Разложение российской армии в 1917 г.: факторы и акторы процесса



Разложение российской армии в 1917 г.: факторы и акторы процесса

oboznik.ru - Разложение российской армии в 1917 г.: факторы и акторы процесса
#1917#армия#история#историяроссии

Разложение армии, под которым понимается деградация и распад ее как государственного института и социального организма в самом широком смысле, не получило общепринятого терминологического оформления как устоявшаяся научная категория и обычно используется в качестве характеристики конкретных исторических ситуаций. Применительно к отечественной историографической традиции разложение армии как специфическое социальное и институциональное явление в наибольшей степени ассоциируется с событиями революции 1917 г., положившими конец старой русской армии. Разрушение вооруженной силы государства стало одним из печальных итогов Первой мировой войны для России. Соответствующие политические решения новой власти лишь подвели черту под процессом разложения, в результате которого к началу 1918 г. бывшая императорская армия перестала быть армией как таковой. Данный феномен в разные периоды привлекал немалое внимание современников и историков, и по понятным причинам не избежал политизированного и эмоционально окрашенного освещения. В воспоминаниях и исследованиях представителей дореволюционной военной элиты и участников Белого движения разложение армии преподносилось в основном как примета 1917 года и прямое следствие начавшейся революции. В работах историков и документальных публикациях советского периода принято было подчеркивать усиление социальной и политической активности солдатских масс в отстаивании своих прав, при этом на второй план отступали развал традиционных устоев армейского порядка — дисциплины и субординации, катастрофическое падение боеспособности войск и связанные с ними различные неприглядные проявления: неподчинение приказам в бою, дезертирство и рост преступности. Заметного прогресса в изучении этой сложной и противоречивой

коллизии достигла новейшая отечественная историография. Авторы ряда исследований обратились к социальной специфике русской армии накануне и во время войны, особенностям ментальности и динамике настроений военнослужащих, значению гуманитарных, общественных и политических компонентов в развитии конфликта3. Тем не менее, проблему нельзя признать исчерпанной, так как распространенным остается представление о том, что армия была «заражена» вирусом разложения извне и в условиях общественно-политического кризиса выступала пассивным объектом воздействия внешних сил: Временного правительства, демократических организаций, левых партий, вольно или невольно направлявших свои усилия на ее разрушение. Вместе с тем в революционные месяцы армия являлась пространством, в котором соответствующие социальные и политические процессы развивались в достаточной степени обособленно, под воздействием особых условий и сил, пользовавшихся известной самостоятельностью. Кризис, охвативший армию с началом революции, имел глубокие объективные предпосылки, вызванные логикой общественно-политического развития страны в предшествующие десятилетия. Первая мировая война застала Россию на сложном и противоречивом этапе, когда процессы модернизации, запущенные Великими реформами второй половины XIX в., продолжались, но были еще далеки от завершения.

Свойственные российскому обществу начала XX в. сословное деление и социальное неравенство своеобразно отражались на жизни и взаимоотношениях внутри такого особого социального организма, каким являлись вооруженные силы империи. Преимущественно крестьянское население страны обусловило преобладание крестьян, либо связанных с ними групп среди рядового состава армии и флота, который более чем на 90 % комплектовался за счет крестьян (до 60 %), рабочих и ремесленников (более 30 %). Офицерский корпус всегда включал не менее 50 % представителей привилегированных сословий4. Столь разительные различия, естественно, разобщали офицерский корпус с солдатской массой, противопоставляя их в плане психологическом, культурном, ценностном. С началом Первой мировой войны и проведением небывалой по масштабам мобилизации армия военного времени многократно возросла численно, но социальный состав нижних чинов изменился мало: в нем лишь несколько возросла крестьянская составляющая. Присущий ей уровень культуры и образованности теперь определял качество российской вооруженной силы. Это обстоятельство еще в предвоенные годы отмечали прозорливые современники.

В 1910 г. князь В. С. Кочубей на страницах своей книги, посвященной проблемам национальной обороны, обратил внимание на то, что способности и ментальность русского солдата, преимущественно недавнего крестьянина, непосредственно связаны с его происхождением и прежним социальным опытом. «Он был крестьянином и таковым остается; к чему рисковать ему жизнью? Когда он попадает в плен, его служба сама собою прекращается, его обязанности также»6. Этот же автор указывал на ненадежность в условиях большой войны массы российского населения, которая выразится

в равнодушии к исходу вооруженной борьбы России с врагом, ибо большинство народа остается разобщенным в социальном, правовом и культурном отношении; исторически отчуждено от проблем и решений в области внешней политики7 . С началом войны эти тревожные ожидания воплотились в реальность. Выходцы из среды крестьянства, на 80 % составлявшие массу гражданского населения и нижних чинов армии и флота, слабо усваивали сущность экономических и геополитических интересов государства. Разъяснительная работа, которую вели среди солдат командиры и священники, зачастую не достигала цели. А. И. Деникин склонен был объяснять неготовность офицеров к такой работе с нижними чинами существовавшей в старой армии установкой на недопустимость обсуждения любых политических вопросов в воинской среде8. Современные же исследователи указывают на то, что крестьянское сознание солдат было невосприимчиво к аргументации их более образованных начальников9. В любом случае офицер в глазах подчиненного являлся основным представителем государства — в сущности, чуждой и враждебной для солдата-крестьянина и солдата-рабочего силы. По мере же неблагоприятного развития военных событий, роста усталости и антивоенных настроений в солдатской массе офицер представлялся ей главным лицом, заинтересованным в продолжении войны. Фактором, усугублявшим неприязнь солдат к своим командирам, следует считать и низкие профессиональные и моральные качества последних. Слишком распространенные примеры некомпетентности, трусости и лени среди офицеров были очевидны для их подчиненных и дорого обходились в боевой обстановке.

Погибший в декабре 1915 г. младший унтер-офицер Штукатуров, чей фронтовой дневник является интереснейшим с военно-антропологической точки зренья источником, записал в нем: «Из виденного и пережитого мной за последнее время приходится сделать заключение, что главное горе наше происходит от того, что мало хороших, преданных делу офицеров»10. Такое скрытое противостояние нижних чинов офицерам таило опасность грядущего раскола в армии, и превращения ее в поле социального конфликта. Деградация армейского организма в 1917 г. не приняла бы обвального характера, если бы не имела в своей основе наряду с общественно-политической подоплекой серьезные прецеденты — постепенное падение дисциплины и боеспособности частей и целых соединений, которые наблюдались в течение всех военных лет в нарастающих масштабах. Ответственность за них в дореволюционный период в конечном итоге ложилась на представителей командного состава. К проявлениям разложения, негативно сказывавшимся на моральных качествах армии, относились так называемые братания. Первые братания русских с австро-венгерскими войсками отмечались еще летом 1915 г. С началом позиционной войны осенью 1915 г. братания наблюдались во многих пехотных частях. На некоторых участках фронта начальство оказалось уже не в состоянии пресечь этот процесс, сопровождавшийся распространением мирных настроений.

Не представляли собой исключения уголовные преступления военнослужащих в отношении мирного населения. Наступательные операции неизменно показывали, что части уже небезупречные в моральном и дисциплинарном плане, не отличаются устойчивостью и к мародерству. Грабежи и насилия, происходившие в том числе и на российской территории, нельзя считать лишь делом рук темной крестьянско-солдатской стихии. В тех случаях, когда население покинуло свои жилища, не только солдаты, но и офицеры не чувствовали себя стесненными в отношении частных домов и имущества12. Позиционный характер войны сам по себе являлся фактором разложения войск, так как в этих условиях энергия даже наиболее активной части военнослужащих не находила выхода нужном направлении.

В связи с этим интерес представляет кампания по формированию осенью 1915 г. войсковых партизанских отрядов. В силу отсутствия целенаправленного руководства со стороны высшего командования они не нашли масштабного применения и в течение зимы 1915–1916 гг. находились в тылах своих фронтов. Вспоминая этот период, А. А. Брусилов писал: «С самого начала в тылу фронта возникли крупные недоразумения с этими партизанами. Выходили бесконечные недоразумения с нашими русскими жителями. Причем, признавая только лично главнокомандующего, партизаны эти производили массу буйств, грабежей и имели очень малую склонность вторгаться в область неприятельского расположения»13. С весны 1916 г. сохранялись только казачьи отряды, пользовавшиеся покровительством походного атамана казачьих войск великого князя Бориса Владимировича, но и они «болтались в тылу наших войск и, за неимением дела, производили беспорядки и наносили обиды ничем неповинным жителям, русским подданным»14. Примечательно, что в качестве партизанских командиров проявили себя впоследствии известные белые военачальники Гражданской войны Б. В. Анненков, В. М. Чернецов, А. Г. Шкуро.

Февральская революция послужила тем рубежом, за которым распад российской армии принял необратимый характер. В разгар революционных событий вооруженные силы оказались непосредственно вовлечены в бурные социально-политические процессы. Собственно успех февральско-мартовского переворота оказался возможен благодаря активной роли важнейших военных институтов (Ставки Верховного главнокомандующего) и крупных воинских контингентов (гарнизона Петрограда). Развернувшееся вслед за этим в России в самых острых и непримиримых формах противоборство политических сил, среди центральных вопросов которого стоял вопрос продолжения войны, уже не могло обойти стороной армию. Одним из важнейших актов, определивших направления политической борьбы в армии, следует считать Приказ № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Положениями приказа провозглашались гражданские права для солдат, были объявлены выборы комитетов в воинских частях и их представителей в Советах. Приказ предписывал частям исполнять распоряжения Военной комиссии Государственной думы только если они не противоречат постановлениям Совета. Таким образом, Совет устанавливал политический контроль над войсковыми формированиями и деятельностью командования. Изданный 1 марта Приказ № 1 предназначался гарнизону Петрограда, но, получив широкое распространение с помощью печати и телеграфа, был с энтузиазмом воспринят солдатской массой и начал вводиться в жизнь явочным порядком.

Повсеместно солдаты отказывались отдавать честь, становиться во фронт, титуловать офицеров в соответствии с прежними уставными требованиями. Начались выборы комитетов, а нередко солдаты самовольно смещали командиров и избирали новых. По широко распространенному убеждению представителей командования всех уровней, Приказ №1 положил начало развалу дисциплины в армии и противостояния солдатской массы офицерам. Типичным является мнение А. С. Лукомского, утверждавшего, что приказ «в корне подрывал дисциплину, лишая офицерский командный состав какой-либо власти над солдатами»15. Тем не менее, в самом содержании приказа не удастся найти указаний к подрыву дисциплины; в противоположность тому, Приказ № 1 призывал к строжайшему ее соблюдению при исполнении служебных обязанностей. Ущерб авторитету офицеров можно было усмотреть лишь в том, что контроль за оружием в частях возлагался на комитеты. Именно появление комитетов — формы общественного и политического контроля в армии, нарушавшей полновластие офицерского корпуса, вызвало неприятие и возмущение командования. Эту логику демонстрирует полковник А. И. Верховский, негодуя на страницах дневника: «Как бомба с ядовитыми газами упал к нам приказ номер первый. Будь проклят человек, придумавший эту гадость… Ведь теперь чернь получила язык, которым она может говорить».

Кроме того, мыслившими в традиционном духе представителями командования не воспринималась сама мысль о том, что нижние чины на каком-то уровне могут быть допущены к управлению и принятию решений наравне с офицерами. Генерал А. Е. Снесарев, получив известие о выборах комитетов, 7 марта отмечает в дневнике: «В Москве выдуманы какие-то в[оенные] комиссии, где появляются рядом представитель от офицерства и солдат. Кто эту глупость мог выдумать? Какое может быть панибратство между офицером и солдатом? Последний начнет после “судить” и приказы, и боевые решения»17. Изданные в последующие дни Приказ № 2 и воззвание Исполкома Петроградского Совета, разъяснявшие ограниченный характер Приказа № 1 и призывавшие солдат и офицеров к сотрудничеству и взаимопониманию, не могли остановить и отменить развернувшиеся в армейской среде процессы демократизации. А. И. Деникин, который, конечно, никоим образом не разделял целей и позиций Советов, признавал впоследствии, что успех Приказа № 1 определялся тем, что его положения соответствовали как представлениям демократических кругов о переустройстве армии, так и ожиданиям перемен в солдатской массе. По этой причине неверно было бы полагать весь командный состав армии единодушным и принципиальным противником мер демократизации. Состоящие из представителей солдат и авторитетных офицеров комитеты часто способствовали снижению конфликтности, что

признавали и крупные войсковые начальники. В начале мая 1917 г. командир Гренадерского корпуса генерал Д. П. Парский, докладывая командующему 2-й армией А. А. Веселовскому о настроениях в частях корпуса, отмечал: «Комитеты ротные, полковые и дивизионные работают и, нужно отдать справедливость, не бесплодно; они значительно содействуют объединению офицеров и солдат, предотвращают и улаживают разные инциденты, но все же пока оказать большую помощь не могут, так как сами еще не пользуются достаточным для сего авторитетом в массе и не всегда представляют ее собой по существу»19. Таким образом, собственно политический переворот и первые шаги демократизации армии не являлись первопричиной связываемого обычно с ними развала дисциплины. С началом революции обострились и приняли более очевидные формы все социальные конфликты, в том числе и те, которые в армии выражались в разобщенности солдатской массы и офицерства. Солдатский протест ранее, как правило, стихийный, с возникновением комитетов приобретал черты организованного политического протеста и уже не мог быть погашен чисто дисциплинарными мерами командования. Но даже при этом, нововведения не во всех случаях давали немедленный и однозначно негативный результат. Как таковые участившиеся нарушения воинской дисциплины солдатами, выражавшиеся в неподчинении приказам, оскорбительном поведении по отношению к офицерам, по-прежнему носили стихийный характер и были провоцируемы общей обстановкой, а также настроением и климатом конкретных частей и гарнизонов.

Появление войсковых комитетов оказалось не единственным примером внедрения в армейскую действительность демократических представительных органов. Уже в первые дни революции наиболее энергичная часть генералитета и офицерства предпринимала шаги к самоорганизации, которая в силу провозглашаемых лозунгов и задач получала политическую направленность. Одной из инициатив этого рода следует считать образование в Петрограде в начале марта 1917 г. Совета офицерских депутатов (далее — СОД), политически ориентированного на Временное правительство и Советы рабочих и солдатских депутатов. В дальнейшем СОД возникли и организационно оформились не только в столице, но и в ряде крупных городов, а также на фронте. Образование и деятельность СОД в Петрограде и на местах происходили без санкций и участия высшего командования действующей армии, что вызывало растущее раздражение с его стороны. Особенно враждебное отношение генералитета было вызвано сотрудничеством СОД с Советами рабочих и солдатских депутатов, участием в подготовке «Декларации прав солдата и гражданина» и работе комиссии генерала А. А. Поливанова по реформированию армии. На этом фоне среди офицеров Ставки также высказывалось мнение о необходимости «своей» офицерской организации, которая действовала бы под контролем командования. Таковой стал образованный в мае 1917 г. при Ставке Союз офицеров армии и флота, провозгласивший среди своих целей всемерное содействие восстановлению дисциплины и боеспособности войск для доведения войны до победоносного завершения.

Создание Союза отражало и наметившееся недовольство высших военных кругов политикой правительства в отношении армии. Если первоначально основной формой активности Союза являлась пропагандистская работа, то в июле–августе 1917 г. его руководители обратились к конспиративным контактам с другими военными организациями и командованием, приняв участие в подготовке выступления генерала Л. Г. Корнилова20. Участие представителей офицерства в создании и деятельности многочисленных военно-общественных организаций, заявлявших своей целью поддержание в армии и обществе воинского духа и традиций, стало распространенным явлением в политической жизни страны весной–летом 1917 г. Наконец, характерным для этого периода следует считать возникновение в военной среде организаций и кружков, носивших чисто конспиративный характер и создававшихся явно с прицелом их использования при установлении военной диктатуры.

Одна из первых подобных организаций была основана на Юго-Западном фронте генералом А. М. Крымовым. Другой пример такой работы относится к весне 1917 г., когда в Петрограде генерал-майором бароном П. Н. Врангелем и полковником графом А. П. Паленом была создана тайная военная организация со своим штабом, разведкой, хорошо поставленной связью, опиравшаяся на молодых офицеров армейских и гвардейских частей столичного гарнизона. Конспиративные связи с военными усиленно налаживал созданный представителями правых партий и деловых кругов «Республиканский центр». Его руководители К. В. Николаевский и П. Н. Финисов видели целью своей организации установление в России власти военного диктатора, которым должен был стать один из влиятельных военачальников. События весны 1917 г. выявили не только конфликт солдатской массы и офицеров, но и активизировали раскол внутри офицерства.

Важным обстоятельством, определявшим его характер, стал развернувшийся в первые революционные месяцы сложный и противоречивый процесс пересмотра командного состава, который осуществлялся различными средствами, под влиянием различных и даже противоположных сил и тенденций. К его первым шагам относятся происходившие во многих гарнизонах страны в начале марта выборы командиров частей, которые не были предусмотрены никакими установлениями и целиком являлись инициативой личного состава. В первую очередь они коснулись гарнизона Петрограда, где солдаты принимали непосредственное участие в восстании и считали необходимым избавиться от прежних командиров, чем-либо запятнавших себя по отношению к революции. Офицеры гвардейских полков не могли приветствовать такой почин солдат, но не отказывались признать результаты выборов, а избранные на командные посты приступали к исполнению обязанностей21. Волна смещений лиц командного состава прокатилась по тыловым гарнизонам и достигла действующей армии, причем отстранения не всегда сопровождались выборами. Солдаты фронтовых частей обычно обращались к начальству с просьбой отстранить одних

и назначить других офицеров на основании решений собраний и съездов своих частей. И хотя в действующей армии подобные случаи были относительно немногочисленными22, они тем более привлекали к себе внимание. На Западном фронте, расположенном к тому же на небольшом удалении от основных революционных центров, в марте 1917 г. по инициативе личного состава было отстранено от должностей 22 офицера23. Наиболее распространенными причинами их удаления со своих постов являлись подозрения в приверженности старому режиму, понимаемой солдатами весьма широко. Однако помимо желания смягчить дисциплинарный режим и защитить полученные права, солдаты избавлялись от офицеров, замеченных в злоупотреблениях и явно пренебрегавших исполнением своих обязанностей. Такие удаления выглядели упреком всему офицерству, допускавшему служение в своих рядах лиц неспособных и непорядочных.

Со своей стороны солдаты и солдатские организации демонстрировали свою заинтересованность в отстаивании дисциплины и порядка в противовес начальству. Высшее командование, полагавшее назначение и отстранение лиц начальствующего состава исключительно своей прерогативой, не могло смириться с подобным вмешательством в этот процесс. Тем не менее, совершенно прекратить практику отвода офицеров по инициативе личного состава частей уже не удалось, и в последующие месяцы она продолжалась, приобретая особый размах в периоды политических кризисов или оживления боевой активности на фронтах. Все же стихийная чистка, отражавшая противостояние солдатской массы офицерству, стала причиной лишь части кадровых перемещений комсостава после революции.

Уже в марте последовал официальный пересмотр высшего эшелона командного состава, предпринятый новой властью с целью избавиться от негодного элемента среди генералитета как по профессиональным, так и политическим мотивам. По указанию военного министра А. И. Гучкова списки лиц, подлежащих удалению из армии, готовились в Ставке, кроме того, любой начальник по-прежнему мог быть отстранен по инициативе высшего командования. Все это вносило в процесс отбора заметный оттенок субъективизма и произвола. Увольнения, совершавшиеся по инициативе высшего армейского начальства, часто были вызваны именно политическими обстоятельствами — поведением представителей командования в условиях демократизации. При этом отставки или смещения генералов не подчинялись единой политике, а их причиной могла стать любая ориентация командира и отношение к ней высшего начальства. За период с марта по начало августа 1917 г. от должности были отчислены 140 генералов, среди них 16 генералов были сняты по несоответствию занимаемой должности (74 — «за болезнью», 33 — «по обстоятельствам настоящего времени», то есть из-за нежелания продолжать службу в условиях проведения Временным правительством демократизации армии)24. Такая кампания перемещений лиц командного состава не могла привести к серьезным качественным улучшениям, так как общий фон его оставался прежним. В отношении мероприятий по демократизации армии правительству не удалось

добиться абсолютной лояльности даже среди высшего командования. По мнению А. И. Деникина, к маю 1917 г. из 40 первых лиц действующей армии (Верховный главнокомандующий и главнокомандующие фронтами, командующие армиями и флотами и их начальники штабов) 26 поощряли демократизацию или не боролись с ней (А. И. Деникин именовал их «оппортунистами»), а 14 были известны как ее активные противники.

В целом же «гучковская» чистка и последующая ротация командных кадров лишь усилила неуверенность офицерства в своем положении, так как любая его активность могла вызвать неудовольствие командования или конфликт с подчиненными. Важнейшим обстоятельством, определившим состояние армии после февраля, стали прогрессировавшие антивоенные устремления солдатских масс. Революционные настроения солдат в значительной мере определялись убеждением в том, что следствием политического переворота непременно станет прекращение войны — одного из порождений прежнего несправедливого общественного устройства.

Решить проблему оздоровления обстановки в армии командование расчитывало при политическом содействии правительства. Исполнявший обязанности Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев изложил свои взгляды в докладе на имя военного министра А. И. Гучкова от 15 марта 1917 г. Среди черт разложения армии М. В. Алексеев особо указал на состояние офицерства: «Упадок духа, замечаемый в офицерском составе вследствие того недоверия и той травли, которая против него ведется, не обещает победы, особенно принимая во внимание, что исключительно на офицерском составе всякой, особенно же нашей, армии зиждется ее сила». В качестве первоочередной задачи Временного правительства М. В. Алексеев провозглашал: «Восстановить порядок в армии и особенно ее тыловом пространстве; поставить предел бесконечному потоку воззваний, прокламаций рабочей партии, памятуя, что все это расшатывает прочность армии и обращает ее в малонадежное оружие в руках государства». Смысловой ряд доклада позволял заключить, что ответственность за состояние вооруженной силы государства возлагалась на правительство, при неясной роли командного состава, переживавшего «упадок духа». Совершенно определенно Алексеев обозначил политические силы, виновные в разложении армии — Совет рабочих депутатов и «рабочая партия», влиянию которых командование намерено было противостоять.

В течение 1917 г. российская армия на фронте и в тылу действительно являлась объектом пропагандистских усилий различных политических сил. В докладах военного командования правительству усиленно акцентировалось внимание на деятельности делегатов политических партий и организаций, ведущих антивоенную агитацию в армии и тем подрывающих ее боеспособность. В телеграмме 27 марта Алексеев обращался к Гучкову: «Для ограждения армии от противоправительственных влияний и влияний против лозунга продолжения войны до полной победы желательно принятие каких-либо по сему поводу мер со стороны военного министерства относительно допуска в войска посещающих их делегатов, не уполномоченных

правительством…»27 Это, однако, не означало отсутствия политической агитации противоположного толка, которая осуществлялась при поощрении командования. Для ее проведения были мобилизованы значительные силы и средства правительства, политических партий и общественных организаций, усиленно пропагандировавших правительственную линию на продолжение войны. Особенно усилилась такая деятельность в преддверии планировавшегося на июнь 1917 г. наступления на участке Юго-Западного фронта. В мае в частях и соединениях фронта побывал военный министр А. Ф. Керенский и неоднократно выступал на митингах перед солдатами. Сам Керенский хотел верить в успех своих речей, но и его посещали сомнения в их эффекте. «Я видел, как оживляются недовольные, неуверенные, растерянные солдаты, измученные душой и телом. Казалось, перед серой толпой разгорается новая жизнь, вселяя в нее почти опьяняющий энтузиазм… Конечно, подобные настроения длились недолго, но какие-то результаты всегда приносили»29. А. А. Брусилов, куда лучше чувствовавший солдатские настроения, замечал: «Солдатская масса встречала его восторженно, обещала все что угодно, и нигде не исполнила своего обещания. Шкурничество и отсутствие дисциплины взяло вверх, что и было вполне понятно».

Социальное поведение солдат в тот период объяснялось, конечно, не «шкурничеством» как сознательным и злонамеренным выбором. В силу традиционной ментальности, преобладавшей в солдатской среде, ее носители слабо воспринимали политическую пропаганду любого рода, но по крупицам извлекали из нее то, что было понятно и отвечало их представлениям и интересам. Солдаты горячо откликались на революционную и патриотическую риторику, и эта сиюминутная реакция в неменьшей степени гипнотизировала постороннего наблюдателя. Однако непонимание и неприятие войны солдатской массой быстро пересиливало любой пафос и любой эмоциональный подъем. Начавшееся 16 июня наступление войск Юго-Западного фронта обернулось катастрофой под Тарнополем в первую очередь из-за отказа войск сражаться. Прогрессировавшие процессы разложения и катастрофическое падение боеспособности армии приводили представителей командования и сторонников поднятия дисциплины и порядка к закономерной идее формирования особых частей, построенных на принципах добровольчества. Авторы подобных проектов полагали, что такие части, вобрав в себя весь наиболее боеспособный элемент, выступят примером для солдатских масс и смогут увлечь их за собой, что приобретало особую актуальность в связи с готовящимся летним наступлением на фронте. С другой стороны, идея добровольческих формирований являлась эмоциональным ответом представителей командования на рост антивоенных настроений солдатских масс. Формирование ударных частей и частей «смерти» приобрело летом 1917 г. заметный размах и превратилось из военно-организационного явления в масштабную политически окрашенную кампанию, охватившую не только действующую армию, но и тыл, повлиявшую

на развитие гражданского противостояния в стране. Фронтовые ударные части имели возможность участвовать в боях июньского наступления и показали себя боеспособными единицами, но в принципе не оправдали возлагавшихся на них надежд. Один из организаторов добровольческой кампании подполковник В. К. Манакин докладывал военному министру: «Особой пользы в смысле психологического воздействия на соседние части ударные батальоны не оказали, вызывая наоборот озлобление к себе со стороны частей, отказывающихся от несения службы или отступающих в беспорядке»31. Обострение политической борьбы быстро изменяло взгляды высшего командования и политического руководства на цели и перспективы добровольческих формирований. Если на первых порах они рассматривались для боевого применения на фронте и одновременно как средство воспитательного воздействия на остальные войска, то в результате летнего наступления, а, главное, июльских событий в Петрограде, этот взгляд принципиально менялся. Теперь, когда разложение старой армии стало фактом, военная верхушка видела в ударниках единственную вооруженную опору власти в случае внутреннего противостояния. Весьма схожим по форме, но куда более рискованным по сути проявлением кризиса стала кампания по организации в русской армии национальных частей. Самым масштабным ее компонентом являлась украинизация частей и соединений, происходившая на всех фронтах, флотах и в тылу с санкции Временного правительства и при известной поддержке высшего командования, которое рассчитывало получить в лице национальных частей более устойчивые к разложению контингенты. В условиях развивавшегося социально-политического конфликта национальные формирования уже не могли послужить укреплению фронта, но открывали новые источники конфронтации в армии. Гибель старой российской армии в 1917 г. не была случайным событием.

Слишком серьезные предпосылки к ней были заложены социальными процессами и самим характером российской модернизации в предвоенные десятилетия. Не случайно военные и государственные деятели весьма опасались массовой мобилизации, а затем, уже в ходе войны, — демобилизации армии. С началом революции разложение вооруженной силы страны во всех его проявлениях было тесно связано и обусловлено кризисом российской государственности. К его развитию приложили руку самые разные общественные силы, преследовавшие различные, порой противоположные цели: органы революционной демократии и левые партии, боровшиеся за влияние в армии; командование, стремившееся оградить ее от чуждого вмешательства, но при этом постепенно втягивавшееся в политическую борьбу; правительство, противоречивый курс которого лишь способствовал углублению конфликта; наконец, многомиллионная солдатская масса, связывавшая свои ожидания со скорым заключением мирного договора. Сложная комбинация их устремлений и противоборств вела армию к неизбежному коллапсу. С какого-то момента (вероятно, июньского наступления) был пройден порог, за которым бессмысленным становилось любое «закручивание гаек».

Разрушение традиционных основ военного бытия сменилось разрушением организационного единства армии, которая необратимо превращалась в пространство гражданской войны.

Гребёнкин Игорь Николаевич, доктор исторических наук, профессор, Рязанский государственный университет имени С. А. Есенина (Рязань, Россия)



Другие новости и статьи

« Молитвы за Сталина

Битва за Доростол (Святослав на Дунае) »

Запись создана: Четверг, 27 Декабрь 2018 в 18:14 и находится в рубриках Первая мировая война.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы