Лев Толстой: православный с приключениями



Лев Толстой: православный с приключениями

oboznik.ru - Лев Толстой об истинном пути жизни

Лев Николаевич Толстой — писатель, справедливо заслуживший и всемирное признание, и отлучение от русской православной церкви. Впрочем, со вторым утверждением многие не согласятся. Может, Церкви стоило «понять и простить» сбившегося с пути таланта? Или в своём «правдоискательстве» непутёвый граф действительно зашёл слишком далеко?

Анафема — мать порядка В 1901 г. имя Толстого встало в один ряд с Отрепьевым, Пугачёвым, Разиным и Мазепой — великий русский писатель был предан анафеме. Решение Церкви восприняли неоднозначно и атеисты, и верующие. Для первых отлучение стало дополнительной рекламой творчества Толстого и ещё одним аргументом в пользу низложения православия — дескать, вы только полюбуйтесь, какое убогое ретроградство, вся Европа его читает, а вы что творите? Для вторых подобное решение показалось излишне жёстким. Одно дело — предатели и бунтовщики, а тут никому не причинивший зла писатель. Но давайте попробуем понять логику Церкви. Ведь если анафема Толстому ошибка, то может и Отрепьева с Мазепой «погорячились» отлучать?

А отлучение — это не шутка, поспешно, не взвесив все за и против, такие решения не принимаются. Тут не только наказание одному человеку, но и назидание всем остальным: «смотрите, так нельзя». В этом отношении анафему можно назвать «матерью порядка» — она упорядочивает нашу духовную жизнь, как запрещающие знаки упорядочивают дорожное движение. «Воскресение», которое не воскресило Итак, за что? Приведём отрывок из Определения святейшего синода о графе Льве Толстом от 22 февраля 1901 года: «В своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного живаго Бога, во Святой Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мёртвых, отрицает бессеменное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы Приснодевы Марии, не признаёт загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святаго Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковию православною».

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Церкви, стал роман «Воскресение». Собственно, на рубеже ХIХ–ХХ вв. русская литература вообще «совесть потеряла» — над православием и русской государственностью глумилась «вся передовая общественность»: от нигилистов до либералов и социалистов. Толстой поддержал «высокую марку». Вот таким тоном он описывает ритуал евхаристии: «Сущность богослужения состояла в том, что предполагалось, что вырезанные священником кусочки и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах, превращаются в тело и кровь бога. Манипуляции эти состояли в том, что священник равномерно, несмотря на то, что этому мешал надетый на него парчовый мешок, поднимал обе руки кверху и держал их так, потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нём».

После таких высокомерных замечаний следуют не менее высокомерные выводы : «И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно всё то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определённым образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришёл разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине». И далее в духе марксистских сентенций об опиуме для народа: «…эта вера оправдывала их жестокую службу. Если бы не было этой веры, им не только труднее, но, пожалуй, и невозможно бы было все свои силы употреблять на то, чтобы мучать людей, как они теперь делали с совершенно спокойной совестью».

Прочтём то же самое между строк: «Я, Лев Толстой, правильно понимаю Библию, а все остальные понимают её неправильно. Не слушайте священников, слушайте меня. Я всё знаю и всё объясню». Так вырисовывается обвинение по статье «гордыня». Впрочем, и без злополучного романа писатель наработал на приговор. Его публицистика, переписывание Евангелия и прочие «исповеди» привели к рождению новой ереси: так называемого «толстовства». Это учение (основанное на смеси христианства, анархизма и буддизма) широкого распространения ни в России, ни за её пределами не получило. Однако же оценим размах Льва Николаевича — он, ни много ни мало, целую новую религию затеял. Эдакий русский Будда. Не пророк и не священник Василий Розанов (который, кстати, тоже едва до анафемы не дописался) о толстовстве отзывался так: «Любите друг друга», «будьте милосердны», «прощайте обиды» — кто этого не знает? Это — учение Церкви. Нужно так эти слова сказать. Нужно иметь силу, нужно владеть уменьем так выговорить их, чтобы люди действительно, бросив дела свои, обратились каждый к делам милосердия, любви, прощения обид. Говорит ли так Толстой? Бегут ли люди за ним, хотя бы так, как за Иоанном Кронштадтским? Нет.

Он — литератор, только литератор. Он не пророк, он не священник. И в этом вся тайна. <…> Никого не окрылил Толстой. Он увеличил массу разговоров на эти темы, вызвал множество печати, и без того чрезмерной». Розанов высказался крайне мягко. Современник Толстого, святой Иоанн Кронштадтский выражался порезче. Известна его дневниковая запись от 6 сентября 1908 г.: «Господи, не допусти Льву Толстому достигнуть до праздника Рождества Божией Матери, Которую он хулит. Возьми его с земли — этот труп зловонный, гордостью своею посмердивший всю землю. Аминь». Бог не внял словам святого Иоанна — «просмердевший своей гордостью» Толстой умер только в 1910 г. Некомпетентен — не критикуй Диакон Андрей Кураев, говоря об особенностях русской интеллигенции, как-то заметил: «Современная интеллигенция забывает об элементарном правиле поведения (некомпетентен — не критикуй), когда речь заходит о Церкви. Человек не успел войти ещё в церковную жизнь, не научился толком исповедоваться и молиться. Не знает ещё ни церковной истории, ни богословия — а уже даёт советы: вот это в церковной жизни изменить, вот здесь пореформировать!» Уточним мысль Кураева — не только «современная» интеллигенция, а вообще вся. В этом отношении Лев Толстой — типичный интеллигент (в отличие от его антипода Достоевского). Именно интеллигент, а не аристократ, как вроде бы следовало по происхождению.

К слову, истинные аристократы русской литературы в народ «не ходили». Пушкин, Лермонтов и Тютчев понимали — чтобы быть «с народом» не обязательно одевать лапти с косовороткой и косить траву. А для Толстого русский народ на лаптях и косоворотке закончился. Не увидел гордый граф под обёрткой начинки — иначе не стал бы выдумывать свою ересь взамен «ошибочному» православию. Вот и получилось, что фрак Пушкина и мундир Лермонтова «русее» графских лаптей.

А главный типично «интеллигентский» момент у Толстого — «вхождение в народ» на правах апостола. Ведь шёл он не как равный к равным, а как пастырь к заблудшим: «Слушайте, аз есмь истина!» С тех пор ничего не изменилось — «совесть» нации и сейчас убеждена, что знает народ и лучше самого народа понимает, что ему нужно. Кто без греха? Рассказывают, когда Толстого поздравляли с Пасхой, говоря «Христос воскрес!», он в ответ угрюмо бурчал: «Да не воскресал он!» Интересно, что сами православные не стали «бурчать» на графа даже после анафемы. Хотя именно тогда неизбежно встал следующий вопрос — как верующим относиться к творчеству Льва Николаевича? Василий Розанов призывал относиться к графу с пониманием, и простить ему заблуждения последних лет за его действительно великие и действительно… православные произведения: «Толстой — положительный писатель. Он — творец положительных идеалов в жизни. Эта его положительная сторона своим талантом, гением сводит на «нет» отрицания последних годов, какие он высказывал, высказывал уже слабеющим голосом и нетвёрдою рукою». <…> «В «Войне и мире», в «Анне Карениной», в «Севастопольских рассказах» он — может быть незаметно для себя — являлся религиознейшим писателем, заставив всех самым способом изображения почувствовать в жизни что-то трансцендентное, высокое, могущественное и праведное». Пытается добрейший Василий Васильевич смягчить и острую проблему анафемы: «Чистым недоразумением является его расхождение с церковью.

По основным идеям, по основному влечению:

1) к простой жизни и простоте выражения лица человеческого,

2) к отречению от мира, вернее — от суеты и «бестолочи» мира — он, можно сказать, до жадности прильнул к церковному идеалу». Последнее утверждение явно небесспорно, такую усердную и целенаправленную антицерковную деятельность, которую развёл Толстой, «чистым недоразумением» не назовёшь. Да и Церковь наша сумела бы отличить «чистое недоразумение» от греха (ведь не стал же отлучённым сам Розанов, хотя и юродствовал на грани фола). Видно, и Розанов чувствовал слабость своих доводов, поэтому и завершил статью о Толстом не фактами, а эмоциями: «Что хотят, пусть говорят: для меня Толстой есть православный из православных, по духу, по жизни, по образу. «Православный с приключениями»… «каковы мы все».

Все или не все — но «приключение» у Толстого выдалось исключительное. Каждый губит свой талант по-своему. Огромный талант Льва Николаевича оказался загублен такой же огромной гордыней. В «Опавших листьях» Розанов в деле отлучённого графа поставил точку: «Чего хотел, тем и захлебнулся. Когда наша простая Русь полюбила его простою и светлою любовью за «Войну и мир», — он сказал: «Мало. Хочу быть Буддой и Шопенгауэром». Но вместо «Будды и Шопенгауэра» получилось 42 карточки, где он снят в 3/4, 1/2, в фас, в профиль и, кажется, «с ног», сидя, стоя, лёжа, в рубахе, кафтане и ещё в чём-то, за плугом и верхом, в шапочке, шляпе и «просто так»… Нет, дьявол умеет смеяться над тем, кто ему (славе) продаёт свою душу».

Артём ЮРЬЕВ


Другие новости и статьи

« Духовное назначение образования и его проблемы

Хрущев и Фурцева »

Запись создана: Суббота, 9 Апрель 2016 в 9:16 и находится в рубриках Новости.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Контакты/Пресс-релизы