Владимир Соловьев



День памяти и скорби. 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война, которая длилась почти четыре года и стоившая нашей стране более 27 миллионов жизней. Еще Л.Н. Толстой определил, что «началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Он писал о совершенно другой войне. Этот день – один из самых печальных дней в истории многих стран, которые появились в результате разделения Советского Союза.

Сегодня мы вспоминаем, в первую очередь, погибших на фронтах Великой Отечественной, тех, кто ценой своей жизни защитил будущие поколения всего мира от фашизма. Помимо миллионов погибших, сотни тысяч людей содержались в концлагерях и страдали от голода в тылу. Годы послевоенной разрухи унесли свою долю человеческих жизней. Это был урок, позволивший мировому сообществу понять, что война не может быть благом – независимо от того, кто и почему ее начинает.

Необходимо помнить, что та, теперь уже далекая от нас война, унесшая много миллионов жизней, была войной за существование русской нации. В Российской Федерации День памяти и скорби отмечают с 1996 года. В этот год вышел указ первого президента Российской Федерации, устанавливающий 22 июня как День памяти и скорби. Этот день в России – не просто дата в календаре: по всей стране приспускаются государственные флаги, а телевидению и радио, а также учреждениям культуры рекомендовано не проводить никаких развлекательных программ и мероприятий. 

См. также:

Военная катастрофа 22 июня 1941 года: жизнь разделилась на «до» и «после»

22 июня 1941 года: новая версия

22 июня 1941 года: начало конца

22 июня 1941 года. Винтовка против танка

Начавшаяся 22 июня 1941 года война оказалась совершенно не такой, как ее показывали на экранах кино

Как началась война?


Владимир Соловьев

Генваря 16 (28) 1853 года в семье известного русского историка Сергея Михайловича Соловьева родился четвертый ребенок — сын, которого нарекли Владимиром.

Пройдет чуть более двадцати лет — и выяснится, что именно он блистательно продолжит замечательные традиции этой семьи, станет глубоким философом, общий пафос творчества которого — освобождение человека, как от пагубной власти эгоистических заблуждений, так и от давления общества, нуждающегося в преобразовании на путях гуманизма. В основе философских исканий Соловьева лежит стремление к универсальному всеединству, достижению «цельной жизни» на основе «цельного знания» и «цельного творчества». Путь к этому он видел в универсальном синтезе философии, науки и религии (опыта, знания и веры).

Именно такой синтез вершится теперь, в конце ХХ — начале ХХI века, когда и серьезные физики, а не только физиологи утверждают сложность и космическую зависимость человека-микрокосма от всей Вселенной. Можно не соглашаться с догмами той или иной религии, но невозможно не признать, что в мире выявляется все больше такого, что никакая «строгая» наука объяснить не способна. Как философ он не создал какой-либо единой системы. Взгляды его выражались не только в философских трактатах, но и в поэзии, критике, публицистике.

Философское его антропологическое учение двойственно. Как христианский философ, он считает теоретическую потребность частной, одной из многих: «У человека есть общая высшая потребность всецелой или абсолютной жизни». В сфере личной и общественной нравственности эта потребность удовлетворяется «следованием Христу». Цель человеческой истории он видит в преображении мира. Но преображение человека и человечества Соловьев вопреки христианской традиции понимает магически-натуралистически, призывая к «теургическому деланию» — к участию человека в осуществлении божественного Промысла, к превращению мирского царства в царство Божие.

Отношения с религией у Владимира Соловьева вообще складывались сложно. С одной стороны, несомненно, влияние деда, Михаила Васильевича Соловьева, священника в Коммерческом училище. Выходец из сельской глуши, где осталась у него многочисленная родня — священники, дьяконы, дьячки, достиг он этого видного места в Москве обширной ученостью, непоказным благочестием, ровным характером. Ну, и поддержкой, вполне заслуженной, митрополита Платона и большого вельможи графа Ивана Андреевича Остермана, сына знаменитого выученика Петра I Андрея Ивановича Остермана, управлявшего при Анне Иоанновне иностранными делами Российской империи.

Михаил Соловьев воспитывался и получил прекрасное домашнее образование в доме бездетного графа, который подарил ему «Молитвослов», принятый в своем детстве от самой Анны Иоанновны. Несомненно, держал этот «Молитвослов» в руках и внук Михаила Соловьева Владимир. Не случайно же предпослал он наиболее глубокой своей работе «Оправдание добра» такие слова: «Посвящается отцу моему историку Сергею Михайловичу Соловьеву и деду священнику Михаилу Васильевичу Соловьеву с чувством живой признательности вечной связи». С другой стороны, если верить В.Ф. Асмусу, автору незавершенной книги о Владимире Соловьеве, он в годы ранней юности утратил религиозную веру и пережил увлечение материализмом и материалистическим естествознанием.

