20px
5 Июнь 2016

Проблема «Россия и Европа» в истории отечественной мысли

Проблема «Россия и Европа» занимает в истории отечественной мысли особое место. Сам факт постановки вопроса об отношениях с соседом не только на уровне политических доктрин или дипломатических документов, но и на уровне философской мысли — явление редкое, если не уникальное.

Cм. также: Что такое Европа?

В той или иной степени ее затрагивали в своих трудах многие выдающиеся русские мыслители и философы, начиная со второй четверти XIX века. Более того, проблема «Россия и Европа», и в более широком смысле— «Россия и Запад», стала частью национального сознания нашего общества, своеобразной формой сравнительной рефлексии, связанной с вопросом собственной самоидентификации.

И поэтому речь в данном случае идет не только об отношениях России и Европы, но в первую очередь о месте России в мире. Является ли Россия частью Европы, а если «нет», то что такое Россия, в чем смысл ее существования и цель? Но почему в качестве отправной точки для ответа на этот вопрос возникает именно Европа?

При всем интересе русских ученых и мыслителей к другим цивилизационным регионам, в первую очередь к азиатскому Востоку, в истории отечественной мысли не возникло устойчивой темы «Россия и Азия» или «Россия и Восток». Не возникло такой темы и в отношении Америки, хотя большая часть ХХ века прошла под знаком сотрудничества или соперничества с ведущей державой этого континента.

Особое место Европы в истории русской мысли и, шире, в национальном самосознании русского народа объясняется не только географической близостью, но и прежде всего историческим наследием. Тема «Россия и Европа» возникает вовсе не под влиянием конкретных исторических событий. Подспудно она присутствует в русской мысли с момента ее зарождения, т.е. со времен, когда ни России, ни Европы в современном смысле еще не существовало. И без анализа предыстории невозможно адекватно представить эту тему и оценить ее значение.

В ограниченных рамках статьи невозможно дать полный обзор не только всех произведений и авторов, но и даже всех хронологических периодов развития русской мысли до постановки проблемы «Россия и Европа», поэтому выделим три основных момента, значимых для ее дальнейшего развития: осмысление места Руси в первых памятниках русской мысли (XI—XIII вв.), двойственность позиционирования Русского царства в XVI—XVII вв. и русская мысль периода пребывания России в составе «европейского концерта» (XVIII в.).

Истоки

Первое крупное произведение, с которого, собственно, и начинается история русской мысли как таковой, — «Слово о Законе и Благодати» Иллариона Киевского, которое впервые определяет Русь как часть христианского мира, а русских князей— как христианских государей, имеющих заслуги не только в крещении своих подданных, но перед всем христианским миром в целом. Прошло чуть более полувека с момента Крещения Руси, но она уже занимает свое место среди христианских народов. Этот тезис получает свое развитие в первом историческом труде русской мысли — Повести временных лет, создание которой приписывают монаху Киево-Печерского монастыря Нестору. Повесть представляет собой масштабное историософское и историческое произведение, автор которого стремится вписать историю Руси в глобальный процесс всемирной истории и тем самым обозначить место своей страны в современном ему мире.

Первоочередной задачей своего труда автор ставит ответ на вопрос, «откуда есть пошла Земля Русская»1 , и начинает ответ на него с библейской истории Сотворения мира и расселения народов. Именно из Повести временных лет берут свое начало ряд важных моментов, которые не раз будут рассматриваться в истории русской мысли в контексте «Россия и Европа». Во-первых, это сказание о призвании варягов, т.е. о создании первого Русского государства выходцами из Скандинавии.

Вплоть до XVIII века версия о преимущественно иноземном происхождении русской элиты не подвергалась сомнению, хотя и претерпевала некоторые изменения. Во-вторых, это сказание о выборе веры, где вопреки исторической реальности рассматривается альтернатива между двумя христианскими конфессиями — православием и католичеством.

В-третьих, это вопрос о самом происхождении названия «Русь», «русские», которое Нестор полагал тоже скандинавским: «и от тех варяг назвалась русская земля». Важно отметить, что для автора Повести эти моменты не имели того значения, которое будут придавать им последующие мыслители. Для него это были лишь элементы исторического конструкта и текущей полемики, из которых не следовало значимых историософских выводов.

Памятником, как бы подводящим итог первому этапу развития русской мысли, является «Слово Серапиона Владимирского», написанное в третьей четверти XIII века, уже после Батыева нашествия. Описывая бедственное положение страны после разорения иноплеменниками, автор видит причину трагедии в отступлении народа от христианской веры. Как бы развивая тезис автора «Слова о погибели Земли Русской» о наставшей «болезни христианам», Серапион подробно раскрывает сущность этой болезни. Отдельные строки этого произведения звучат удивительно актуально и в наши дни:

«Даже язычники, Божьего слова не зная, не убивают единоверцев своих, не грабят, не обвиняют, не клевещут, не крадут, не зарятся на чужое; никакой неверный не продаст своего брата, но если кого-то постигнет беда — выкупят его и на жизнь дадут ему, а то, что найдут на торгу,— всем покажут; мы же считаем себя православными, во имя Божье крещенными и, заповедь Божию зная, неправды всегда преисполнены, и зависти, и немилосердья: братьев своих мы грабим и убиваем, язычникам их продаем; доносам, завистью, если бы можно, так съели б друг друга, — но Бог охраняет!

Вельможа или простой человек — каждый добычи желает, ищет, как бы обидеть кого». Говоря о трагедии своей земли, Серапион видит в ней трагедию христианства в целом. Верный уходящей традиции, он видит Русь частью христианского мира. Примечательно, что в русской традиции соотнесение своей страны и ее населения с христианским миром в целом сохранилось и тогда, когда в Европе произошло сужение границ Pax Christiana.

Когда этим термином европейские мыслители начали называть исключительно католические государства, рассматривая православные народы как отколовшиеся (ушедшие в раскол, схизму, отсюда и традиционное для европейской мысли того времени название православных «схизматиками») от этой некогда единой общности. Исключение Руси из Pax Christiana было связано не только со все большим расхождением между православными и католиками, но с изменением статуса Русского государства, превратившегося из самостоятельной державы в вассала мусульманской (с начала XIV века) Золотой Орды. Русь превращается для европейских авторов в terra incognita, а Европа (за исключением ближайших соседей) исчезает со страниц русских летописей.

Потомки Августа-кесаря против «латынян безбожных»

Ситуация радикально изменяется в конце XV века, когда Русское государство возвращает себе политическую самостоятельность и пытается осмыслить свое новое место в мире. Новое Русское государство объявило о своей преемственности по отношению к прежней, Киевской, Руси и соответственно предъявило претензии на ее наследство, как историческое, так и геополитическое.

В конце XV века появляется программное произведение — «Сказание о князьях Владимирских». В «Сказании» создавалась вымышленная реконструкция родословия русских князей, возводимая к римскому императору Октавиану Августу, потомком которого якобы был легендарный основатель династии Рюрик.

В качестве дополнительного аргумента в пользу русских князей говорилось о присылке византийским императором Константином Мономахом царских регалий своему внуку, Владимиру Мономаху. При этом автор произведения отмечает, что именно при Константине Мономахе и произошло разделение христианской Церкви на православную и католическую.

Таким образом, «Сказание» оформляет претензии русских князей на византийское наследство и одновременно подчеркивает их связь с христианской Европой. Но одновременно с этой концепцией рождается и другая, берущая свое начало не в Древней Руси, а в эпоху ордынского ига, точнее — в первой половине XV века. Концепция, которая рассматривает Русское государство как новый и единственный центр христианского мира.

Речь идет о знаменитой теории Москва — Третий Рим. Считается, что она была сформулирована в конце первой четверти XVI века старцем псковского Елизарова монастыря Филофеем, хотя отдельные исследователи полагают, что изначально она была сформулирована при московском митрополичьем дворе еще в 1490-е годы. Ее сущность была выражена кратко и емко: «Да вѣси, христолюбче и боголюбче, яко вся христианская царства приидоша в конецъ и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческимъ книгамъ, то есть Ромеиское царство: два убо Рима падоша, а третий стоитъ, а четвертому не быти. <…> да вѣсть твоа держава, благочестивый царю, яко вся царства православныя христианьския вѣры снидошася въ твое едино царство: единъ ты во всей поднебесной христианом царь <…> якоже выше писахъ ти и нынѣ глаголю: блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царьства снидошася въ твое едино, яко два Рима падоша, а третей стоитъ, а четвертому не быти. Уже твое христианьское царство инѣмъ не останется, по великому Богослову».

В аспекте отношений России и Европы теория Третьего Рима интересна тем, что фактически отказывает Европе (первому Риму) в праве быть частью христианского мира, рассматривая ее как «павшее», т.е. «падшее», в ересь царство. Таким образом, ее можно рассматривать как своеобразный адекватный ответ на трактовку европейскими мыслителями православных стран как отпавших от христианского мира в раскол. Хотя теория Третьего Рима во многом схожа с концепцией правопреемства русской княжеской династии от римских императоров и Византии, сформулированной в «Сказании о князьях Владимирских», но между ними есть принципиальное различие.

Официальная концепция не считает русских князей единственными, эксклюзивными наследниками великих империй прошлого, она лишь закрепляет их место в ряду европейских монархов. Таким образом, в начале XVI века в русской мысли сформировалось двойственное и противоречивое отношение к Европе: с одной стороны, русские государи претендуют на родство с римскими императорами, а русские аристократы указывают в родословных вымышленных предков европейского происхождения («вышел из угорской земли Лычко-князь»), с другой — европейцы воспринимаются как носители враждебного, еретического начала — «латынской» и, что еще хуже, «лютеровой ереси». Эта двойственность хорошо прослеживается в творчестве Ивана IV Грозного, оставившего богатое письменное наследие.

В своих посланиях европейским государям Иван Васильевич не просто считает себя равным монархам по статусу, но отказывает некоторым из них (например, шведскому королю Юхану III) в равном себе статусе: «Первое: ты пишешь свое имя впереди нашего — это неприлично, ибо нам брат — цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств, как будет доказано впереди. Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли твой дед на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем».

Важно отметить, что Грозный считает себя членом условного «братства» европейских монархов, а свои права на участие в этом «клубе» подтверждает ссылкой на легенду о происхождении русской правящей династии от императоров Рима: «Ачто ты писал о печати Римского царства, то у нас есть своя печать от наших прародителей; а римская печать нам также не чужда: мы ведем род от Августа-кесаря». Причем, попытки усомниться в этой легенде русский царь воспринимал как оскорбление: «И не потому ли ты надеешься быть величественнее нас, что отвергаешь наше происхождение от Августа-кесаря?

Так поразмысли о своих предках и о нашем ничтожестве. Всемогущий Бог благоволил ко всему нашему роду: мы государствуем от великого Рюрика 717 лет, а ты со вчерашнего дня на таком великом государстве, тебя первого из твоего рода по Божьей милости избрали народы и сословия королевства Польского и посадили тебя на эти государства управлять ими, а не владеть ими». Подчеркивание своей принадлежности к «христианским государям» прослеживается и в других посланиях Грозного, в частности, в письме к английской королеве Елизавете I: «Мы, как подобает государям христианским, милостиво оказали им честь, приняли их за государевыми парадными столами, пожаловали <…> к брату твоему отпустили».

Однако в посланиях к сбежавшему в Литву князю Андрею Курбскому Иван Грозный называет Литовское княжество прибежищем «врагов христианства» и отказывает католическим странам (Литве и ордену) в праве считаться христианскими: «Как нам известно, в этих странах нет христиан, кроме мелких служителей Церкви и тайных рабов Господних». Еще большую нетерпимость проявляет государь в отношении протестантизма: «Поистине Лютер лютым называется, люто это, люто, если к краеугольному камню — Христу прижаться, и его божественные уставы разорять, и божественное его учение и апостольские проповеди рассекать, и святых отцов уставы извращать. И всяческие козни строить, неистинное писание исповедуя. Подобно тому как Сатанаил отвержен был Небесами и вместо ангела света — тьмой и обманом нарекся, а ангелы его — бесами.

Так и вы, подобно тому как начальник бесов зовется Сатана, так и вашему начальнику имя Лютер, как его же ангелы именуются бесами, так и вы — кознодеями». Следует отметить, что и европейские мыслители, открывающие для себя возрожденную Россию, проявляют в ее отношении двойственность.

Когда речь заходит о возможном привлечении Русского государства к борьбе с мусульманской (турецкой) агрессией, его называют христианским, а царя — благочестивым, когда же речь заходит о собственно русско-европейских отношениях, то московиты превращаются в варваров темного происхождения, а царь — в тирана и душегубца.

Это противоречие получило свое развитие и в следующем столетии, на протяжении которого обе тенденции (европейская и изоляционистская) усиливались и неоднократно вступали в противоречие друг с другом, что находило отражение и в политической борьбе, и в том глобальном явлении русского сознания, каким стал раскол. Безусловно, раскол не сводится и не может быть сведен только лишь к борьбе «изоляционистов» и «европейцев», но и эта линия стала одной из наиболее заметных.

Победа в противоборстве постепенно склонялась на сторону «европейцев», чему способствовали как объективные потребности развития государства, нуждавшегося в западных специалистах, так и изменения в европейской мысли по вопросу религиозной идентификации. После столетия ожесточенных религиозных войн в Европе на официальном уровне был принят принцип религиозной терпимости («чья власть — того и вера»), что способствовало ослаблению протестантско-католического противостояния. Это снимало остроту религиозного противостояния между Россией и Европой, а главное — делало возможным вхождение России в Европу, практически не затрагивая вопроса о конфессии. Культурно-цивилизационная идентификация пришла на смену религиозной, и это открыло России дорогу в Европу, чем не замедлил воспользоваться Петр Великий. Вероятно, мировоззренческое осмысление проблемы «Россия и Европа» могло бы родиться в русской мысли еще на рубеже XVII — XVIII столетий, но державная воля царя-преобразователя сняла все вопросы не только в сфере политики, но и в сфере интеллектуальной, разом прервав дискуссию и сделав невозможным высказывание иной позиции, кроме собственной.

Фактический разгром организационной структуры Церкви и преобразование системы образования духовенства лишили сторонников изоляционизма последних ресурсов для интеллектуальной борьбы. Следует отметить, что в русской «европейскости» не было характерного для позднейших западников национального самоуничижения. Сам Петр стремился ввести свою страну в Европу как полноправного участника «европейского концерта».

Немаловажно, что, вопреки распространенному мнению, петровская доктрина была не принципиальной новацией, а наиболее полным и логичным воплощением и завершением линии, берущей свое начало от «Сказания о князьях Владимирских». В этом контексте показательно принятие русским монархом императорского титула и объявление России империей. Эти формальные шаги не меняли принципиально статус Русского государства, но, вопервых, вводили его в европейскую политическую терминологию, а во-вторых, закрепляли преемственность России по отношению к Римской и Византийской империям.

Эти изменения далеко не сразу были признаны в Европе, русским дипломатам и преемникам Петра Великого на троне пришлось немало потрудиться, прежде чем название «Российская империя» окончательно утвердилось на европейских картах. Хорошей иллюстрацией отношения царя-преобразователя к европеизации России служит его деятельность, направленная на воспитание новых поколений российской элиты полностью на европейских принципах.

На смену «Домострою» пришло «Юности честное зерцало» — книга, сыгравшая не менее важную роль в истории России и русской мысли, чем Устав Воинский или «Положение об учреждении Правительствующего Сената». Сборник этических правил, составленный на основе компиляции из европейских (в первую очередь — немецких) наставлений по воспитанию, стал инструментом превращения русской элиты в европейскую. Не заимствование отдельных элементов культуры и быта (как это было в XVII веке), а полное изменение стереотипа поведения — вот цель преобразования, пожалуй, наиболее радикального из всех, затеянных государем.

Через одно-два поколения эта реформа дала свои плоды. Не изменив сути вечной полемики о месте России в мире, она изменила ее форму, введя в рамки европейской интеллектуальной культуры. И уже через четверть века после кончины «Петра-Титана» оборванная его волевым усилием дискуссия возобновилась на новом уровне. В 1749 году академик Герард Фридрих Миллер представил диссертацию «О происхождении народа и имени Российского», которая вызвала бурную дискуссию в академическом сообществе и интеллектуальной элите в целом.

В этой работе Миллер доказывал европейское, а точнее, скандинавское происхождение русского языка и русской государственности. Эта позиция вызвала острую критику со стороны части академиков, во главе которых стоял Михаил Васильевич Ломоносов. Полемика велась сразу в двух ракурсах. С одной стороны, Ломоносов и его коллеги подвергли критике источниковую базу труда Миллера, в особенности его лингвистический анализ происхождения русских слов от угро-финских и скандинавских.

С другой — Ломоносов считал саму версию происхождения русской государственности от варягов оскорбительной для чести России. Он, ссылаясь на «Сказание о князьях Владимирских», выводил русскую княжескую династию и само название «Русь» от гордых роксаланов, некогда потрясавших римские границы. Было бы ошибкой представлять полемику Миллера и Ломоносова как конфликт между иностранной и русской интерпретациями истории, как это часто представлялось в советской историографии. Патриотизм обоих ученых не подлежит сомнению, и в этом отношении немец Миллер ничуть не уступал «архангельскому мужику» Ломоносову.

И его концепция имела целью не унизить Россию, а, напротив, подкрепить с исторической точки зрения ее право считаться частью Европы. Интересно, что, хотя непосредственный спор с Ломоносовым Миллер проиграл, его сочинение было уничтожено, а сам он подвергся административному взысканию.В последующей русской дореволюционной историографии норманнская теория происхождения русской государственности стала общепринятой и оставалась таковой вплоть до 30-х годов ХХ века.

Выступление Ломоносова было в некотором роде возвращением к традиции Третьего Рима на качественно новом уровне1 . Уровне, уже впитавшем в себя европейскую культуру, но одновременно видевшего в России нечто большее, чем просто часть Европы. Роксоланы, будто бы являющиеся предками русских, были выбраны в качестве таковых не случайно. Здесь Ломоносов-поэт пришел на помощь Ломоносову-историку. Семантически роксоланы близки и созвучны россиянам, россам, как именовали соотечественников поэты того времени:

Шумит с ручьями бор и дол:
«Победа, Росская победа!»
Но враг, что от меча ушол,
Боится собственнаго следа.
Тогда, увидев бег своих,
Луна стыдилась сраму их
И в мрак лице зардевшись скрыла
Летает слава в тьме ночной,
Звучит во всех землях трубой,
Коль Росская ужасна сила.
М.В. Ломоносов. Ода на взятие Хотина

Тема «россов», «россиян» получила дальнейшее развитие в отечественной культуре. В этом аспекте примечательно творчество младшего современника Ломоносова Михаила Матвеевича Хераскова (1733—1807). Вдохновленный успехами русского оружия в войнах второй половины XVIII века, он написал ряд эпических поэм, наиболее известной из которых стала «Россиада», которая описывает взятие Казани Иваном Грозным. В авторском предисловии поэт сравнивает свое произведение с наиболее выдающимися эпическими поэмами мировой литературы, как античной («Илиада», «Энеида», «Фарсалия»), так и европейской нового времени («Лузиада», «Освобожденный Иерусалим», «Погубленный рай», «Генриада»), т.е. включает ее в классическую историю европейской поэзии, а следовательно — и европейского культурного канона в целом.

Произведение выдержано в строгих классических формах, чему автор придавал особое значение, даже в ущерб восприятию читателем (недаром Пушкин назовет поэзию Хераскова тяжеловесной). Форма была не менее важна, чем содержание. «Россиада», ныне известная лишь специалистам по истории русской литературы, оказала заметное влияние на развитие русской культуры и русской мысли.

Расцвет русской поэзии и русской литературы в первой половине XIX века был бы невозможен без Хераскова и поэтов его времени. Но образцом эпоса в национальной культурной традиции, на что рассчитывал ее автор, она не стала. Помешала находка подлинного шедевра русской поэзии — «Слова о полку Игореве». Государственные деятели не заходили в своих воззрениях так далеко, как поэты, положение не позволяло им воспарять к эпическим высотам, но в секретных дипломатических документах начали постепенно проступать те же тенденции переоценки роли и места России в Европе и мире в целом.

Весьма примечательным представляется наследие русского дипломата графа Никиты Ивановича Панина, который после переворота 1762 года встал во главе внешней политики империи. Главным теперь было стремление России занимать не просто равноправное, а лидирующее положение в системе международных отношений. Говоря языком того времени, «мы системы зависимости нашей от австрийского и французского дворов переменим и вместо того установим другую беспрепятственного нашего собою в делах действования».

Эта позиция находила полную поддержку императрицы Екатерины Алексеевны. «Время покажет, — писала она Панину, — что мы ни за кем хвостом не тащимся». За лаконичными формами политической доктрины скрывается подспудное ощущение силы империи, осознание ее потенциала и понимание, что ее место в мире может быть более значимым, чем исполнителя ведущих партий «европейского концерта». И геополитическая катастрофа в Европе, вызванная Французской революцией, позволила России заявить о себе. Столь долго вынашивавшийся вопрос «Россия и Европа» был сформулирован и поставлен.

«Россия и Европа»

Революция во Франции была не только и не столько политическим и геополитическим переворотом, но в первую очередь переворотом в сфере мысли и массового сознания. Подспудно накапливавшаяся со времен Ренессанса антихристианская гуманистическая традиция получила шанс на реализацию. Непонимание важности «войны идей» стало одной из значимых причин поражения первой и второй антифранцузских коалиций. И, неожиданно для многих, адекватный ответ революционным идеям пришел из России. Русский император Александр I одним из первых понял, что революция не создавала никаких новых ценностей.

И не могла их создать. Революционные процессы по самой своей сути способны только к разрушению, но не к созиданию. Все революционные идеи и ценности не были новыми, а были украдены у все того же христианского базиса европейской цивилизации, сколько бы с революционных трибун ни твердили об обратном. Русский царь понимал, что ценности первичны, а формы их общественной организации — вторичны. Следовательно, сама по себе республика не может гарантировать людям свободу, а монархия отнюдь не обязана подавлять свободу. Монархия может быть более свободной, чем республика. Не существует революционной монополии на свободу и осчастливливание людей. Эта парадигма опровергала тезис революции об устарелости «отжившей свой век власти королей», разрушала республиканскую монополию на будущее человечества, перехватывала идеи революции, но не сопровождала их революционным насилием и террором. Идея «освобождения» и восстановления закона— вот идея, которая позволила русскому государю повести за собой Европу. Но главным в его доктрине было не это. Главным было то, что в грозный момент наполеоновского нашествия Александр I повел себя не как умелый политик или стратег, не стал покупать расположение своего народа обещаниями реформ, не стремился превзойти революцию на ее поле.

Он поступил подобно своим предкам — русским православным государям. Не император всероссийский, а русский царь в грозное лето 1812 года обратился к Богу за помощью и к своему народу за поддержкой. Биографы Александра Павловича свидетельствуют: до рокового 1812 года отношение государя к вере было обычным для «просвещенного» человека XVIII века.

Он посещал «для порядка» церковь, но по убеждениям верующим человеком не был. Показательно, что, когда государь захотел прочитать Евангелие, его не нашли не только в личной библиотеке, но во всем дворце русского православного государя! И личное обращение государя к вере предков, его личный христианский подвиг даровали ему и его народу победу. Несокрушимая дотоле Великая армия Наполеона исчезла в русских просторах. «Но Бог помог….» — напишет по этому поводу Пушкин.

Христианство стало и главной идеологической составляющей зарубежного похода русской армии и создания новой, последней антифранцузской (а точнее — антиреволюционной) коалиции. Это был своеобразный крестовый поход народов и государей Европы против персонифицированной в лице Наполеона Бонапарта революции. Это стало понятно даже французам — вопреки ожиданиям русских офицеров, население наполеоновской империи не стало оказывать всенародного сопротивления захватчикам.

«Взращенные в духе свободы» французы оказались неспособными сделать то, что сделали «угнетаемые тиранами» испанцы, русские, пруссаки…. Советские историки упрекали Наполеона, что он не воззвал к народным массам, не привлек их к борьбе, но ведь ни испанцам, ни русским не потребовалось призыва высшей власти, чтобы начать истреблять вторгшегося в их страну неприятеля, а пруссаки создали свой Тугендбунд даже вопреки воле берлинского двора. Финальной точкой этого крестового похода стало торжественное пасхальное богослужение, проведенное военными священниками русской армии на том самом месте, где были казнены король Людовик XVI и королева Мария Антуанетта. Символичным стало и то, что в том году (1814) Пасха у православных, католиков и протестантов пришлась на один день. Но парадоксальным образом момент наивысшего единства России и Европы стал и моментом постановки вопроса «Россия и Европа» в его классическом понимании. Колоссальная мощь России, которая единственная из европейских стран смогла самостоятельно, всего за одну кампанию, уничтожить лучшую армию Европы, дотоле непобедимую, заставила призадуматься многих. Первыми здесь выступили не философы, а поэты и величайший из них — Пушкин:

И ненавидите вы нас… За что ж? ответствуйте; за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?
Вы грозны на словах — попробуйте на деле!
Иль старый богатырь, покойный на постеле,
Не в силах завинтить свой измаильский штык!
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?

Здесь Россия прямо противопоставляется Европе и противопоставляется как равная сущность. Одержанная победа над Наполеоном, причем победа и военная, и мировоззренческая, совершенно по-новому поставила вопрос не только о месте России в Европе, но и о соотношении этих величин.

Созданный наполеоновской пропагандой тезис о борьбе объединенной Европы с «варварской Россией» получил продолжение. В Европе его взяли на вооружение либеральные и революционные круги, а также пресса геополитических противников России. Причину антиреволюционной позиции России здесь видели не в верности страны христианским ценностям, а в ее «отсталости», причину которой, в свою очередь, находили в неполноценности русских как народа. Любопытно, что эта точка зрения нашла сторонников и в России. Разумеется, здесь причину отсталости от Европы видели в первую очередь в несовершенстве и запаздывании развития общественных и политических институтов, а также в сложном процессе российской истории.

Так родилось российское западничество, и первым представителем этого направления принято считать Петра Яковлевича Чаадаева (1794—1856). В его биографии можно увидеть некоторую неординарность, но она вполне обычна для человека того времени. Тем большим был эффект от публикации «Философических писем» — трактата о смысле мировой и русской истории.

В этом произведении необычным было все — и личность автора, и сама постановка вопроса о смысле мировой истории и назначении в ней народов, и мысли автора непосредственно о России. Философия Чаадаева не просто европоцентрична, она содержит (чуть ли не впервые в истории русской мысли) обоснование европейской исключительности.

Автор усматривает его в католицизме, который полагает истинным направлением в христианстве. Соответственно принятие Россией православной веры рассматривается как роковая ошибка русской истории, исправить которую практически невозможно. «Мы (Россия) никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого.

Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. Дивная связь человеческих идей в преемстве поколений и история человеческого духа, приведшие его во всем остальном мире к его современному состоянию, на нас не оказали никакого действия». До этого времени большего самоуничижения России в истории русской мысли не встречалось. Вотличие от классических западников как Петровской эпохи, так и более поздних Чаадаев не просто считает свою страну выброшенной из истории человечества, он отказывает ей в праве вернуться: «Опыт времен для нас не существует.

Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили.

Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь».

Роль России — лишь служить уроком для других стран, причем уроком отрицательным. «Философические письма» были опубликованы в журнале «Телескоп» и сразу вызвали реакцию власти и общества. И реакцию примерно одинаковую: многие усомнились в душевном здоровье автора, а правительство официально объявило его сумасшедшим. Впрочем, полицейский надзор за философом был снят уже через два года, и он принимал активное участие в дискуссиях московских славянофилов и западников.

Но первым ответ на пессимистические построения Чаадаева дал его друг — Александр Сергеевич Пушкин. 19 октября 1836 года поэт пишет личное письмо московскому мыслителю, в котором выражает решительное несогласие с основными тезисами его позиции: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж?» Не согласен поэт и с тем, что история России не имела никакого значения для мировой истории:

«Нет сомнения, что Схизма отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу.

Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена». Хотя письмо Пушкина и не было опубликовано при жизни поэта, его содержание стало быстро известно в русском обществе, что способствовало выработке его позиции в отношении идей Чаадаева. Из возникших во второй трети XIX века течений русской мысли наибольший интерес для нашей темы представляет славянофильство.

Это направление было более органичным, полным и многообразным, а главное, — самодостаточным выражением национальной мысли. В противоположность ему западничество не было чем-то радикально новым и как направление оформилось именно в качестве противовеса славянофилам. Более того, западничество никогда не существовало как единая парадигма. В состав западников включали мыслителей весьма различных ценностных ориентаций, от государственников, сохранявших верность петровской концепции России как части Европы, до либералов и даже революционных радикалов, отрицавших ценность России как таковой.

Первоначально западничество формировалось через отрицание особого положения России в Европе. Поэтому авторы этого направления нередко жестко критиковали российскую действительность, изобличая ее «отсталость» и периферийность по отношению к странам западного мира. Специфику России они видели лишь в ее большом населении и большой географической протяженности, что, по мнению западников, являлось негативными факторами, затрудняющими развитие государства. Отрицание национальной специфики и самобытного пути развития России логически вытекало из историософской концепции, которую позже назовут всемирно-исторической. Суть ее в том, что есть единая всемирная история, единственный путь развития человечества и некоторые народы прошли по нему дальше других, а остальные — должны по мере сил нагонять.

Будучи наиболее европофильским течением из всего спектра русской мысли, западничество в действительности являлось не европейским, а сугубо национальным российским феноменом. Русские западники не находили понимания в Европе, потому что для европейской мысли того времени понятие национального (или даже расового) чувства и патриотизма были обязательными, даже для самых радикальных социальных течений. Отказ от них воспринимался как ущербность. Федор Тютчев, прекрасно знавший, как европейцы относятся к западничеству, сформулировал это мнение хлесткими стихами:

Напрасный труд — нет, их не вразумишь,
Чем либеральней, тем они пошлее.
Цивилизация — для них фетиш,
Но не доступна им ее идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда,
Не слуги просвещенья, а холопы.

Впоследствии из западничества получит свое начало русская революционная мысль, которая стремилась не только «догнать» Европу на пути прогресса, но и опередить ее на этом пути, построив в России самое прогрессивное общество. Аесли для этого придется разрушить историческую Россию — ничего, невелика потеря. Парадоксально, что, возникшее как сугубо национальное течение, славянофильство оказалось в значительно большей степени включенным в европейский интеллектуальный контекст, чем европофильское западничество. Ослабление христианских принципов в Европе привело к росту национального духа. Безусловно, национальные отличия и национальное самосознание существовали и прежде, но они занимали подчиненное положение в иерархии сознания по отношению к религиозной или государственной идентификации. Именно поэтому в ходе Тридцатилетней войны немцы-протестанты сражались плечом к плечу с протестантами шведами против немцев-католиков, а немецкие офицеры верно служили русскому императору, не давая повода усомниться в своей лояльности.

Теперь же национальная идентификация стала играть одну из важных ролей в европейской политике и мировоззрении. Наибольшее распространение и наиболее четкое выражение национальные идеи получили в Германии, что было связано с объективными историческими факторами. В1805 году прекратила свое существование Священная Римская империя германской нации — единственный, пусть и довольно аморфный, механизм политического представительства германцев.

Развитие идей национализма в Германии оказало большое влияние и на историю русской мысли, способствовав появлению в ней такого направления, как славянофильство. Его основоположником стал Алексей Степанович Хомяков (1804—1860). Подобно Чаадаеву, он тоже меняет университетскую скамью на военный мундир, путешествует по Европе, возвращается на службу и принимает участие в боевых действиях.

Однако, в отличие от сугубого горожанина Чаадаева, Хомяков не теряет связи с землей и основные свои произведения создает в сельской глуши — собственном имении в Рязанской губернии. Между славянофильством и немецким национализмом есть как некоторое сходство, так и принципиальные различия. Как и немецкие философы, славянофилы рассматривали историю народов в рамках «органической теории» Шеллинга, который уподоблял человеческие сообщества (и прежде всего — нации) живому организму.

Всякий организм в живой природе обладает Божественным предназначением, объясняющим смысл его существования. Подобно этому имеют свое предназначение и народы, и долг каждого народа — понять свое предназначение и следовать ему. Познание своей сущности было невозможно без изучения и сохранения народных традиций и обычаев. Национальная кухня, костюмы, ввод в употребление устаревших, но самобытных языковых форм — все было в равной степени характерно как для германских националистов, так и для русских славянофилов. Немецкий национализм складывался на протестантском севере Германии, а потому главными его проповедниками стали не богословы, а философы. В России же существовала мощная и развитая система православного богословия.

См. также: Евразийский фокус русской философии

Неудивительно, что значительную часть творческого наследия А.С. Хомякова составляют именно богословские труды. В условиях отсутствия даже номинальных политических границ Германии немецкая мысль, для более четкого выделения немецкой нации, прибегла к помощи расовой теории. Русские мыслители, напротив, не сужали, а расширяли национальное пространство. Собственно русские рамки показались им тесными и были расширены до славянских.

Это расширение русского национализма выводило славянофильство за рамки собственно националистические и изоляционистские. Ведь славянский мир не исчерпывался только Россией, а включал в себя добрую половину Европы. Традиционная для русской мысли идея христианского мира в славянофильстве нашла конкретное преломление: деятели этого направления стали активными сторонниками освобождения славянских народов от пребывания под властью Османской империи.

Ставя наравне с христианским национальный аспект (пусть и в расширенной форме), славянофилы существенно расходились с официальной идеологией Российской империи, продолжавшей настаивать на сохранении принципов Священного союза. С одной стороны, славянофилы видели дальше имперских властей, верно оценивая кризис христианских устоев европейского порядка и понимая значение национального фактора. Но с другой — идея славянства казалась утопичной государственным мужам, знакомым со славянским миром не понаслышке. В 1871 году отдельным изданием выходит капитальный труд Николая Яковлевича Данилевского (1822—1885) «Россия и Европа», представляющий собой апогей доктрины славянофильства. В этой работе автор впервые вводит понятие «культурно-исторического типа», которое в современной науке получило название «цивилизация». С точки зрения Данилевского, мир имел не европоцентричную, а полицентричную структуру, в которой все культурно-исторические типы имеют свое предназначение, свой смысл в мировой истории. Европа — лишь один из таких центров, а потому ее претензии на господство над остальными нарушают принципы гармоничного мироустройства. Россию Данилевский выделял в отдельный культурно-исторический тип, противопоставляя его Европе.

