Власть князя в домонгольской Руси: проблемы интерпретации
История Средневековой Руси; политическая власть; князь; источниковедение; интерпретация летописных текстов.
В работе рассматриваются основные подходы к характеристике власти князя в домонгольской Руси, существующие в современной литературе, дается представление об историографических истоках этих подходов; отмечаются вопросы, которые не поддаются разрешению без учета особенностей текста летописных известий и их автора, прежде всего – вопрос о наследственном характере власти князя.
Автор полагает, что в данном случае более обоснованным является мнение тех историков, которые полагали, что власть князя была не наследственной, а ее источником была воля общества, выраженная в договоре. Великое наступление постнеклассической методологии поставило под сомнение возможность познания истории.
Выход из наступившего кризиса исторической науки связывается с появлением работ неорационалистического направления, использующих то положительное, что есть в арсенале постмодернизма. В частности Войцех Вжозек, выступив с критикой подходов «традиционных» историков, высказал интересное соображение о том, что ими за историческую «реальность, принимается реальность, легализованная в воображении историков. …
Она является результатом нагромождаемых особо ценимых научным сообществом воображений, что было каким и что особенно важно, чтобы было возможно и что возможно что оно было. Спектр исторически допустимых состояний … предопределяет, помещается ли данная источниковая ситуация в его границах».
В принципе позиция В. Вжозеха является эманацией идей Томаса Куна о состоянии «нормальной науки», критика которой при определенных условиях способна привести к пересмотру устоявшейся системы научных взглядов. С подобной критикой применительно к терминам («княжество»), использующимся в отечественной науке для оценки политического развитии Руси в домонгольский период, выступил А.А. Горский [6]. Среди устойчивых моделей политического развития Руси домонгольской эпохи – представление о роли и значении княжеской власти. Современная научная традиция основана на данных свода конца XI в., лежащего в основе Повести временных лет.
В числе прочих сведений, дающих возможность для приведенных выводов – известие ПВЛ под 1054 г. о том, что перед своей смертью князь Ярослав Владимирович «нарядил» своих оставшихся в живых к моменту его смерти сыновей и «роздели им грады»: Изяславу «поручил в собе место» Киев, Святославу «дал» Чернигов, Всеволоду – Переяславль, Игорю – Владимир, Вячеславу – Смоленск [13, с. 70]. Исследователи не видят оснований для сомнений в достоверности событий 1054 г. и ее интерпретации. В частности, на основании сравнительно-исторического анализа, А.В. Назаренко приходит к мнению о том, что «содержание «ряда» Ярослава, как оно передано в Повести временных лет, сомнений не вызывает».
Известия ПВЛ в дальнейшем повествуют о делении земелькняжеств-государств, которое происходило исключительно в результате деятельности князей. В.А. Кучкин насчитывает 19 княжествгосударств, существовавших к 1230-м гг. [9, с. 55]. Итак, основанная на сведениях ПВЛ, трехсотвековая традиция научного изучения отечественной истории убеждает нас в том, что власть князей, во-первых, была наследственной; во-вторых, распространялась на земли княжеств-государств, являясь их (верховной) собственностью. В контексте исторической науки XVIII – середины XIX вв., от Н.М. Карамзина до Н.И. Костомарова, власть князей домонгольской эпохи рассматривалась как монархическая. В современной трактовке эта позиция раскрывается как представление о родовой собственности князей Рюриковичей над землями – при всем различии в подходах исследователей [8, с. 26-78; 12; 15; 17, с. 66-69].
Видимо, близкую позицию сохраняет В.А. Кучкин. В рамках советской парадигмы развития исторической науки было принято полагать, что каковыми бы ни были личные качества и заслуги князей, образование княжеств-государств в домонгольскую эпоху имело определенные объективные причины. Какими они были и насколько обоснованными – другой вопрос [2]. В постсоветское время состоялся фактический отказ от исследований социально-экономических условий развития общества, произошел фактический разрыв исследований комплексного – историко-археологического характера.
Обратные примеры в современной науке – скорее исключение, нежели правило. Таким образом, при объяснении характера и источника власти князей исследования последних лет куда ближе к позиции Н.М. Карамзина о субъективной роли князей в образовании княжеств-государств. Между тем, как писал в начале XX в. М.А. Дьяконов, эта точка зрения «не может быть признана научною». Следует отметить, что указанная особенность историографии последних лет не осталась без внимания Е.А. Мельниковой. «Рост производящего хозяйства … безусловно сопутствовал процессам образования Древнерусского государства, особенно в X в., мог обеспечить необходимое количество прибавочного продукта для … формирования … сложных вождеств с выделявшейся знатью и наследственной властью правителя» [11, с. 53]. Представляется, позиция историка пока не носит доказательный характер.
Для ее обоснования стоит вернуться на новом уровне к дискуссии 1950-х гг. об уровне развития сельского хозяйства. Отметим лишь, что по данным археологов, в XXI вв. фиксируется проникновение культуры озимой ржи и появление двузубой сохи, а по некоторым сведениям, соха появляется не ранее XI в. [14, с. 79-84]. Отметим также, что в последнее время ряд исследователей пытаются рассматривать образование княжеств-государств в Восточной Европе без характеристики источников власти князя, указывая на ее функции в рамках концепции «дружинного государства» [15; 19]. Этот подход является реализацией на материалах Восточной Европы концепции «раннего государства» Г. Классена и П. Скальника 1970х гг. с учетом последующих дополнений и замечаний. Вообще использование концепции «раннего государства» представляется небезынтересным, но пока мало увязывается со сведениями ПВЛ. Какие проблемы возникают в случае, если считать власть князей наследственной?
Они носят ретроспективный характер – требуется найти объяснение тому, каким образом, в ситуации практического отсутствия системы органов власти, при крайне незначительной численности населения, гигантских расстояниях, и с учетом низкого уровня вторичных потребностей людей той эпохи, князья могли иметь в семейной (или родовой) собственности власть на территории княжеств-государств. Поскольку убедительный ответ на данный вопрос невозможен, в рамках дореволюционной историографии в конце XIX в. было существенно пересмотрено представление о природе княжеской власти в домонгольской Руси. Князья не могли не считаться с волей общества, и не выражать интересы населения.
Кроме того, «надо признать, – писал М.А. Дьяконов, – что вообще не существовало какого-либо единого порядка в преемстве столов» [7, с. 116], власть князя носила договорный характер и не наследовалась. «Распоряжаться столами лишь по собственному усмотрению князья, конечно, не могли», решающую роль играли позиция населения и предварительная договоренность с другими князьями. Содержание договора населения (на вече) с князем определялось обычаями и реальной военной возможностью князя [7, с. 108 и др.]. С учетом высказанного мнения М.А. Дьяконова возникает вопрос о том, каким образом одни и те же тексты позволяют приходить к столь различным выводам. Прежде всего напомню, что влияние Византии и, следовательно, христианской культуры было весьма значительным для всей ойкумены, в том числе для территории Восточной Европы после победы византийской дипломатии – принятия христианства на Руси.
Поэтому неудивительно, что летописец был носителем христианской парадигмы поведения и жизни общества; летописец, прежде всего – монаххристианин. Причем, кого бы мы ни считали создателями Начального свода и его последующих редакций, это были люди, если не греки, то, во всяком случае, те, кто были ориентированы на культурный круг, очерченный Византией; византийские «порядки» были для них «родными». В тексте летописец следует знакомым ему образцам жанров византийских художественных и документальных текстов.
Уже давно не подвергается сомнению факт активного использования в тексте ПВЛ византийских хронографических текстов, копий официальных византийских документов, греческих «противней» договоров. Вообще летописец практически ничего не пишет о самом древнерусском обществе – основное содержание ПВЛ ограничено действиями князей, нравственно-идеологическими сентенциями, и сведениями о церковных событиях. Более того, как замечает А.А. Турилов, «практически общим местом для летописных похвал князьям является забота о церквях и монастырях, клире и монахах, и о нищих».
Наконец, важным представляется мнение Д.М. Буланина о том, что «понимание» древнерусской литературы принципиально невозможно вне контекста всего комплекса христианской духовной культуры. Прочтение и понимание текста ПВЛ в части политических реалий описываемых событий должно учитывать два важных фактора. Первый – летописец интерпретировал окружающую его действительность в образах политико-правовой жизни византийского общества – для него, но не для людей Восточной Европы, было естественным наследование власти. Представить иное, видимо, он не мог. Второй фактор – следует избегать невольной модернизации условий жизни людей домонгольского периода, уровня развития государственных (властных) институтов и характера их воздействия на общество.
К.В. Петров