Вертикаль читательской культуры



Вертикаль читательской культуры

#книга#культура#читатель

Как писал Ролан Барт, словесный текст  — «это всего лишь пространство, где свободно вспыхивают языковые огни» . Точное определение, несмотря на метафоричность. Только появившись, слова-фонарики создают и освещают пространство вокруг себя. Повествователь идет за героем «Преступления и наказания» или по миру «Евгении Гранде» и ведет нас за собой. Нам предстоит освоить это мыслимое пространство; оно создано воображением автора.

Для того чтобы «обжить» его вслед за автором и его героями, нужно представить себе изображенное. Без такой готовности — без того, что психологи называют воссоздающим воображением, — нет читателя. Но, едва осмотревшись по сторонам, мы немедленно понимаем, в какой мере мыслимый мир не похож на реальный.

Каждый попавшийся нам на глаза предмет появился «на дороге» не случайно, он «подсунут» нам автором, оказался здесь, будучи уже осмысленным им. Чтобы замечать подробности, одного воображения недостаточно. Внимание и терпение — вот что также необходимо читателю. И знания… Тогда, как писал тот же Франсуа Мориак, «нас ждет… выдуманный мир, созданный романистом, чье присутствие ощутимо в каждом слове» . Каждый текст своеобразен, как и фигура стоящего за ним автора, и Мориак продолжает: «…Если говорить о Бальзаке, то это присутствие грузного добряка, который со слоновьей грацией пытается посвятить нас в свои грандиозные идеи и то и дело заслоняет своими комментариями изображаемый им мир, не давая нам возможности самим увидеть и пережить происходящее и разрушая таким образом стройную логику повествования» . Конечно, читать можно по-разному. Вообще же путь от читателя наивного к профессиональному (литературный критик — чем не профессиональный читатель?) можно представить в виде лесенки.

На первой ступеньке окажется неофит, едва поспевающий за сюжетом и не особенно озирающийся по сторонам. Речь идет, конечно, о литературе с развитым сюжетом. Неопытный читатель предпочитает именно ее. Г.А.  Гуковский назвал такого читателя наивно-реалистическим ; его больше всего интересует судьба героя; она важна ему примерно так же, как последняя сплетня о соседе.

К  художественному миру произведения такой читатель подходит с житейских позиций и сюжет книги рассматривает как историю из реальной жизни. Значит ли это, что он простак и мы можем лишь посмеяться над ним? Нет, конечно. Совсем неплохо сохранить хотя бы толику такой непосредственности и самому искушенному читателю.

Кроме того, всегда есть надежда: возможно, непосредственное и эмоциональное восприятие наивного реалиста когда-нибудь создаст основу для осмысленного и глубокого чтения и со временем он будет слушать «комментарии» автора, как Мориак «слушает» Бальзака. А пока нам важно, что от чтения наивно-реалистический читатель получает истинное удовольствие, хотя это удовольствие и не назовешь эстетическим. И  еще одно оправдание есть у наивного чтения. Как сказал Жорж Сименон, «человек глубоко ощущает свое одиночество.

Он знает свои достоинства и недостатки, свои возможности и пороки. Не для того ли он читает, чтобы встретить себя в героях книги, пусть придуманных, но похожих на него?» . На следующей, уже более высокой ступеньке нашей воображаемой лестницы (назовем ее второй) окажется читатель, который вдруг начинает замечать кое-что помимо сюжета. Например, вдруг он обнаруживает что читает «поверх» незнакомых слов, значение которых из контекста ему неясно,  — читает и не понимает или не вполне понимает смысл. Обнаружив это, он приглядывается к таким «экзотическим» словам. Этот ранний этап своего чтения описал Жан-Поль Сартр: «…Фразы оказывали мне физическое сопротивление: их приходилось рассматривать со всех сторон, кружить вокруг да около, делать вид, будто уходишь, и внезапно возвращаться, чтобы захватить их врасплох, — чаще всего они так и не выдавали своей тайны.

Я был Лаперузом, Магелланом, Васко да Гамой, я открыл диковинные племена: “хеатонтиморуменос” в комедии Теренция, переведенной александрийским стихом, “идиосинкразию” в труде по сравнительному литературоведению. “Апокопа”, “хиазм”, “парангон” и тысячи других загадочных и недоступных готтентотов возникали вдруг где-нибудь в конце страницы, мгновенно внося путаницу в целый абзац. Смысл этих неподатливых и темных слов мне пришлось узнать только лет через десять-пятнадцать…» .

Впрочем, кроме слов нашему читателю не ясно еще очень многое. Бóльшая часть этих неясностей как-то связана с автором: почему автор сказал так? Почему так, а не иначе? Таких «почему» много, и раз от разу становится все больше. Например, почему так настойчиво Достоевский повторяет, что действие романа «Преступление и наказание» происходит «в жаркое время»? Почему Бальзак начинает свою «Евгению Гранде» с описания домов, напоминающих ему «тление развалин»? Почему вместо крестьянского «запрягать надо» любимый герой Толстого Пьер Безухов слышит «сопрягать надо»? И что означает это «сопрягать»?

Какое отношение все эти детали, сравнения, словечки имеют к авторской воле? Над этими вопросами читатель, находящийся на второй ступеньке воображаемой лестницы, уже задумывается. Это значит, что постепенно он учится воспринимать особенности художественного произведения как обусловленные авторской волей; ему хочется размышлять над прочитанным и даже выделять в тексте те или иные элементы, находить и объяснять связи между ними. Говоря о том, как читать Евангелие, Л. Толстой описал путь, который должен пройти читатель любой классической книги: «Для того чтобы понять всякую книгу, необходимо выделить из нее все вполне понятное от непонятного и запутанного, из этого выделенного понятного составить себе понятие о смысле и духе всей книги, и тогда на основании вполне понятного выяснить для себя места, не вполне понятные и запутанные» . Можно считать, что прошедший такой путь преодолел еще одну, наверное, самую крутую ступеньку нашей лестницы (условимся называть ее третьей). И  теперь он «слышит» словесный текст как хороший клиницист пациента, различает самые разно об раз ные нюансы «дыхания».

И, главное, произведение для него  — художественное и концептуально значимое целое: авторский замысел такому читателю видится в сопряжении разных и неповторимых особенностей текста. Однако можно говорить и еще об одной — четвертой — ступеньке, то есть еще об одном типе чтения текста, который условно можно назвать профессиональным. Так читает человек с широким читательским кругозором. Он воспринимает литературное произведение в историческом и культурном контексте — в перекличках с другими произведениями того же автора или произведениями его предшественников и современников.

Видит объединяющие разные произведения темы, проблемы, мотивы, типы художественных образов, узнает реминисценции, аллюзии, ритмические и иные цитаты. Ему интересно размышлять над тем, с какой целью все это появилось. Ну например, встречает такой читатель лермонтовские строки: «Любил и я в былые годы, / В невинности души моей, / И бури шумные природы, / И бури тайные страстей10» («Из альбома С.Н. Карамзиной»), — и улавливает в них мотив, характерный для творчества поэта в целом. «Бури тайные страстей» испытывает и лирический герой Лермонтова, и протагонисты его драм, а одна из пьес поэта так и называется — «Люди и страсти» (1830).

Такой читатель сможет критически оценивать художественно-концептуальные построения автора, то есть выступать в роли критика. Описанные четыре ступени нашей лестницы  — это уровни читательской культуры. Ни один из этих уровней не существует в чистом виде — человек постоянно накапливает читательский опыт и поднимается выше.

Абелюк, Е. С. Практика чтения [Текст]: учеб.-метод. пособие / Е. С. Абелюк ; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». — М. : Изд. дом Высшей школы экономики, 2016.



Другие новости и статьи

« Финансовое обеспечение английских воинов в XV веке

Внешняя политика России в первой четверти XVIII в. Северная война »

Запись создана: Четверг, 7 Ноябрь 2019 в 0:01 и находится в рубриках Новости.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии для сайта Cackle

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы