Свое или чужое? Обеспечение боеспособности русской армии в годы Ливонской войны (1558-1583) в контексте военного производства
Великое княжество Литовское; Ливония; граница; Россия ХVI в.; Иван Грозный; военное производство; военная история.
В работе рассматриваются способы обеспечения боеготовности и содержания русской армии как в контексте пограничных конфликтов, так и в условиях дальних походов и долговременного пребывания на вражеской территории. Делается вывод о быстрой адаптации Россией военно-экономического потенциала ВКЛ на занятой территории и слабой адаптации аналогичного военноэкономического потенциала Ливонии.
Ливонская война (1558-1583) ― военный конфликт нового типа, в котором русской армии приходилось решать задачи в непривычном социально-экономическом контексте. Речь идет прежде всего о механизмах обеспечения боеспособности армии, ее снабжения провиантом, фуражом, боеприпасами, создания условий для военного ремонта и поставок новых вооружений.
В средневековье эти проблемы решались двумя способами: 1) за счет местного населения, которое подвергалось разграблению, и местной природы (охота и т.д.); 2) путем налаживания минимально необходимых способов обеспечения армии (обоз, простейший полевой ремонт оружия силами самих воинов, налаживание элементарных военных коммуникаций и поставок и т.д.). Как следует из источников, эти способы реализовывались в дальних походах первой половины ХVI в. на Казанское ханство.
Князь Курбский в своей «Истории…» красочно описывает, как войско обеспечивало свое пропитание на марше охотой, а когда дошло до земель черемисов ― за счет местного населения. Князь хвалит «черемисский хлеб», который оказался слаще многих яств (хотя не уточняет, хлеб выменивался у местного населения или конфисковывался) [7, с. 27].
В ходе порубежных войн с Великим княжеством Литовским в конце ХV – первой трети ХVI в. русские войска занимали города ВКЛ и использовали их военно-экономический потенциал. В источниках есть описания использования захваченной артиллерии, пороховых запасов, запасов свинца, холодного оружия и т.д. Сведения о пограничных конфликтах содержат практически обязательные описания добычи, которая и была целью взаимных нападений и набегов: коней, угнанных людей, «платья», «служебной рухляди», оружия и доспехов и т.д. [9, с. 23-45]. Оценить масштабы этого явления сложно. С одной стороны, перед нами достаточно банальное пользование трофеями, грабеж как цель и смысл войны. С другой ― надо отметить легкость взаимного пользования захваченной добычей, ей сразу же находилось применение. При захвате городов ВКЛ они легко и быстро включались в военно-экономическую систему Российского государства, становились московскими городами с типичной для них военно-производственной инфраструктурой. Потенциал и уровень развития городов Московской Руси и ВКЛ в первой половине ХVI в. не сильно отличались, во всяком случае, не принципиально, и интеграция проходила без больших проблем. В Ливонии же возникла несколько иная ситуация. Ее отличия были в следующем. Русская армия заняла города и территории с иной, незнакомой организацией. Это были городские центры с каменной застройкой, каменные замки, замки и мызы, районы с высоким довоенным уровнем развития ремесленного производства [6, с. 178-189]. Ливонию нельзя было просто интегрировать в Россию, в том числе экономически ― это был иной контекст социально-экономического уклада, иная культура населения, в том числе в повседневной и экономической жизни. К тому же русская армия в Ливонии ощущала свой «чужой» статус, несмотря на постоянные гарнизоны и раздачи земель дворянам [1, s. 43-57; 3, p. 139-153; 5, lk. 21-33; 8, с. 132-138; 10, с. 161-183; 12, с. 114-117].
Это было связано прежде всего с тем, что основная масса населения (немцы, эсты, латыши и т.д.) оставались в гораздо большей степени чужими (и в этническом, и в религиозном плане), чем русинское, славянское население, преобладавшее в ВКЛ [11, с. 125-132]. Источники говорят о трудностях интеграции русских гарнизонов в повседневную и экономическую жизнь Ливонии. Русские воеводы пишут, что их воины не хотели жить в западных каменных домах, предпочитали делать к ним привычные им деревянные пристройки [9, с. 66; ср.: 6, с. 188-190]. Подобные свидетельства, конечно, могут быть порождены культурной ксенофобией по отношению к «московским варварам», которые не хотя жить в цивилизованных домах и стоят свои примитивные жилища. Однако остается фактом, что русские в Ливонии в самом деле вели обширное именно деревянное фортификационное строительство давших от войны, шла стремительная аграризация экономики, сопровождавшаяся упадком городского ремесла. Как же обеспечивались русские гарнизоны в Ливонии? Необходимых ремесленников (кузнецов (причем «со своей снастью», то есть кузнечными инструментами!), плотников, пушкарей и т.д.) стремились привезти из России. Их доставляли из Пскова, администрация которого должна была обеспечивать посылку в Ливонию необходимых специалистов [9, с. 56-120]. Вопросы ремонта орудий согласовывались в переписке с центральными приказами, а ремонт делался по распоряжению из Москвы [9, с. 118]. Нередко в воеводской документации встречаются эпизоды, когда вместо того, чтобы обеспечить гарнизон боеприпасами, починить укрепления и военное снаряжение воевода просто сочинял жалобу об отсутствии пороха, свинца, целых орудий и несломанных стен начальству и считал свой долг воеводы выполненным. Объяснить такое неэффективное использование военно-экономического потенциала Ливонии русской администрацией и армией можно объяснить через парадигму «свой – чужой». Россия в экономическом и культурном плане находилась на иной стадии развития, чем Ливония, бывшая частью германского мира.
Многие ценности и целые экономические отрасли были для пришедших в Ливонию воинов Ивана Грозного просто непонятны ― они высоко ценили землю и земельные раздачи, но плохо понимали, что им делать с морем и морскими коммуникациями, с каменными городами и т.д. Ливония воспринималась в основном как поставщик продовольственных запасов и фуража [9, с. 59-68] (отсюда и ее аграризация), а оказавшийся в руках гарнизонов ремесленный потенциал городов не развивался. Впрочем, нередко продовольствие везли из России, из Пскова. Воеводы жалуются, что в городах нет ни кузнецов, ни каменщиков, ни плотников ― всех надо завозить из России [9, с. 63]. В дефиците оказывались даже палачи (воевода Борзуна просил привезти городского палача из Великого Новгорода [9, с. 71]). Трудно сказать, что стоит за этими заявлениями ― то ли из ливонских городов при входе русских войск сбегали все ремесленники, то ли русские воеводы принципиально не хотели (или не могли) использовать местных специалистов в таком деликатном деле, как военное производство и ремонт фортификаций.
Ведь в гражданской сфере ― например, строительство ямских дворов ― местные кадры привлекались [9, с. 64]. Для строительных работ брали также местных латышей, но не немцев [9, с. 86]. Во многом отсюда и потребительское отношение к экономическим возможностям, которые несли в себе захваченные ливонские города, пренебрежительное отношение к бюргерскому и ремесленному населению, которое вовсе не стремились сберечь и поставить себе на службу. Показательна история с укреплениями Феллина ― взяв этот замок, русские разобрали оловянные крыши крепостных сооружений, домов и церквей, заменили их деревянными и были довольны, получив трофейное олово [7, с. 143, ср.: 13, с. 245]. О том, что в случае нападения противника деревянные крыши более пожароопасны и менее прочны, то есть своими действиями русские ослабили укрепления, никто не задумывался. Зато было много добычи ― олова, и замок с городом приобрели привычный вид с деревянными крышами. Русские в Ливонии предпочитали строить собственный, привычный мир городской жизни служилых людей в занятых чужих немецких каменных городах [14, с. 71-79; 2, p. 420-435]. Ливонская городская культура и особенности военного производства впечатления не произвели, и влияния на русскую военную культуру не оказали. Они были чужими. Воины Ивана Грозного не пытались освоить чужой мир, а стремились заместить его расширением своего мира, переносом в чуждую среду привычных стандартов своей жизни, в том числе в сфере военного производства.
А.И. Филюшкин