При этом нельзя забывать, что под Россией мыслитель понимал не собственно русские земли, и даже не Российскую империю, а весь славянский мир. Славянский культурно-исторический тип молод и идет на смену европейскому (романо-германскому, по Данилевскому), уже выполнившему свое историческое назначение. Отсюда и негативное отношение Европы к славянам вообще и к России, как выразительнице их интересов, в особенности. Главным недостатком теории Данилевского и славянофильства в целом было идеалистическое представление о славянстве. Как показали исторические события второй половины XIX — начала ХХ веке, славянские народы, при несомненном благожелательном отношении к России и русским, свои геополитические и экономические интересы связывали все-таки с романо-германской Европой.

Примечательно, что окончательное угасание славянофильства как отдельного направления русской мысли приходится именно на тот период, когда его положения могли быть проверены на практике. В ходе Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. независимость получили несколько славянских государств. Однако все они (и прежде всего крупнейшее — Болгария) во внешней политике предпочитали ориентироваться на Германию или Францию, а не на Россию. Славянофильство сыграло важную роль в развитии такого направления европейской мысли, как теория цивилизаций и цивилизационный подход к истории человечества. Огромным было его влияние и на развитие русской мысли. Славянофилы впервые поставили вопрос о соотношении России и Европы и впервые указали на то, что Россия — нечто большее, чем одна из европейских стран.

«Россия не страна, но часть света»

Стимулом к новому витку развития русской геополитической мысли стала Крымская или Восточная война 1853—1855 гг. Причиной военного поражения стали просчеты во внешней политике империи. Неожиданно для высшего руководства страна оказалась втянутой в военный конфликт с двумя сильнейшими державами Европы, при полном отсутствии союзников на континенте. Как и в 1812 году, Европа объединилась против России, но это объединение не было навязано злой волей диктатора, а осуществилось на политическом союзе.

При этом причиной конфликта стало стремление России решить турецкий вопрос: изгнать из Европы Османскую империю и освободить пребывающие под властью ислама христианские народы. Европейские же правительства рассматривали ситуацию исключительно с точки зрения геополитических интересов, не принимая в расчет религиозную составляющую конфликта.

России требовалась разработка новой геополитической концепции, которая, с одной стороны, имела бы в своей основе базовые ценности русской цивилизации, а с другой — была адекватна новым политическим реалиям Старого Света. Русская интеллектуальная элита в этот период предложила несколько интересных и актуальных парадигм, одни из которых оказали существенное влияние на развитие русской мысли, а другие — легли в основу внешней политики Российской империи на рубеже XIX и ХХ столетий.

Последние представляют наибольший интерес, поскольку стали своеобразным синтезом двух концепций самосознания России, полемика между которыми продолжалась несколько столетий. В этом аспекте представляются показательными труды Константина Николаевича Леонтьева, которые стали логическим продолжением и одновременно преодолением славянофильства. Вотличие от теоретиков славянофильства Леонтьев, имевший опыт дипломатической работы в славянских государствах и знавший реальное положение вещей, был свободен от славянофильских иллюзий.

Он сосредоточил свое внимание на собственно России, которую выделил в уникальный культурно-исторический тип, подвергшийся серьезному влиянию Европы, но при этом сохранивший свою, отличную от Европы, сущность. «Европейские влияния (польское, голландское, шведское, немецкое, французское) в XVII и потом в XVIII веке играли ту же роль (хотя и действовали гораздо глубже), какую играли Византия и древний эллинизм в XV и XVI веках на Западе». Эта сущность, по мнению Леонтьева, заключалась в так называемом византизме — идее православной империи, которая, будучи перенесена на русскую почву в период Киевской Руси, получила свое самостоятельное развитие и воплощение. Прививка европейской культуры при Петре была необходимым и важным шагом в истории России, но не изменила ее сущности, оставшейся в своей основе византийской. Европейское влияние служит не более чем средством для развития страны, но не обрекает ее на роль вечного ученика Европы (как видели роль России западники). Леонтьев полагал, что наступило время, когда дороги России и Европы начинают расходиться.

Дальнейшее заимствование новейших европейских тенденций — либерализма, культа человека, — будет смертельно опасно для России, как это стало опасно и для самой Европы. Русский автор гораздо раньше Освальда Шпенглера увидел начавшийся «закат Европы» и предостерегал Россию следовать этим путем. К схожим выводам, но другим путем пришли и люди, руководившие внешней политикой Российской империи на рубеже XIX—XX веков. Лучше всего сущность нового понимания места страны в мире сформулировал император Николай II, написавший в одном из дипломатических документов — «Россия не страна, но часть света».

Так впервые в русской политике родилось понимание глобальной роли России в мире. Эта доктрина выдержала испытание как внутри, так и внешнеполитическим кризисом 1904—1906 гг. и оставалась руководством к действию вплоть до Первой мировой войны. Это высшее достижение геополитической мысли Ð