческому голосу, застывшей в своей мощи. (Ведь и самая «подвижность» одного и неподвижность другого весьма относительны!