Дело в том, что по окончании гимназии Соловьев учился вначале на физико-математическом факультете. Пробыв на нем три года и восемь месяцев, он оставил университет. Но уже 7 июня 1773 года сдал кандидатский экзамен за полный университетский курс историко-филологического факультета.

Одновременно с подготовкой к этому экзамену Соловьев посещал — в качестве вольнослушателя — лекции в Московской духовной академии по богословским и философским предметам. С тех пор, обладающий повышенной, доходящей до галлюцинаций, экзальтированностью, он не только вернулся к вере отцов, но и сосредоточил свои интересы главным образом на вопросах религиозной философии. Сдав кандидатский экзамен, Соловьев был оставлен при университете для подготовки к ученой деятельности в области философии.

24 ноября 1874 года он защитил в Петербурге магистерскую диссертацию «Кризис западной философии». Публичная защита диссертации с подзаголовком «против позитивизма» привлекла к 22-летнему ученому большое общественное внимание и вызвала много откликов в печати. По возвращении в Москву Соловьев был избран доцентом Московского университета по кафедре философии. Через полгода после начала лекций он уехал в научную командировку в Лондон — для изучения «индийской, гностической и средневековой философии».

Несколько месяцев он усердно начитывался в библиотеке Британского музея — и вдруг внезапно уехал в Египет, в Каир. Вернувшись в Москву, Соловьев прочел еще несколько лекций, но в начале 1877-го оставил службу в университете, не желая «участвовать в борьбе партий между профессорами». Служил в Петербурге в Ученом комитете при министерстве народного просвещения, читал лекции в университете и на высших женских курсах, работал над тремя произведениями: «Чтения о богочеловечестве», «Философские начала цельного знания» и «Критика отвлеченных начал». Последний из упомянутых трудов он защитил в 1880 году в Петербургском университете в качестве докторской диссертации. Однако же в профессорской кафедре ему было отказано, а в 1881 году академическая карьера Соловьева пресеклась: 26 марта он произнес в зале Кредитного общества речь против смертной казни и был выслан из Петербурга.

Впрочем, у Соловьева и «не было того, что называется «профессорской жилкой». В нем возрастал не столько профессор, сколько мыслитель, проповедник, поэтпророк…». Первые его труды, философские по теме и содержанию, были, в сущности, критическим введением в учение всецело религиозное и мистическое. Появившиеся в 80-х годах богословские трактаты Соловьева — «Религиозные основы жизни», «История и будущность теократии», «La Russe eе L Eglisse universelle» («Россия и Вселенская церковь») — вызвали многочисленные возражения в кругах не только богословов, но и публицистов. Причем на него ополчились и «западники», и «славянофилы». А официальная православная церковность запретила ему публиковать сочинения по церковно-религиозным вопросам. Поэтому трактат «Россия и Вселенская церковь» Соловьев вынужден был писать на французском языке и издавать в Париже.

Идея универсального всеединства Соловьева подразумевала, по сути, подчинение православия католицизму. Его утопический проект предусматривал соединение православия и католичества в «свободную теократию, в рамках которой русский народ должен пойти на самоотречение и признать папу главой вселенской церкви».

В бурном обсуждении проблемы отношений Запада и Востока, национальных отношений Соловьев, борясь с «младшими славянофилами», выступал против «стихийного и безыдейного национализма, который они принимают за истинный русский патриотизм». Усиленное возбуждение племенной и религиозной вражды, как указывал Соловьев, «в корне развращает общество и может привести к нравственному одичанию, особенно при ныне уже заметном упадке гуманных идей и при слабости юридического начала в нашей жизни».

Не менее отрицательным было его отношение к национальному самодовольству и самопревознесению, к высокомерному третированию культурных достижений других народов. Интересны и эстетические взгляды Соловьева. По его мнению, художник, писатель, поэт поклоняется «совершенной красоте и только через нее — добру и истине» («О значении поэзии в стихотворениях Пушкина», 1899). Этим выводом Соловьев стремится «снять» противоречия между взглядами адептов «чистого искусства» и «утилитаристов». Вместе с тем требуемое от художника прозрение в смысл мироздания предполагает нравственное перерождение, нравственный подвиг («Судьба Пушкина», 1897, «Мицкевич», 1898, «Лермонтов», 1899).

Эстетика Соловьева окрашена в оптимистические тона, подчас утопична (в частности, почти не затрагивает мучительные расхождения этических и эстетических критериев в практике искусства). Статьи Соловьева на литературные темы обладают достоинством философской критики. Однако Соловьев-критик не чувствителен к личности художника, который «прозревает» мир объективного идеала именно в облике собственного неповторимого мира. Погруженный в мистическое созерцание запредельного совершенства, Соловьев-критик мало интересовался выражением трагических коллизий человеческого существования в современной прозе, расценивал Л. Толстого как бытописателя-натуралиста, в Достоевском видел главным образом религиозного мыслителя, не постигая его художественной новизны. Откровением человеческой души в ее созвучии с живой душой природы, с мировым строем Соловьев считал лирику (цикл статей об А.А. Фете, Ф.И. Тютчеве, А.К. Толстом, Я.П. Полонском).

Основные темы «чистой лирики» (природа и любовь) раскрыты Соловьевым в соответствии с его учением о вечной женственности, всеединстве и переосмысленной им платонической философии Эроса («Смысл любви», 1892–1894). Поэтически-художественная одаренность Соловьева выразилась в ряде его философских творений, особенно предсмертных («Жизненная драма Платона», 1898, «Три разговора…» и «Краткая повесть об Антихристе», 1900), в которых мироощущение Соловьева приобретает напряженно-катастрофический, эсхатологический характер. Умер В.С. Соловьев 31 июля (13 авг.) 1900 года. Он оставил, кроме 10-томного собрания сочинений, три тома писем и том стихотворений. Поэзия Соловьева напоминает Тютчева и Фета, А.К. Толстого. Но в ней есть начатки новой специфически символистской образности, например, в области цветового эпитета. Вместе с тем это и словно бы уникальная мистико-философская исповедь.

В своей лирике Соловьев страстно стремится вырваться из-под власти вещественного и временного бытия, «злой жизни» («мир веществен лишь в обмане», «все, кружась, исчезает во мгле, неподвижно лишь солнце любви»). В ней запечатлена жажда беспредельной свободы («только в безмерном отраден покой»), которая была волевым нервом его философии. Особую известность приобрели стихи «софийного» цикла («Вся в лазури сегодня явилась…», «У царицы моей есть высокий дворец…», «Под чуждой властью знойной вьюги…», «Око вечности», «Das EwigWeibliche», поэма «Три свидания», 1898, и др.), посвященные мистической возлюбленной — «Подруге Вечной».

Построенный на антитезах, «двумирный» строй этого цикла оказал сильное влияние на поэзию А. Блока. В духе своей космогонии Соловьев многообразно варьирует символический пейзаж («Земля-владычица!..», цикл о финском озере Сайма), знаменующий борьбу света с тьмой, умиротворение красотой хаотически-стихийного начала в жизни Природы. Строй стихов Соловьева с их «восходами», «зорями», «туманами» и «лазурью» передает его отношение к поэтическому слову как знаку или намеку на тайну («всякое познание держится непознаваемым, всякие слова относятся к несказанному…») — отношение, усвоенное русским символизмом.

Соловьев высмеивал и пародировал «старших» символистов (главным образом В.Я. Брюсова) как «декадентов» и «оргиастов» («Русские символисты», 1895). Однако в начале 1900-х символисты (особенно «младшие») признали Соловьева своим учителем и именно сквозь призму его поэзии и личности восприняли его мистическое почитание «вечной женственности» («Стихи о Прекрасной Даме» Блока), его космическое представление о «мировой душе» (сб. А. Белого «Золото в лазури»), его учение о «теургической» и пророческой миссии художника (Вяч. Иванов) и, наконец, его «порубежные» катастрофические предчувствия… Соловьеву принадлежат переводы (Платон, «Энеида» и эклоги Вергилия, Петрарка, Гофман), а также юмористические стихи и шуточные пьесы, среди которых «Белая лилия» (1893) выделяется романтической иронией с элементами автопародии, вообще характерными для парадоксального духовного облика Соловьева.

Воловик А.М. Личность на фоне эпохи. Том II. От Владимира до Владимира… /А.М. Воловик — М.: Издательский дом «АЛВО», 2012. —




Другие новости и статьи

« В полку гвардейских минометов

Владимир Барановский »

Запись создана: Четверг, 5 Май 2016 в 20:38 и находится в рубриках После Крымской войны, После Русско-японской войны.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы