Европа в 1900 г.



Европа в 1900 г.

Когда 14 апреля 1900 г. президент Франции Эмиль Лубе открывал Всемирную выставку в Париже, он в своей речи призывал к справедливости и доброте. В комментариях же прессы того времени доброты недоставало. Экспозиции не были закончены, пространство выставки представляло собой пыльную стройплощадку, а гигантская статуя при входе вызывала почти всеобщую неприязнь. Моделью для нее послужила актриса Сара Бернар в модном вечернем платье. И все же выставка имела успех и привлекла более 50 млн посетителей.

Cм. также: Что такое Европа?

Проблема «Россия и Европа» в истории отечественной мысли

О Европе

Стиль и содержание выставки были отчасти связаны со славными достижениями прошлого – каждая нация демонстрировала свои сокровища: картины, скульптуры, редкие книги, свитки… Кроме того, нашлось место и присущим каждой нации занятиям. Так, в канадском павильоне можно было полюбоваться мехами, в финском бросались в глаза изделия из древесины, а португальцы украсили свой павильон декоративными рыбами. Многие европейские павильоны подражали готическому стилю или постройкам эпохи Возрождения, хотя маленькая Швейцария построила шале, Китай воспроизвел часть Запретного города в Пекине, а Сиам (теперешний Таиланд) соорудил пагоду.

Истощенная, но все еще великая Османская империя, простиравшаяся от Балкан через Турцию до самого Ближнего Востока, создала павильон, в котором различные стили смешивались так же, как и народы самой империи, включавшие в себя христиан, мусульман и иудеев, а также множество других этносов. Цветные плитки и кирпичи, арки и башни, готические окна, элементы мечетей и даже великого базара в Константинополе (тогда и ныне – Стамбул) – все это было выстроено так, что в целом каким-то образом напоминало Айя-Софию, некогда великий христианский собор Святой Софии, после османского завоевания превращенный в мечеть.

На крыше германского павильона высилась статуя трубящего герольда, вполне подходившая к образу самой молодой из великих европейских держав. Внутри находилась точная копия библиотеки Фридриха Великого – немцы тактично не стали заострять внимание на военных победах последнего, многие из которых были одержаны над Францией. Западный фасад павильона намекал, однако, на новое соперничество, разворачивавшееся между Германией и величайшей морской державой мира – Великобританией: там было изображено бурное море с поющими сиренами и афоризмом, который, ходили слухи, сочинил лично германский император Вильгельм II: «Звезда фортуны зовет смельчака поднять якорь и устремиться на завоевание морей». В других частях выставки можно было увидеть множество свидетельств стремительного роста могущества страны, возникшей лишь в 1871 г. Например, во дворце электричества имелся сделанный в Германии огромный кран, который мог поднять груз 25 тонн.

У Австро-Венгрии, ближайшего союзника Германии в Европе, было два отдельных павильона – по одному на каждую из частей дуалистической монархии. Австрийский был триумфом стиля арнуво, который появился недавно и как раз завоевывал Европу. В фонтанах там играли мраморные херувимы и дельфины, а лестничные марши поддерживали огромные статуи. Каждый дюйм стен, казалось, был покрыт золотой листвой, драгоценными камнями, комическими или трагическими масками или гирляндами. Главный зал был зарезервирован для членов семейства Габсбургов, которые веками правили великой империей, простиравшейся от центра Европы до Альп и Адриатики. Экспозиции содержали работы поляков, чехов и южных славян с берегов Далмации – и лишь некоторых из народов, живших под властью двуединой державы. Между австрийским павильоном и экспозицией Венгрии находился небольшой павильон Боснии, формально еще являвшейся частью Османской империи, но с 1878 г. управлявшейся из Вены. Боснийский павильон, изящно отделанный мастерами из Сараева, столицы провинции, был, согласно путеводителю издательства Hachette, похож на юную девушку, впервые выведенную в свет родителями. И «родители» явно были не очень этому рады.

Общий настрой венгерского павильона был крайне националистическим. Австрийские критики неприязненно замечали, что представленные образчики народного художественного промысла были слишком яркими и вульгарными. Экспозиция также включала реконструкцию цитадели Коморна (комарно, komárom), которая в XVI в. стояла на пути у турок во время их экспансии в Европе. В куда менее давние времена, в 1848 г., ее удерживали венгерские националисты, но революция против Габсбургов не удалась, и австрийцы снова захватили крепость в 1849 г. Еще одна комната была посвящена гусарам, войскам, прославившимся своей храбростью в войнах с османами. А вот «невенгерским» народам, жившим в черте границ Венгрии, – например, хорватам или румынам – внимания было уделено куда меньше.

Италия была, подобно Германии, новым государством и считалась великой державой более из вежливости, нежели из-за реальной силы. Ее павильон походил на огромный, богато украшенный собор. На его золотом куполе высился триумфально распростерший крылья гигантский орел. Внутри павильон был наполнен произведениями искусства Средних веков и Возрождения, но эти достижения прошлого казались тяжелым грузом для молодой и бедной страны. Британия, напротив, избрала более скромный подход, хотя она все еще господствовала в мировой торговле и промышленном производстве, имея самый большой в мире флот и самую обширную колониальную империю. Экспозиция Британии помещалась в уютном деревенском доме, построенном в тюдоровском стиле многообещающим молодым архитектором Эрвином Лаченсом. Внутри главным образом были представлены картины британских художников XVIII столетия. Некоторые частные коллекционеры отказались предоставить для выставки свои картины, поскольку отношения Великобритании с Францией, традиционно непростые, были в 1900 г. особенно напряженными.

Россия с гордостью занимала на выставке место ближайшего союзника Франции. Российская экспозиция была огромной и рассредоточенной по нескольким площадкам. Огромный дворец с кремлевскими мотивами был посвящен Сибири, а богато украшенный павильон соорудили в честь матери царя, императрицы Марии. Среди прочих экспонатов посетители могли увидеть сделанную из драгоценных камней карту Франции, которую Николай II послал хозяевам выставки в подарок – богатствами Романовых можно было только восхищаться.

У Франции собственного павильона не было – ведь вся выставка, в конце концов, была задумана как монумент французской цивилизации, французскому могуществу, французской промышленности и сельскому хозяйству – а также французским колониям. Достижениям Франции были посвящены помещения в самых разных специальных экспозициях. Французская секция во дворце изящных искусств была, по путеводителю, образцом роскоши и хорошего вкуса. Выставка в целом была символом желания Франции снова утвердиться в роли великой державы, хотя за тридцать лет до этого она была полностью разгромлена, пытаясь не допустить возникновения Германской империи.

Тем не менее французы утверждали, что Всемирная выставка является «символом мира и гармонии» для всего человечества. Хотя среди более чем сорока представленных на выставке стран преобладали европейские, у США, Китая и нескольких стран Латинской Америки тоже были свои павильоны. Однако в качестве напоминания о том, кто властвует над миром, значительная часть выставки была посвящена различным колониям, и европейские страны таким образом хвалились своими владениями. Посетители изумлялись при виде экзотических растений и животных, прогуливались мимо декоративных африканских деревень, наблюдали за работой ремесленников из Французского Индокитая или делали покупки на североафриканских базарах. «Гибкие танцовщицы, – строго заметил американский наблюдатель, – извиваются наиболее извращенными способами из всех, что ведомы последовательницам Терпсихоры». Посетители выставки покидали ее с комфортной уверенностью в превосходстве своей цивилизации и в том, что ее плоды распространяются по всему миру.

Выставка казалась подходящим способом отметить конец столетия, которое началось с войн и революций, а завершалось в стремлении к прогрессу, миру и процветанию. Европа XIX в. не была полностью избавлена от войн, но они не шли ни в какое сравнение с длительными противостояниями XVIII столетия, не говоря о войнах Французской революции и Наполеона, которые затронули почти все европейские державы. В XIX в. войны обычно были краткими – как война между Пруссией и Австрийской империей, занявшая всего семь недель. В ином случае это были колониальные конфликты, которые протекали вдалеке от Европы (европейцам следовало бы обратить большее внимание на Гражданскую войну в США, которая не только длилась четыре года, но и могла послужить предупреждением насчет той роли, которую скромная колючая проволока и лопата сыграют в усилении обороны относительно наступления). Хотя Крымская война в середине века и вовлекла в себя четыре европейские державы, она была скорее исключением. В ходе Австро-прусской, Франко-прусской и Русско-турецкой войн другие государства мудро оставались в стороне от конфликта и делали все возможное для восстановления мира.

В тех обстоятельствах, когда у государства не оставалось других средств для достижения своих целей, война все еще рассматривалась как подходящее средство. Так, Пруссия не была готова делить с Австрией контроль над германскими государствами, а сама Австрия не желала уступать. Последовавшая за этим война разрешила вопрос в пользу Пруссии. Обращение к такому средству подразумевало расходы, но не чрезмерные, поскольку сроки и масштаб боевых действий были ограничены. Друг с другом сражались профессиональные армии, а потому ущерб для гражданского населения и его собственности был минимальным – особенно в сравнении с тем, что ждало Европу в будущем. Все еще существовала возможность напасть на противника и одержать решительную победу. Однако Франко-прусская война 1870–1871 гг., как и Гражданская война в Америке, содержала в себе намеки на постепенное изменение природы военных конфликтов. Комплектуемые по призыву армии стали больше, а более точное и эффективное вооружение увеличило огневую мощь войск, из-за чего пруссаки и их германские союзники понесли тяжелые потери во время атак на французские позиции в начале войны. Кроме того, капитуляция французской армии под Седаном не положила конец войне. Вместо этого французы (по крайней мере, заметная их часть) решили бороться дальше и прибегнуть к народной войне. Тем не менее в итоге завершилась и она. Франция и Германская империя заключили мир, и их отношения постепенно наладились. В 1900 г., по случаю открытия Всемирной выставки, берлинские деловые круги подготовили для Парижской торгово-промышленной палаты приветственный адрес, где желали успеха «этому великому предприятию, назначение которого в том, чтобы сблизить цивилизованные народы мира на основе трудов и занятий, общих для них всех». Многие в Германии надеялись, что многочисленные немецкие посетители выставки в Париже также помогут в итоге улучшить и укрепить отношения между двумя странами.

Согласно путеводителю Hachette, в работе выставки приняли участие представители всех народов мира: «Для нас они собрали вместе свои чудеса и сокровища, чтобы продемонстрировать секреты неизвестных ремесел и забытые открытия – а также мирно посостязаться с нами, помогая завоеваниям прогресса». Темы прогресса и будущего красной нитью пронизывали всю выставку, начиная от движущихся тротуаров и заканчивая «кругорамным» кино. У одного из павильонов, называвшегося «водонапорная башня» (château d’eau), были построены каскады водопадов, фонтаны и устройства для подсветки. В самом центре композиции, в гигантском бассейне, находилась аллегорическая скульптурная группа, символизировавшая человечество, которое прогресс ведет к будущему, одолевая по пути довольно странную парочку – рутину и ненависть.

Для каждой из стран в отдельности выставка была витриной, но она также являлась памятником новейшим достижениям западной цивилизации в промышленности, торговле, науке, технологиях и искусстве. Там можно было увидеть новые рентгеновские аппараты или, подобно писателю Генри Джеймсу, поразиться залу динамо-машин, но самым волнующим открытием из всех было, конечно, электричество. Итальянский футурист Джакомо Балла позже даже назвал своих дочерей Свет (Luce) и Электроэнергия (Elettricita) – в память о том, что он видел на Парижской выставке (третью дочь он назвал Elica – Пропеллер – в честь современной техники, которую тоже очень ценил). Камилль Сен-Санс специально к выставке сочинил особую кантату, прославляющую электричество, – «Небесный огонь» («Le feu céleste»). Она была масштабно исполнена в ходе бесплатного концерта. Дворец электричества сиял светом 5 тыс. ламп, а на крыше высилась фея электричества, мчавшаяся в колеснице, запряженной конем и драконом. Десятки других павильонов и дворцов были посвящены другим важным сторонам жизни современного общества – машиностроению, горному делу, металлургии, химической промышленности, общественному транспорту, гигиене и сельскому хозяйству.

И сверх этого было еще многое-многое другое. Неподалеку – в Булонском лесу – проходили вторые по счету «возрожденные» Олимпийские игры, организационно бывшие частью выставки. В числе заявленных видов спорта было фехтование (где хорошо себя показали французы), теннис (тут победу праздновали англичане), легкая атлетика (в которой доминировали американцы), велогонки и крокет. В венсенском отделении выставки можно было осмотреть новейшие автомобили и даже понаблюдать за гонками на воздушных шарах. Рауль Гримуэн-Сансон, один из первых кинорежиссеров, поднялся на своем собственном воздушном шаре, чтобы заснять всю выставку с высоты.

Путеводитель утверждал, что выставка была «великолепным результатом, замечательной кульминацией целого столетия – наиболее плодовитого в отношении новых открытий и самого потрясающего в плане научных достижений, перевернувших в мировом масштабе весь экономический уклад».

В свете тех событий, что произошли в XX в., такое хвастливое самодовольство не может не вызывать жалости, но в 1900 г. у европейцев имелись серьезные причины быть довольными своим недавним прошлым и уверенными в своем будущем. Тридцать лет, прошедшие с 1870 г., сопровождались взрывным ростом производства и изобилия, изменениями в обществе и жизни людей. Благодаря более качественным и дешевым продуктам, развитию гигиены и заметному прогрессу в медицине европейцы стали дольше жить и меньше болеть. Хотя население Европы увеличилось со 100 до 400 млн человек, она смогла справиться с этим благодаря возросшему потенциалу собственной промышленности и сельского хозяйства – а также и импорту из стран по всему миру. Эмиграция при этом играла роль предохранительного клапана, не давая населению возрасти еще больше, – в последние два десятилетия XIX в. только в США выехало в поисках новых перспектив порядка 25 млн человек, не говоря о миллионах тех, кто отправился в Австралию, Канаду или Аргентину.

Города Европы росли по мере того, как деревенские жители перебирались в них ради более привлекательной работы на заводах, в магазинах или в конторах. Накануне Французской революции в 1789 г. население Парижа насчитывало 600 тыс. человек, а во время Всемирной выставки – 4 млн. Будапешт, столица Венгрии, продемонстрировал наиболее стремительный рост: в 1867 г. там жило 280 тыс. человек населения, а к моменту начала Великой войны – 933 тыс. По мере того как снижалось количество европейцев, занятых в сельском хозяйстве, возрастала численность промышленных рабочих и среднего класса. Рабочие организовывались в профсоюзы, которые к концу века были разрешены законом в большинстве европейских стран. За пятнадцать лет перед 1900 г. количество французских рабочих в профсоюзах увеличилось в пять раз и достигло миллиона человек как раз перед войной. Отдавая дань увеличивающемуся значению нового класса, организаторы выставки представили экспозиции с образцовыми домами для рабочих и для учреждений, призванных помогать их нравственному и интеллектуальному развитию.

Альфред Пикар, инженер, организовавший Парижскую выставку, рекомендовал посетителям начать с дворца образования. Образование, утверждал он, является источником любого прогресса.

В состав этой экспозиции входили учебные планы и методики обучения от самой младшей школы до университета – как французские, так и иностранные. Путеводитель Hachette указывал, что определенно стоило посетить американский отдел и ознакомиться с любопытными методами учебной работы, которые предпочитают в США (путеводитель не уточнял, что это за методы). Также были представлены примеры вечерних классов для взрослых и способы подготовки по техническим и научным дисциплинам. По мере того как экономика Европы изменялась, правительства и деловые круги в равной мере осознавали, что нуждаются в более образованном населении. Конец XIX в. сопровождался быстрым ростом всеобщего образования и грамотности. Перед мировой войной даже Россия, которую многие считали самой отсталой державой Европы, сумела организовать обучение в начальной школе для почти половины общего числа детей горожан и для 28 % детей, живших в деревне. При этом была поставлена цель довести этот показатель до 100 % к 1922 г.

Рост числа публичных библиотек и обучающих курсов для взрослых привел к увеличению количества читателей, а издательства отреагировали на появление новых массовых рынков, выпуская комиксы, бульварное чтиво, триллеры и истории о приключениях – например, вестерны. Появились многотиражные газеты с броскими заголовками и многочисленными иллюстрациями. Лондонская газета Daily Mail имела к 1900 г. тираж более чем миллион экземпляров. Все это способствовало расширению кругозора жителей Европы и помогало им почувствовать себя частью сообществ более многочисленных, чем те, к которым могли себя относить их предки. Если прежде большинство европейцев самоопределялось по преимуществу как жители своей деревни или города, то позже они во все большей мере чувствовали себя «немцами», «французами» или «англичанами» – частью того, что называют нацией.

На выставке в Париже не было специальных экспозиций, посвященных управлению государством, но многие из имевшихся демонстрировали расширение государственных функций – в диапазоне от общественных работ до иных способов улучшения жизни граждан. Управление государством в новой Европе было делом куда более сложным, чем даже всего за тридцать лет до того, поскольку структура самого общества с тех пор значительно усложнилась. Распространение демократии и расширение избирательных прав также означало, что население будет все более требовательным к руководству. Ни одно правительство не желало обзавестись массами рассерженных граждан – слишком уж свежи были воспоминания о множестве европейских революций. Кроме того, переход всех европейских армий, за исключением британской, к комплектованию путем призыва молодых людей на ограниченный срок означал, что господствующие классы вынуждены были полагаться на сотрудничество с массами и на их добрую волю. Один из самых выдающихся интеллектуалов среди русской аристократии, князь Евгений Трубецкой, заметил, что «невозможно править вопреки воле народа, когда его помощь необходима для защиты России».

Правительства обнаруживали, что недостаточно лишь просто обеспечивать безопасность населения. Отчасти дело было в том, чтобы не допустить развития социальных конфликтов – но также и в том, что более здоровая и образованная рабочая сила лучше служила интересам как экономики, так и вооруженных сил. Великий канцлер Германии, Отто фон Бисмарк, в 1880-х гг. стал пионером в устроении того, что в наши дни называют «государства всеобщего благоденствия», введя у себя в стране страховку по безработице и пенсии по старости. Вскоре этому примеру последовала вся Европа. Государственные мужи также осознали, что для эффективного управления они нуждаются в более точной информации о состоянии дел, – и в конце XIX в. значимым инструментом в их руках стала статистика. К тому же государства начали нуждаться в подготовленных служащих. Уже непригодны были прежние, «любительские», методы управления армиями и государственным аппаратом – в том числе назначение на высокие посты молодых кандидатов, имевших влиятельную родню и связи. Офицеры, неспособные читать карту и не разбиравшиеся в тактике и логистике, больше не могли управлять все растущими совре менными армиями. Министерства иностранных дел уже не могли служить уютными уголками для джентльменов, любящих поразвлечься дипломатией. А появление нового и непредсказуемого фактора «общественного мнения» означало, что правительства больше не могут проводить внешнюю политику так, как им заблагорассудится.

Совершенствовавшиеся средства связи, включая быструю и общедоступную почту, а также телеграф, не только укрепили связи между жителями внутри европейских государств (дополнительно усилив национализм в них), но и позволили следить за происходящим в соседних странах. Этому помогала и возможность легко и дешево путешествовать. В городах гужевой транспорт постепенно уступал свое место новым способам перевозок – таким, например, как электрический трамвай. Первая ветка парижского метро была открыта как раз к началу выставки – тогда же в открытый метрополитен проникли и карманники. По Европе распространилась сеть железных дорог и каналов, а через океанские просторы протянулись линии пароходного сообщения. В 1850 г. на всем континенте было лишь 14 тыс. миль железных дорог, а к 1900 г. – более 180 тыс. миль.

Посетители Парижской выставки съехались со всей Европы и даже из более отдаленных мест. Тысячи американцев посетили Париж тем летом. Возникло новое явление – массовый туризм. Если раньше путешествия ради собственного удовольствия могла позволить себе только богатая и праздная публика (вспомним так называемый «гран-тур» – познавательное путешествие по Европе, которое порой совершали молодые люди благородного происхождения в XVIII в.), то постепенно это стало возможным и для среднего класса, и даже для обеспеченных рабочих. В 1840-х гг. Томас Кук, предприимчивый англичанин, стал использовать железные дороги, организуя пикники для обществ трезвости. К концу века компания Thomas Cook & son перевозила в год тысячи туристов. Естественно, в 1900 г. она предложила особую программу для посещения Парижа и Всемирной выставки.

Европа постепенно приобретала знакомый нам облик. Города избавлялись от своих старых трущоб и узких переулков, обзаводясь широкими проспектами и просторными площадями. В Вене правительство приступило к развитию территорий, которые раньше были предпольем старых городских стен. Улица Рингштрассе, с ее огромными общественными зданиями и элегантными жилыми кварталами, стала символом Вены как нового, современного города. Кроме того, Вена, как и другие города Европы, стала к концу века более чистым и здоровым местом. С заменой старых газовых фонарей на электрические улучшилась и освещенность. Стефан Цвейг, знаменитый австрийский писатель, вспоминал в своей автобиографии, что каждый визит в этот великий город наполнял человека удивлением и восторгом: «Улицы стали шире и красивее, общественные здания – более внушительными, магазины – более элегантными». Такие прозаические усовершенствования, как улучшенная канализация, появление ванных комнат и доступа к чистой воде, означали начало конца для многих привычных болезней, включая тиф и холеру, которые прежде были широко распространены. На выставке 1900 г. во дворце гигиены демонстрировались новые системы отопления и вентиляции для больниц и других зданий общего пользования. Один из залов был посвящен борьбе с заболеваниями, и там на почетном месте стоял бюст Луи Пастера (канадская посетительница заявила, что ей было бы легче наслаждаться экспозициями, если бы кругом не было так много «этих ужасных французов»).

На экспозиции, посвященной одежде и тканям, французы выставили результаты труда своих лучших модельеров – но также и готовое платье, позволявшее и потребителю из среднего класса соответствовать стандартам моды. Новые виды доступных благ: велосипеды, телефоны, линолеум, дешевые в производстве книги и газеты – становились частью повседневной жизни, а каталоги заказов и новые большие универсальные магазины позволяли приобретать их каждому, кто мог себе это позволить. А таких людей в Европе становилось все больше. Благодаря поточному производству обычные домохозяйства смогли приобретать товары, некогда бывшие для них роскошью. В 1880-х гг. германские фабрики производили 73 тыс. фортепиано. Развлечения и увеселения тоже становились более дешевыми и разнообразными. Развивающийся кинематограф стимулировал строительство кинотеатров, которые часто были превосходно отделаны. Во Франции имелись кафе-шантаны, где по цене бокала выпивки или чашки кофе посетители могли увидеть выступления нескольких артистов, а возможно – комика или даже танцоров. Британские пабы, с их яркими огнями и начищенной медью, мягкими сиденьями и рельефными обоями, привносили нотку изящества даже в обычные вечерние посиделки представителей низших классов.

Европейцы также стали намного лучше питаться. Один из дворцов выставки демонстрировал достижения французского сельского хозяйства и кулинарии. Там же имелось колоссальное скульптурное воплощение бутылки шампанского. Кроме того, в других местах были выставлены продукты питания из различных частей света. Европейцы постепенно привыкали к ананасам с Азорских островов, новозеландской баранине и ягнятам, аргентинской говядине. Все это привозили по морю в судовых трюмах-холодильниках и сохраняли в виде консервов. Знаменитый консервированный суп Campbell’s получил на Парижской выставке золотую медаль. Усовершенствования в сельском хозяйстве и освоение новых угодий по всему миру вместе с развитием более дешевых и быстрых средств транспортировки привели к тому, что в последней трети XIX столетия продуктовые цены упали почти в два раза. Дела шли хорошо, особенно у среднего класса.

Стефан Цвейг, которому в 1900 г. было девятнадцать лет, оставил нам описание своей беззаботной юности. Его семья процветала и баловала его, позволяя ему удовлетворять любые капризы в то время, когда он учился в Университете Вены. Он мало учился, зато много читал. Тогда Цвейг только начинал свою карьеру писателя, публикуя свои первые стихотворения и статьи. В самой же последней своей работе, во «Вчерашнем мире», он назвал время своей юности перед мировой войной «золотым веком надежности». Для среднего класса довоенный мир казался стабильным и неизменным, подобно монархии Габсбургов. Накопления были в безопасности, а собственность надежно переходила из поколения в поколение. Человечество, особенно же европейская его часть, явно двигалось к более высокому уровню развития. Общество не только становилось богаче и организованнее – оно также воспитывало все более рациональных и гуманных индивидов. Для родителей Цвейга и их друзей сожаления остались в прошлом, а будущее виделось все более светлым. «В возможность таких рецидивов варварства, как войны между народами Европы, верили примерно так же сильно, как в привидения и ведьм; наши отцы были прочно убеждены в неодолимой силе миролюбия и терпимости». В начале 1941 г. Цвейг, проживавший тогда в бразильском изгнании, отправил свою рукопись в издательство. Несколько недель спустя он и его вторая жена покончили с собой.

 

Описанный им золотой век и сопутствующие ему свидетельства прогресса были перед войной в наибольшей мере заметны в Западной Европе (включая Германскую империю) и в развитых – немецких и чешских – областях Австро-Венгрии. Великие державы, сочетавшие в себе богатство, обширные территории, влияние и военную мощь, все еще существовали только в Европе: Великобритания, Франция, Германия, Австро-Венгрия, Италия… Находившаяся на восточном краю Европы Россия – нация, которую всегда рассматривали как не вполне европейскую, – переживала заметный подъем в качестве державы мирового значения. Хотя многие на Западе полагали, что она застряла где-то в XVI в., Россия на деле была близка к экономическому (а возможно, и политическому) взлету. Русские экспозиции на Парижской выставке отдавали дань уважения славным достижениям русской истории и культуры – но там также присутствовали и локомотивы, станки и современное оружие. В особом павильоне, посвященном деятельности России в Азии, посетителей усаживали в железнодорожные вагоны, которые раскачивались, имитируя движение, в то время как за окнами проплывала рисованная панорама колоссальных просторов восточной части страны. Посылом композиции было то, что динамически развивающаяся Россия осваивает новые территории, связывая их при помощи Транссибирской магистрали и принося туда достижения современной цивилизации, включая и технологии, необходимые для добычи богатых природных ресурсов тех краев.

И русские отнюдь не выдавали желаемое за действительное. Начиная с 1880-х гг. экономическое развитие России было со многих точек зрения исключительно быстрым. Как и в более поздних случаях (возьмем, к примеру, «азиатских тигров» после Второй мировой), Россия перестраивала свою экономику из преимущественно аграрной в индустриальную. Темпы роста народного хозяйства в России были в среднем равны 3,5 % в год, что соответствовало достижениям Великобритании и США, когда они находились на аналогичной стадии развития, – или даже превосходило эти достижения. Хотя война с Японией и последующие революционные потрясения и повредили развитию страны, Россия быстро оправилась и перед самой Великой войной снова показывала хорошие результаты. В 1913 г. Россия была крупнейшим в Европе поставщиком продовольствия, а ее промышленность быстро приближалась к уровню других индустриальных держав. Прямо перед войной Россия находилась на пятом месте в мире по промышленному производству. При этом налицо были, пусть и противоречивые, свидетельства того, что русское общество и политическое устройство двигаются в направлении общей либерализации.

Что бы стало с Россией, если бы не Великая война? Или что было бы с ней, если бы она изыскала способ остаться в стороне? Произошла бы тогда в 1917 г. революция? Если бы не война и падение старого режима, то смогли бы революционеры-большевики взять власть и провести свою суровую и непреклонную политическую линию? Мы никогда не узнаем этого, но не так уж сложно представить себе другой, менее кровавый и менее затратный путь России к достижениям общества модерна. Столь же соблазнительно представить себе другое будущее и для Европы в целом. В 1900 г. всем великим державам Европы было что праздновать. Британия все еще уверенно преуспевала, хотя у нее и были соперники как в Европе, так и в мире. Франция, по всей видимости, оставила позади десятилетия революций и политических потрясений, оправившись от унизительного поражения, понесенного в 1870–1871 гг. от Пруссии и ее германских союзников. Германия имела самые большие темпы экономического роста в Европе и стремительно распространяла свое влияние на юге и на востоке, налаживая торговые связи и прибегая к инвестициям. Казалось решенным делом, что Германия станет лидером Центральной Европы – причем даже без применения своих могучих вооруженных сил. В итоге Германия все же добилась этого, но лишь к концу XX в. Австро-Венгрия продолжала существовать, что само по себе было большим успехом, а множество населявших ее народов извлекали выгоду из пребывания внутри более крупного политического и хозяйственного целого. Италия постепенно модернизировалась и развивала свою промышленность.

Экспозиции выставки, посвященные европейским колониальным владениям, указывали на то, сколь значительное могущество приобрела в течение предыдущих столетий столь малая часть мира. Европейские страны господствовали почти всюду: либо напрямую – создавая колониальные империи, либо косвенно – контролируя все прочие страны посредством экономических, финансовых и технологических рычагов. Железные дороги, порты, телеграфные линии, пароходное сообщение и промышленность – все это повсюду в мире создавалось на основе европейских знаний и, как правило, управлялось европейскими компаниями. В XIX в. мировое преобладание Европы усилилось как никогда, поскольку научная и индустриальная революция дала ей – по крайней мере, на время – преимущество перед другими культурами. В 1-й «опиумной войне», которая произошла в 1830-х гг. между Великобританией и Китаем, англичане применили пароход «Немезида», обладавший металлическим корпусом и превосходивший выставленный китайцами флот из джонок, конструкция которых не менялась веками. В 1800 г., перед тем как начал формироваться этот разрыв, страны Европы контролировали около 35 % земного шара; к 1914 г. этот показатель составил 84 %. Конечно, этот процесс далеко не всегда был мирным, и несколько раз европейские державы были близки к войне из-за новой добычи. Но к 1900 г. порождаемые империализмом трения, казалось, стали ослабевать. В Африке, на Тихом океане и в Азии было уже практически нечего делить, и существовало, как считалось, негласное соглашение, не допускающее внезапных захватов земель у таких переживающих спад государств, как Китай или Османская империя, – хотя их слабость делала их лакомыми кусочками для империалистов.

Принимая во внимание такое могущество и процветание Европы, а также очевидные и разнообразные достижения предшествующего столетия, кажется невероятным, что все это могло быть так просто отброшено. Многие европейцы, подобно родителям Стефана Цвейга, полагали, что подобное безрассудство было попросту невозможно. Страны Европы были взаимозависимы, их экономики пересекались слишком сильно, чтобы допускать войну. Война была бы нерациональна, а рациональность очень ценилась в те времена.

XIX в. был веком наступления разума по всем направлениям – от геологии до политики. Из-за этого многие считали, что и человеческая жизнь в целом будет становиться разумнее… Чем больше люди будут знать о природе, о себе и обществе, тем чаще они будут принимать решения, опираясь на факты, а не на эмоции. Со временем же наука, включая и общественные дисциплины – социологию и политологию, – откроет все, что человечеству следует знать. «История человечества есть часть и элемент естественной истории, – писал Эдвард Тейлор, один из отцов современной антропологии, – а потому наши мысли, желания и действия подчиняются таким же точным и определенным законам, как и те, что руководят движением морских волн, соединением кислот с основаниями и ростом растений и животных». Этой вере в науку (такой образ мысли в те времена назывался «позитивизмом») сопутствовала и вера в прогресс или, как часто писали европейцы, в Прогресс – с заглавной буквы. Развитие человечества виделось линейным, пусть даже не все общества достигли в этом развитии одинакового успеха. Герберт Спенсер, самый популярный английский философ того времени, утверждал, что законы эволюции применимы к человеческим обществам в той же мере, что и к биологическим видам. Более того, прогресс обычно рассматривался как явление всеобъемлющее: передовые общества превосходили отсталые во всех отношениях, начиная с искусства, общественно-политических институтов и заканчивая философией и религией. Европейские нации явно были впереди прочих, хотя по вопросу о том, кто лидирует в самой Европе, существовали разногласия. Прочие народы (населенные белыми старые британские доминионы внушали тут наибольшие надежды) в конечном счете последуют за европейцами. На Всемирной выставке большое внимание привлекла экспозиция Японии, поскольку, как утверждал путеводитель, эта страна с исключительной быстротой приспосабливалась к условиям современного мира. К тому же Япония уже стала полноценным игроком на международной арене – если не в мировом масштабе, то уж точно в пределах Азии.

Другой вызов господству Европы был брошен с запада, из Нового Света. Когда первоначально Соединенным Штатам не выделили места в ряду первостепенных иностранных павильонов вдоль Сены, глава американской делегации – богатый предприниматель из Чикаго – заявил, что это неприемлемо, ведь «США теперь развились в такой степени, что им принадлежит не просто почетное место среди наций земли, но и первейшее среди всех цивилизованных стран». К 1900 г. Соединенные Штаты оправились от последствий Гражданской войны. Правительство подавило последние остатки индейского сопротивления, и США стали господствующей силой на континенте. Американская экономика стремительно развивалась, питаемая потоком иммигрантов, трудившихся на фермах, заводах и в шахтах. В ходе первой индустриальной революции, свершившейся на основе угля, пара и железа, лидировала Великобритания, но к концу века США были на пороге следующей революции, которую приближало развитие электричества и казавшиеся безграничными способности американцев к технологическим новшествам. К 1902 г. промышленность Соединенных Штатов производила больше железа и стали, чем германская и английская, вместе взятые. Экспорт американских товаров, от сигарет до промышленного оборудования, утроился за промежуток времени между 1860 и 1900 гг. В 1913 г. США контролировали 11 % всей мировой торговли, и их доля ежегодно росла.

Американский павильон все же занял на выставке почетное место у реки. Сооружение копировало вашингтонский Капитолий, а на вершине его купола была установлена скульптура, изображающая свободу, мчащуюся вперед на запряженной четверкой коней колеснице прогресса. Корреспондент газеты New York Observer так описал своим читателям экспозицию США: превосходные работы американских скульпторов (например, Огастеса Сент-Го денса), великолепные образчики ювелирных изделий от Tiffany & Co, наручные и прочие часы, не уступавшие по качеству швейцарским… Лишь некоторые экспонаты из Лондона и Парижа, как снисходительно отмечал репортер, «приближались к совершенству золотых и серебряных изделий, представленных Соединенными Штатами». Там же имелись образцы американских технологий: швейные машинки Зингера, печатные машинки, огромные электрогенераторы. Демонстрировалось и различное сырье: медь, зерно, золото – все это бурным потоком поступало на мировые рынки. «Было сделано достаточно для того, – продолжал корреспондент, – чтобы глубоко впечатлить миллионы посетителей и дать им представление о могуществе, богатстве, ресурсах и амбициях США». С точки зрения этого журналиста, сама Парижская выставка бледнела по сравнению со Всемирной ярмаркой в Чикаго 1893 г. В его словах звучал голос новой Америки – уверенной в себе, проникнутой духом национализма и жаждущей занять в мире более достойное место.

Мыслители, подобные Фредерику Джексону Тернеру, утверждали, что пришло время покинуть американские берега и распространить влияние США на близлежащие острова и соседние страны. Речи о новом «явном предначертании» для США в мире находили множество заинтересованных слушателей: от бизнесменов, стремящихся к новым рынкам, до миссионеров-евангелистов, разыскивающих души, которые можно было бы спасти. Хотя сами американцы и не воспринимали свою экспансию как империалистическую (каковой они считали деятельность европейских держав), но все же США так или иначе приобретали новые территории и сферы влияния. На Тихом океане Америка утвердилась в Японии и в Китае, а также прибрала к рукам некоторое количество крошечных островков, названия которых – Гуам, Мидуэй, Уэйк – станут знаменитыми позже, во время Второй мировой войны. В 1889 г. США оказались вовлечены в сложный территориальный спор с Германией и Великобританией – речь шла о попытках поделить острова Самоа, – а уже в 1898 г. американцы аннексировали Гавайи. В результате начавшейся в том же году испано-американской войны США также взяли под свой контроль Филиппины, Пуэрто-Рико и Кубу. По мере проникновения американских инвестиций в другие страны континента Центральная Америка и Карибский регион начали превращаться в важный для страны «задний двор». К 1910 г. американцам принадлежало в Мексике больше земель, чем самим мексиканцам. А на северной границе сторонников новых аннексий привлекала Канада.

Усиление присутствия США в мире заставило американское общество с неудовольствием осознать, что в новых обстоятельствах стране придется вкладывать средства в постройку современного военного флота – да еще такого, чтобы он мог действовать и в Тихом, и в Атлантическом океанах. В 1890 г., когда даже ма ленькая Чили имела более сильные ВМС, чем Соединенные Штаты, конгресс неохотно одобрил заказ первых трех современных броненосцев. Рост военной мощи США сопровождался изменениями во внешней политике страны – американское правительство все более энергично отстаивало свои интересы на международной арене. В 1895 г. госсекретарь Ричард Олни повысил статус американских представителей за границей, официально объявив их послами, чтобы они на равных общались со своими коллегами-дипломатами из других государств. Упрямый и драчливый Олни вмешался в конфликт между Великобританией и Венесуэлой, которые спорили из-за начертания границ последней с Британской Гвианой (ныне – Гайана). Олни предостерегал британского премьер-министра Солсбери: «В настоящее время Соединенные Штаты являются единственным хозяином на этом континенте, и их слово – закон для любого вопроса, в который они сочтут нужным вмешаться». Он также добавлял, что «безграничные ресурсы и изолированное положение США делают их положение господствующим и неуязвимым для любой державы или даже для всех». У Солсбери эти слова вызвали раздражение, но у Великобритании хватало проблем и в других местах, а потому он удовлетворился тем, что вопрос о границе был передан в арбитраж. Когда в 1898 г. США отняли у Испании Кубу и Пуэрто-Рико, Британия тоже ничего не предприняла. В последующие годы Великобритания не проявила никакого интереса к постройке канала через Панамский перешеек и даже отозвала домой свою карибскую эскадру, благодаря чему фактически уступила господство в регионе Соединенным Штатам.

Человеком, который в наибольшей степени воплощал эти новые тенденции в американской внешней политике, был Теодор Рузвельт, первым и самым важным достижением которого была его собственная биография. Болезненный, лишенный обаяния ребенок из влиятельной семьи, он практически одной силой воли воспитал в себе смелого и отчаянного ковбоя, исследователя, путешественника и охотника. В его честь назван даже знаменитый плюшевый медвежонок Тедди. Он также был героем войны с Испанией и участником атаки на холм Сан-Хуан – пусть даже его многочисленные критики и отмечали потом, что в своих мемуарах Рузвельт представил все так, будто выиграл войну в одиночку. Генри Джеймс описывал Рузвельта как «просто ужасное воплощение невероятной и чудовищной шумихи» и называл его «король Теодор». Рузвельтом двигали амбиции, тщеславие и идеализм. Его дочь, как известно, заметила однажды: «Мой отец всегда хотел быть младенцем на каждых крестинах, невестой на каждой свадьбе и покойником на всех похоронах». В сентябре 1901 г. Рузвельт стал президентом, так как анархист смертельно ранил президента Уильяма Маккинли. Бывшему вице-президенту нравился новый пост – он называл его «превосходной кафедрой», – а особое удовольствие ему доставляло руководство внешней политикой США.

Как и многие его соотечественники, Рузвельт был убежден, что США должны стать силой, несущей в мир благо, способствующей распространению демократии и свободной торговли – идеалов, которые он полагал взаимосвязанными. В своем первом послании к конгрессу в 1901 г. он сказал: «Хотим мы того или нет, но отныне мы должны понимать, что у нас в международных делах есть не только права, но и обязанности». Он также дал понять, что под его руководством США будут подкреплять свои добрые намерения наличием военной мощи, а это подразумевало постройку сильного флота: «Ни один из элементов нашей политики, внешней или внутренней, не является более важным для нашей чести, материального благополучия и, прежде всего, для защиты нашего народа в будущем». Рузвельт всегда был увлечен морем и кораблями, чем походил на своего современника – германского императора Вильгельма II. А потому его слова не разошлись с делом. Когда в 1898 г. Рузвельт стал вице-президентом, американский флот имел 11 эскадренных броненосцев, а к 1913 г. их было уже 36, что делало его третьим в мире после британского и германского. Экономический рост Соединенных Штатов и их нарастающий военный потенциал тревожили европейцев. Если англичане решили приспособиться к новым реалиям, то германский император время от времени говорил о необходимости объединения европейских держав перед лицом вызова, который США и Япония могли бы бросить Европе по отдельности или сообща. Будучи человеком непоследовательным, кайзер также порой обсуждал возможность взаимодействия с США для противостояния Японии. Перспектива же того, что в наступающем веке Соединенные Штаты смогут сами деятельно вмешаться в европейские дела и даже два раза поучаствовать в великих войнах Европы, конечно, показалась бы Вильгельму и большинству европейцев (а равно и американцев) совершенно фантастической.

Опыт только что миновавшего столетия явным образом показывал, что мир – а особенно Европейский регион – все дальше уходил от угрозы войны. За немногими исключениями, державы Европы после победы над Наполеоном образовали «европейский концерт» и успешно разрешали возникающие международные конфликты. Первые лица государств привыкли консультироваться друг с другом, а образованные из их представителей комитеты часто собирались для разбора неотложных дел – вроде турецких долгов иностранным кредиторам. Этот «концерт» поддерживал мир с 1815 г., гарантируя соблюдение договоров, настаивая на соблюдении прав наций, подталкивая к мирному решению споров… А там, где это было необходимо, более слабые государства могли быть и «призваны к порядку». Сложившийся институт был неформальным, но он обеспечивал надежные способы организации международных отношений и в этом качестве хорошо послужил нескольким поколениям европейцев.

Прогресс шел рука об руку с миром, а потому Европа 1900 г. была совсем не та, что за сто лет до этого. Она стала бесконечно богаче и куда более стабильней. Конференции, происходившие на Парижской выставке во дворце собраний, отражали общие надежды на еще более светлое будущее. Всего прошло около 130 мероприятий, посвященных, включая дискуссии о положении и правах женщин, социализму, борьбе с пожарами, вегетарианству и философии. Там же проходил 9-й Всеобщий мирный конгресс, получивший за свою работу большой приз выставки. «Повсюду в мире стояла удивительно беззаботная атмосфера, – писал Цвейг, – ведь что могло бы прервать всеобщее развитие и встать на пути у этой энергии, черпающей силы из самой себя?» Европа никогда не была сильнее, богаче и прекраснее и никогда так пылко не верила в наступление еще лучшего будущего.

Конечно, теперь мы понимаем, что эта вера в разум и прогресс была, к несчастью, неуместна – а европейцы 1900 г. двигались прямо навстречу кризису 1914 г. Кризис этот они преодолеть не сумели, и последствия были ужасны: две мировых войны и множество войн поменьше, развитие тоталитарных уклонов как «справа», так и «слева», яростные межнациональные конфликты и военные преступления невообразимого масштаба. Это было нечто противоположное триумфу разума. Большинство европейцев, однако, не знало, что они играют с огнем. Мы должны отстраниться от нашего знания о грядущих событиях и вспомнить, что люди той эпохи по большей части не осознавали, что они (и их лидеры) принимают решения и делают шаги, которые в будущем ограничат их пространство для маневра и в конечном итоге подорвут европейский мир. Мы должны попытаться понять этих людей, живших столетие назад. Нам нужно, насколько возможно, разобраться в том, как они мыслили, каким опытом обладали, чего страшились и на что надеялись. Что они считали само собой разумеющимся настолько, что эти ценности и убеждения можно было даже не обсуждать, поскольку все и так разделяли их? Почему они не видели опасностей, нараставших вокруг них год за годом перед началом войны?

Справедливости ради признаем, что далеко не все европейцы, жившие в том утраченном мире 1900 г., разделяли общую уверенность как относительно будущего человечества, так и относительно его рациональности. Парижская выставка прославляла эти два столпа общественной мысли XIX в.: веру в прогресс и позитивизм с его убежденностью в том, что наука может решить все проблемы, – но оба этих тезиса уже подвергались критике. Постепенно возникало все больше сомнений в том, что наука может раскрыть все тайны вселенной, работающей при этом согласно четким законам. Работы Эйнштейна и других физиков, изучавших элементарные частицы, указывали на то, что в основе видимого материального мира лежат непредсказуемость и случайность. Впрочем, сомнению подвергали не только реальность – рациональность человека тоже вызывала вопросы. Психологи и социологи показывали, что бессознательное влияет на поведение людей в куда большей мере, чем думали раньше. В Вене молодой Зигмунд Фрейд разрабатывал новый метод психоанализа, который позволил бы погрузиться в бессознательное человека. Свою работу «Толкование сновидений» он опубликовал как раз в год Парижской выставки. Труд Густава Лебона о том, как неожиданно и иррационально люди могут вести себя в группах, произвел глубокое впечатление на современников и все еще применяется многими – включая американских военных. Его книга по психологии толпы вышла в 1895 г., стала популярна и была практически сразу переведена на английский.

Парижская выставка также прославляла и материальный прогресс, но и на сей счет тоже существовали сомнения. Карл Маркс приветствовал разрушительный потенциал развивающегося капитализма, поскольку последний сметал устои старого общества и нес с собой новые формы социальной организации и новые методы производства, которые в итоге должны были послужить бедным и угнетенным. Но при этом многие – как «слева», так и «справа» – сожалели о сопутствующем этому процессу ущербе. Великий французский социолог Эмиль Дюркгейм тревожился из-за распада прежних стабильных сообществ, которые разрушались по мере того, как все больше людей перебиралось в большие города. Другие мыслители, подобно Лебону, беспокоились о том, смогут ли разум и человечность выжить в массовом обществе. Одна из причин, по которым Пьер де Кубертен, основатель современных Олимпийских игр, так ценил спорт, состояла в том, что состязания развивали отдельную личность и позволяли ей противостоять уравнивающему воздействию демократической культуры модерна. Возможно, скорость течения жизни просто слишком возросла? Медики диагностировали новую болезнь – неврастению, сопровождавшуюся нервным истощением и упадком сил. Считалось, что она вызывается беспокойным ходом современной жизни, ее напряжением. Один американский посетитель выставки был поражен тем, как много в Париже новых автомобилей: «Они летят по дорогам, мчатся по улицам, как молнии, угрожая полностью вытеснить гужевой транспорт, особенно в области грузовых перевозок». На самой выставке посетители осторожно пробовали прокатиться на движущемся тротуаре, а зеваки собирались, чтобы поглазеть на частые падения.

И действительно ли европейское общество превосходило все остальные? Например, ученые, знакомые с историей Индии и Китая, оспаривали тезис о том, что Европа находится на переднем крае цивилизации, утверждая, что обе вышеуказанные культуры уже достигали больших высот в прошлом, но тем не менее склонились к упадку. Так что прогресс, возможно, вовсе и не был линейным. Что, если общества вместо этого развиваются циклически, то продвигаясь вперед, то распадаясь – и при этом совсем не обязательно становясь лучше? И что вообще можно считать цивилизацией? Действительно ли ценности и достижения Запада стояли выше, чем таковые у иных цивилизаций и в иные эпохи? О небольшой экспозиции японского искусства в путеводителе по выставке снисходительно говорилось, что японские художники закоснели в копировании традиционных стилей своей страны. Однако европейские авторы находили вдохновение в творениях иноземных культур. Винсент Ван Гог использовал в своих картинах приемы японских гравюр, а Пикассо много заимствовал из африканской скульптуры, но при этом они не рассматривали свои источники просто как нечто «мило примитивное» и старомодное – напротив! Они считали, что это искусство просто иное и содержит в себе озарения, которых европейской культуре не хватало. После того как граф Гарри Кесслер, культурный и воспитанный немец, посетил в 1890-х гг. Японию, он смог увидеть Европу в новом и невыгодном для нее свете: «Мы обладаем большими интеллектуальными, а возможно, также и моральными силами – хотя в последнем я и сомневаюсь. Но в том, что касается подлинной, внутренней цивилизованности, японцы бесконечно нас опережают».

В ретроспективе можно увидеть, что уже Парижская выставка содержала в себе намеки на те трения, которые вскоре должны были разорвать Европу на части. Колониальные и национальные экспозиции были, в конце концов, только предметом хвастовства и указывали на соперничество между державами. Тогдашний известный германский художественный критик высмеивал претензии Франции возглавлять европейскую цивилизацию. В своем отзыве о выставке он писал так: «Франция не сыграла ни малейшей роли в тех колоссальных переменах, которые торговля и промышленность принесли другим странам, а особенно – опасным соседям французов: Англии и Германии». Франция, со своей стороны, построила целый павильон, посвященный исключительно экспедиции Жана Батиста Маршана, который двумя годами ранее пересек Африку и едва не спровоцировал войну с Великобританией. При этом Лубе, президент Франции, говоривший на церемонии открытия о справедливости и доброте, решил провести выставку в 1900 г. отчасти и потому, что хотел опередить Германию, планировавшую аналогичное мероприятие в Берлине. Главный организатор выставки, инженер Пикар, заметил, что она не только продемонстрирует французский гений, но и «покажет, что наша прекрасная страна сегодня, как и всегда, находится в авангарде прогресса».

И часть этого прогресса относилась к военному искусству. Дворец армий и флотов (здание, напоминавшее средневековую крепость) заключал в себе, согласно путеводителю, выдающиеся достижения, позволившие за предшествовавшее десятилетие сделать вооружения более разрушительными. Справедливости ради, возможности защиты тоже возросли – например, за счет появления более толстой брони. В секциях, выделенных другим странам, англичане построили «дом Максима», посвященный одноименному пулемету. Фасад этого здания украшали пушки и артиллерийские снаряды. Русские тоже привезли кое-что из своего нового оружия, а германский император прислал свою любимую галерею военной формы. Французская компания Schneider построила неподалеку отдельный павильон, где были выставлены производимые ей орудия. Даже официальный каталог выставки гласил, что война «естественна для человечества».

На выставке можно было разглядеть и первые признаки той системы союзов, которая в итоге должна была подтолкнуть страны Европы к выбору «своей» стороны перед будущей войной. В день открытия президент Франции также открыл и новый мост через Сену, который был назван в честь предыдущего российского царя – Александра III. В путеводителе отмечалось, что российское правительство приложило огромные усилия, помогая в организации выставки, «этой выдающейся мирной инициативы». Франко-русский союз был тогда молод – договор подписали лишь в 1894 г. – и все еще заключал в себе определенные сложности, что было естественно для союза самодержавной России и республиканской Франции. Союз этот предполагался оборонительным, хотя его детали и держались в секрете. Тем не менее он тревожил Германию, хотя та сама состояла в оборонительном союзе с Австро-Венгрией. Новый глава германского Генерального штаба, генерал Альфред фон Шлифен, начал составлять планы войны на два фронта: против России на восточных границах и против Франции на западе.

Величайшая держава мира, Британская империя, ни с кем не состояла в союзе, и до того момента это ее не беспокоило. Но 1900 г. оказался неудачным. За год до того британцы беспечно ввязались в войну в Южной Африке, где против них выступили две небольшие бурские республики – Трансвааль и Оранжевая. Исход борьбы огромной империи против двух карликовых государств был, казалось, предрешен, но на деле англичане действовали крайне неудачно. К концу лета 1900 г. буры были опрокинуты, но сопротивление продолжалось до весны 1902 г. В равной мере тревожным было и то, что Англо-бурская война показала, до какой степени непопулярны были англичане среди большей части прочих наций. В Марселе местные жители тепло встретили направлявшуюся на выставку делегацию с Мадагаскара, приняв ее членов за «африканеров». Один парижский дом моды даже выпустил серую фетровую шляпу в бурском стиле. На самой выставке скромный павильон Трансвааля и гордо развевающийся флаг этой страны привлекли большую толпу, жаждущую, по утверждению путеводителя, «выказать свою симпатию героическому маленькому народу, борющемуся за свою независимость на юге Африки». Бюст Пауля Крюгера, бывшего президента страны, был окружен букетами цветов, адресованных ему как «герою», «патриоту» и «борцу за свободу». Эта симпатия распространилась по всей Европе, смешиваясь с удовольствием оттого, что британские войска терпели одно поражение за другим. Статья в Continent использовала аналогию с Давидом и Голиафом, а немецкий еженедельник Simplicissimus опубликовал карикатуру с изображением терзаемого стервятниками мертвого слона, к которому приближаются орды муравьев. Подпись гласила: «[Чем они больше], тем громче они падают…» Жестокие методы, с помощью которых англичане боролись с партизанским движением буров, также вызывали шок. Принявший командование генерал Китченер сгонял детей и женщин буров в концентрационные лагеря, чтобы никто больше не смог кормить и укрывать партизан. Из-за проявленной организаторами некомпетентности в этих лагерях распространились болезни, и погибло множество людей. Французская карикатура изображала Китченера в виде гигантской жабы, взгромоздившейся на груду тел убитых буров, – а кроме этого, по рукам ходили даже непристойные изображения королевы Виктории. Из-за этого ее сын и наследник престола принц Эдуард отказался от посещения выставки.

Великие державы зависели не только от материальных факторов военного и экономического потенциала, но и от престижа – от того, насколько могущественными их считали окружающие. В 1900 г. Британия выглядела ослабевшей и опасно изолированной. Действуя из защитных побуждений, ее правительство стало налаживать отношения с другими великими державами и искать союзников. Но даже и это можно рассматривать как один из шагов, приблизивших начало Великой войны. В Европе постепенно формировалась система союзов, разделившая регион на два лагеря, которые все лучше вооружались и относились друг к другу со все большим подозрением. Кроме того, существовали люди (пусть даже их и было меньшинство), которых не смущала перспектива войны. Напротив, они могли даже приветствовать ее, как благородное дело, необходимую и неизбежную часть человеческой истории – или как средство для решения внутренних проблем в собственной стране. На противоположном полюсе находились те европейцы, включая и многих политиков, кто полагал, что в современном мире всеобщая война попросту немыслима. Эта уверенность была не менее опасна, поскольку вела к ошибочной уверенности в том, что любые кризисы могут быть разрешены. В случае с Великобританией это дополнительно означало еще и веру в способность остаться в стороне от любых потрясений на континенте.

Маргарет Макмиллан 
Война, которая покончила с миром. Кто и почему развязал Первую мировую



Другие новости и статьи

« Жизни военных успевают спасти в течение «золотого часа»

Анастасия Ярославна – королева Венгрии »

Запись создана: Суббота, 2 Июль 2016 в 8:35 и находится в рубриках После Крымской войны.

Метки: ,



Детский интернет магазин / в интернет магазин. Купите сейчас
pleddd.ru

Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы