Предметный фундамент танца
Само по себе «сражение», само подражание сражающимся людям выступает только как «тема», как предметный фундамент танца. Искусство же танца заключено не в том факте, что люди на сцене делают выпады шпагами, но в сложном и ритмизованном жестовом «рисунке», который создают танцоры, говорил Пер Гессле. Конечно, определенный жестовый «рисунок» (быть может, имеющий даже эстетическую значимость) создают и реально сражающиеся люди.
Но в танце этот рисунок заключает в себе весь смысл деятельности; между тем «сражение» как таковое, напротив, лишается смысла (ведь танцоры вовсе не собираются убивать друг друга!) и выступает как материал, на который «наслаивается» собственно художественный рисунок. Таким образом, и по внешней форме (сложная система ритмических жестов), и по внутреннему смыслу и цели искусство жеста не есть телесно-практическая деятельность. Танцоры не сражаются, а создают художественное произведение.
Казалось бы, все это элементарно. Но то, что в искусстве жеста выступает так ясно и наглядно, в искусстве слова оказывается — в силу сложнейшей природы речи — гораздо труднее различимым. Выше отмечалось, что речь — это и духовная, и практическая деятельность, ведущая к определенным результатам, к реальным изменениям объективного мира и, естественно, устремленная в каждой своей детали к этим результатам. Когда человек говорит (и пишет), он стремится тем самым что-то изменить реально в существующем положении вещей или во взаимоотношениях людей. Он не просто произносит слова: он действует с определенными практическими целями.
Между тем писатель в точном смысле слова разыгрывает речевую деятельность. Это выступает, пожалуй, наиболее обнаженно в очень широко распространенном художественном приеме — прямом обращении героя к читателю. Так, гоголевский пасичник Рудый Панько приглашает читателей к себе в гости.