Мифы, связанные с подготовкой к войне 1812 г.



Мифы, связанные с подготовкой к войне 1812 г.

Хотел ли Наполеон завоевать Россию 

Историк П.А. Жилин в своей книге «Гибель наполеоновской армии в России» утверждает, что «Россия для буржуазной Франции представляла прежде всего интерес как страна с огромными людскими и материальными ресурсами. Завоевать ее и овладеть всеми ее богатствами было первейшей задачей Наполеона».

Конечно же, этот миф придумал не полковник Жилин. Он и до него, и после него многократно кочевал из одной книги в другую.

На самом деле в планы Наполеона вовсе не входил захват российской территории и присоединение ее к своим владениям. Император французов рассчитывал в генеральном сражении или в ряде сражений разгромить русскую армию и заставить Александра I заключить «на барабане» мирный договор, который поставил бы дальнейшую политику России в прямую зависимость от Франции.

По крайней мере, таков был первоначальный план Наполеона.

Историк А.К. Дживелегов пишет:

«Можно утверждать с довольно большой определенностью, что общий план кампании у Наполеона изменился в течение похода. Он был один в Дрездене и Вильне, другой – в Смоленске. И нужно сказать, что тот, с которым он начинал свой поход, был не только лучше, но он был единственно возможный. Наполеона погубило то, что он от него отступил».

В самом деле, уже в мае 1812 года Наполеон понял, что ему придется отказаться от надежды решить исход кампании в одном генеральном сражении сразу же после перехода через Неман. Он был готов к тому, что русские будут уклоняться от генерального сражения и отступать. И он был готов преследовать их, но только до определенного предела.

Он с уверенностью говорил австрийскому дипломату Клеменсу фон Меттерниху (Австрия в тот момент была союзницей Наполеона):

– Мое предприятие принадлежит к числу тех, решение которых дается терпением. Торжество будет уделом более терпеливого. Я открою кампанию переходом через Неман. Закончу я ее в Смоленске и Минске. Там я остановлюсь. Я укреплю эти два города и займусь в Вильно, где будет моя главная квартира в течение ближайшей зимы, организацией Литвы, которая жаждет сбросить с себя русское иго. И мы увидим, кто из нас двух устанет первый: я от того, что буду содержать свою армию за счет России, или Александр от того, что ему придется кормить мою армию за счет своей страны. И, может быть, я сам уеду на самые суровые месяцы зимы в Париж.

Меттерних тогда поинтересовался у Наполеона, что он будет делать, если оккупация Литвы не вынудит императора Александра к миру.

На это Наполеон ответил:

– Тогда, перезимовав, я двинусь к центру страны и в 1813 году буду так же терпелив, как в 1812-м. Все, как я вам сказал, является исключительно вопросом времени.

Надо сказать, информация эта идет от самого Меттерниха, и у нас нет оснований не доверять его свидетельствам.

А.К. Дживелегов уверен в том, что «Наполеон не хитрил с Меттернихом. Он действительно излагал ему тот план, который он решил осуществлять в течение лета и осени 1812 года. И он еще в Вильне держался его твердо».

Собственно, это же подтверждает и генерал Филипп-Поль де Сегюр, который записал следующие слова Наполеона, сказанные им генералу Себастиани в Вильно:

– Я не перейду Двину. Хотеть идти дальше в течение этого года – значит идти навстречу собственной гибели.

Более того, уже в Смоленске Наполеон говорил маршалу Даву:

– Теперь моя линия отлично защищена. Остановимся здесь. За этой твердыней я могу собрать свои войска, дать им отдых, дождаться подкреплений и снабжения из Данцига. Польша завоевана и хорошо защищена; это результат достаточный. В два месяца мы пожали такие плоды, которых могли ожидать разве в два года войны. Довольно! До весны нужно организовать Литву и снова создать непобедимую армию. Тогда, если мир не придет искать нас на зимних квартирах, мы пойдем и завоюем его в Москве.

В том же мае 1812 года Наполеон писал своей жене Марии-Луизе:

«Думаю, что через три месяца все будет закончено».

Как утверждает историк В.М. Безотосный, Наполеон «рассчитывал, что вся кампания уложится в рамки лета – максимум начала осени 1812 года».

Естественно, имея «незаживающую рану» на Пиренейском полуострове, Наполеон и думать не хотел о затягивании похода в Россию до зимы. С другой стороны, у него имелся долгосрочный стратегический план: в течение нескольких месяцев нанести поражение русским войскам, а потом навязать императору Александру согласие на совместную франко-русскую экспедицию в Индию. Там Наполеон хотел нанести решительный удар по Британской империи. Поход планировалось завершить в 1814 году.

Сейчас подобные планы выглядят явной авантюрой, но Наполеон на полном серьезе вынашивал их, хотя четко сформулированных на бумаге индийских проектов не сохранилось.

Получается, что в 1812 году Наполеон сам же и не стал придерживаться разумной «тактики терпения». Как известно, он не остановился ни в Минске, ни в Смоленске… Он, на свою голову, пошел на Москву.

Что же побудило его к этому?

Историк А.К. Дживелегов дает такой ответ на этот вопрос:

«Чтобы остановиться в Смоленске и Минске и зазимовать в Литве и Белоруссии, нужно было, чтобы кампания прошла с таким же блеском, с каким проходили кампании 1805, 1806, 1809 гг. Иначе Париж и Европа могли дать знать о себе. Престиж империи требовал, раз война началась, чтобы было то, что сам Наполеон называл un grand coupОн боялся, что, раз война пойдет скучно, будет складываться из множества более или менее нерешительных дел, Франция начнет высказывать недовольство, подвластные и вассальные страны заволнуются. И кто мог предсказать, куда приведет это недовольство, во что выльется это волнение».

По сути, политика спутала совершенно правильные стратегические расчеты великого полководца.

Как пишет современник событий 1812 года А.П. Шувалов, разбиравший ошибки Наполеона, его главная проблема «состояла в том, что он основал планы на политических расчетах. Сии расчеты оказались ложными, и здание его разрушилось».

На практике же, перейдя через Неман, Наполеон решил вклиниться между 1-й и 2-й русскими армиями, отрезать, окружить и уничтожить князя Багратиона. По его мнению, это было бы одним из тех grands coups, которые так были ему нужны. Но русским армиям удалось соединиться под Смоленском, и они вновь принялись отступать, заманивая Наполеона все дальше и дальше.

Занятие Смоленска – это было очень важно, но, как отмечает историк А.И. Попов, «политические соображения толкали Наполеона на продолжение кампании».

А.К. Дживелегов констатирует:

«При таких условиях остановиться на зимовку в Смоленске значило оживить все возможные недовольства и волнения во Франции и в Европе. Политика погнала Наполеона дальше и заставила его нарушить свой превосходный первоначальный план».

Наполеон был уверен, что русские для спасения своей столицы вынуждены будут дать генеральное сражение, что они будут разбиты, что Москва будет взята, а император Александр для ее спасения запросит мира. А если не запросит? В этом случае Наполеон надеялся найти в Москве достаточно ресурсов для комфортной зимовки…

О «вероломном» нападении Наполеона на Россию 

Со школьных лет нам втолковывали, что Наполеон, подобно Гитлеру в 1941 году, совершил вероломное нападение на Россию. Вот лишь несколько примеров: «Наполеон вероломно, без объявления войны, напал на Россию» (История Белорусской ССР). «Франция без объявления войны вероломно напала на Россию» (История русской журналистики XVIII–XIX веков). «Наполеон вероломно нарушил союзные отношения между Россией и Францией» (Сборник «1812 год: к стопятидесятилетию Отечественной войны»). «В ночь на 12 июня 1812 года Наполеон вероломно, без объявления войны, начал захватнический поход на Россию» (Полоцк: исторический очерк)…

Перечень подобных утверждений можно было бы продолжать до бесконечности.

На самом деле все обстояло совсем не так. 10 (22 июня) 1812 года Наполеон официально объявил России войну, и сделано это было через французского посла в Санкт-Петербурге маркиза Жака-Александра-Бернара де Лористона, вручившего управляющему Министерства иностранных дел России А.Н. Салтыкову надлежащую ноту.

В ноте Лористона говорилось:

«Моя миссия окончилась, поскольку просьба князя Куракина о выдаче ему паспортов означала разрыв, и его императорское и королевское величество с этого времени считает себя в состоянии войны с Россией».

После этого Лористон покинул русскую столицу.

Чтобы было понятно, князь Александр Борисович Куракин в 1808–1812 гг. был русским послом в Париже. Он никогда не обманывался относительно Наполеона и его отношения к императору Александру. В своих письмах в Санкт-Петербург князь советовал Александру заручиться заблаговременно союзом с Пруссией и Австрией, а если это невозможно, то хотя бы их нейтралитетом, затем примириться с турками и заключить союз со Швецией. Более того, он предлагал заключить союз с Англией. Он писал о нем:

«Величайшая выгода для нас не только не отвергать его при настоящих обстоятельствах, а искать его, потому что, если, несмотря на всю добросовестность, с какой Ваше Величество исполняли свои обязательства относительно Франции, она непременно желает напасть на Вас, Ваше Величество вправе, по всем законам человеческим и божеским, не обращать больше внимания на свои прежние обязательства и имеете право, по справедливости, пользоваться всеми средствами, которые могут помочь Вам отразить нападение».

Кстати сказать, относительно возможной войны с Францией князь Куракин писал:

«Лучшая система этой войны, по моему мнению, – это избегать генерального сражения и сколько возможно следовать примеру малой войны, применяемой против французов в Испании; и стараться затруднениями в подвозе припасов расстроить те огромные массы, с какими идут они на нас».

В конце апреля 1812 года князь потребовал себе паспорта для отъезда из Парижа. Связано это было с несомненными признаками того, что война с Наполеоном решена окончательно. В связи с этим Александр Борисович писал императору Александру:

«Я питаю твердую надежду, что Ваше Величество, вооружившись мужеством и энергией и опираясь на любовь своих подданных и на неизмеримые ресурсы Вашей обширной империи, никогда не отчаетесь в успехе и не положите оружия иначе, как выйдя с честью из борьбы, которая решит славу Вашего царствования и неприкосновенность и независимость Вашего царства. Невозможно, чтобы, ввиду явной опасности, русские показали бы менее твердости и преданности, чем испанцы».

А вот отрывок из донесения князя государственному канцлеру Н.П. Румянцеву, написанного в декабре 1811 года:

«Не время уже нам манить себя пустой надеждой, но наступает уже для нас то время, чтобы с мужеством и непоколебимой твердостью достояние и целость настоящих границ России защитить».

Как видим, для русского посла в Париже все было очевидно задолго до начала военных действий.

15 апреля 1812 года Наполеон принял А.Б. Куракина в Сен-Клу. Аудиенция длилась долго, но ни к чему не привела. Безусловно, с каждой стороны высказывались обвинения в нарушении другой стороной своих обязательств и утверждалось, что нарушения эти ничем не были мотивированы. Тогда Наполеон прямо сказал, что Пруссия и Австрия будут в предстоящей войне на его стороне.

27 апреля император выехал к армии, а князь Куракин сложил с себя полномочия посла и остался дожидаться выездных паспортов как частное лицо. При этом он поселился на загородной вилле. Там ему дали знать, что выезд из Франции будет для него разрешен не раньше, чем по получении известия, что свободно отпущен из России генерал Лористон.

Из сказанного видно, что Россия заранее знала о готовящейся войне, так что ни о каком вероломстве со стороны Наполеона не может быть и речи. Более того, Россией были заключены мир с Турцией и союз со Швецией.

Отметим, что Бухарестский русско-турецкий договор был подписан в мае 1812 года, и он освободил Дунайскую армию, которую сразу же направили к западной границе государства. Султан же после длительной войны с Россией не принял предложения Наполеона о союзе с Францией, и Турция в войне 1812 года заняла позицию нейтралитета.

Не удалось Наполеону склонить на свою сторону и Швецию, в которой делами заправлял бывший наполеоновский маршал Бернадотт, позднее ставший королем этой страны. 24 марта (5 апреля) 1812 года был подписан русско-шведский договор о нейтралитете Швеции, что дало возможность России передвинуть часть своих войск с северо-западной границы на западную.

А потом, 6 (18) июля 1812 года, состоялось подписание еще двух очень важных договоров: русско-английского и англо-шведского. Эти договоры положили начало союзу трех стран, направленному против наполеоновской Франции. Двумя днями позже, 8 (20) июля 1812 года, был заключен союз с Испанией, по статьям которого обе державы обязывались вести «мужественную войну против императора французского».

Таким образом, договоры России с Турцией, Швецией, Англией и Испанией сорвали планы Наполеона по изоляции России в готовящейся войне.

Немного забегая вперед, скажем, что император Александр узнал о вступлении войск Наполеона на его территорию в Вильно поздно вечером 12 (24) июня. На другой день, 13 (25) июня, он вызвал к себе министра полиции А.Д. Балашова и сказал ему:

– Я намерен тебя послать к императору Наполеону. Я сейчас получил донесение из Петербурга, что нашему министру иностранных дел прислана нота французского посольства, в которой изъяснено, что как наш посол князь Куракин неотступно требовал два раза в один день паспортов ехать из Франции, то сие принимается за разрыв и повелевается равномерно и графу Лористону просить паспортов и ехать из России. Итак, в этом я вижу хотя и весьма слабую, но причину, которую Наполеон берет предлогом для войны, но и та ничтожна, потому что Куракин сделал это сам собой, а от меня не имел повеления.

После этого император Александр прибавил:

– Хотя, между нами сказать, я и не ожидаю от сей посылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы.

В два часа ночи император вручил генерал-адъютанту Балашову письмо для передачи Наполеону и велел на словах прибавить, что«если Наполеон намерен вступить в переговоры, то они сейчас начаться могут, с условием одним, но непреложным, то есть чтобы армии его вышли за границу; в противном же случае государь дает ему слово, докуда хоть один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принять ни одного слова о мире».

А.Д. Балашов выехал в ту же ночь и уже на рассвете прибыл к аванпостам французской армии в местечко Россиены. Французские гусары проводили его сначала к маршалу Мюрату, а потом к Даву, который весьма грубо, невзирая на протест, отнял у русского представителя письмо императора Александра и послал его с ординарцем к Наполеону.

На другой день Балашову было объявлено, чтобы он передвигался вместе с корпусом Даву к Вильно. В результате лишь 17 (29) июня Балашов попал в Вильно, а на другой день к нему пришел обер-гардеробмейстер Наполеона граф Анри де Тюренн, и Балашов был препровожден в императорский кабинет. Удивительно, но это была та самая комната, из которой пять дней тому назад император Александр отправлял его.

Далее, по свидетельству самого Александра Дмитриевича Балашова, Наполеон спросил его, какова дорога на Москву. На это генерал якобы ответил ему, что в свое время Карл XII выбрал путь на Москву через Полтаву.

По этому поводу историк Е.В. Тарле с полной уверенностью пишет:

«Это явная выдумка. Не мог Наполеон ни с того ни с сего задать Балашову совершенно бессмысленный вопрос: «Какова дорога в Москву?» Как будто в его штабе у Бертье давно уже не был подробно разработан весь маршрут! Ясно, что Балашов сочинил этот нелепый вопрос, будто бы заданный Наполеоном, только затем, чтобы поместить – тоже сочиненный на досуге – свой ответ насчет Карла XII и Полтавы».

Далее Наполеон якобы заявил, что ему жаль, что у императора Александра дурные советники, что он не понимает, для чего он уже овладел одной из его прекрасных провинций, не сделав ни одного выстрела и не зная, почему он должен воевать.

На это Балашов якобы ответил, что император Александр хочет мира и что князь Куракин действовал по своей воле, никем на подобное не уполномоченный.

Наполеон на это раздраженно сказал, что он вовсе не собирался воевать с Россией, что война с Россией для него не пустяк, что он сделал большие приготовления и т. д.

Далее Наполеон начал возмущаться по поводу отступления русских. Со слов А.Д. Балашова, он говорил примерно следующее:

– Неужели у вас предполагали, что я пришел посмотреть на Неман, но не перейду через него? И вам не стыдно? Со времени Петра I, с того времени, как Россия – европейская держава, никогда враг не проникал в ваши пределы, а вот я в Вильно. Уж хотя бы из уважения к вашему императору, который два месяца жил здесь со своей главной квартирой, вы должны были бы ее защищать! Чем вы хотите воодушевить ваши армии, или, скорее, каков уже теперь их дух? Я знаю, о чем они думали, идя на Аустерлицкую кампанию: они считали себя непобедимыми. Но теперь они наперед уверены, что они будут побеждены моими войсками…

Балашов пытался возражать, но Наполеон его не слушал:

– Как вы будете воевать без союзников? Теперь, когда вся Европа идет вслед за мной, как вы сможете мне сопротивляться?

За обедом, в присутствии Бертье, Бессьера и Коленкура, Наполеон вновь заговорил об императоре Александре:

– Боже мой, чего он хочет? После того как он был побит при Аустерлице, после того как он был побит под Фридландом, он получил Финляндию, Молдавию, Валахию, Белосток и Тарнополь, и он еще недоволен… Я не сержусь на него за эту войну. Больше одной войной – больше одним триумфом для меня…

По сути, аудиенция ни к чему не привела, и А.Д. Балашов удалился. Вопрос о войне был уже давно решен…

Была ли Россия готова к войне 

Итак, к войне 1812 года Россия готовилась загодя. В том, что она будет, практически никто не сомневался, ведь, как совершенно справедливо отмечает историк Б.С. Абалихин, «русское командование своевременно получало данные о стратегических расчетах Наполеона». Более того, и на этот факт указывает историк В.М. Безотосный, сейчас уже давно ни для кого не секрет, что «в русских штабах задолго до войны знали о дне ее начала».

Безусловно, Россия к войне готовилась, но вот оказалась ли она к ней готова?

Если смотреть на сухие цифры, то вроде бы ответ на этот вопрос должен быть положительным.

Прежде всего резко пошла вверх кривая военных расходов (это, как мы сейчас увидим, в России всегда делать умели).

Из официальных источников следует, что в 1807 году военные расходы составляли 43 млн рублей, в 1808 году – 53 млн рублей, в 1809 году – 64,7 млн рублей, а в 1810 году – 92 млн рублей. Как видим, за три года военные расходы России увеличились более чем в два раза. А вот в 1811 году они составили уже 113,7 млн рублей, причем только на сухопутные войска.

Но, как известно, просто рост военных расходов не влечет за собой качественные изменения и не свидетельствует о повышении боеспособности вооруженных сил. Более того, как это обычно происходит в странах, где политика доминирует над экономикой, в России все закончилось серьезным кризисом, который, между прочим, разразился задолго до начала войны 1812 года. В самом деле, если резко пошла вверх кривая военных расходов, то нечего и спрашивать, откуда взялась инфляция и прочие проявления экономических проблем…

Конечно, кое-кто скажет, что главной причиной кризиса была Континентальная блокада Англии, к которой Россию вынудил присоединиться Наполеон. Но это не так, и государственный канцлер Н.П. Румянцев в докладе императору Александру так прямо и написал:

«Главная причина финансового кризиса отнюдь не в разрыве с Англией, а в невероятных военных расходах».

Очевидно, что гораздо более серьезной, чем Континентальная блокада, проблемой для России стала начатая в 1808 году война со Швецией, ведь война, как известно, всегда и везде провоцирует инфляцию и разрушает денежную систему.

Мы не будем утомлять читателя цифрами, демонстрирующими падение курса ассигнаций по отношению к серебру, рост дефицита государственного бюджета и т. д. Не станем приводить и прочие статистические выкладки. Ограничимся лишь тем, что приведем слова А.П. Никонова, автора книги «Наполеон. Попытка № 2», который называет эту печальную для России динамику «хроникой пикирующего бомбардировщика».

Страшный кризис привел к отставке экономиста и реформатора М.М. Сперанского, бывшего в России государственным секретарем и фактически вторым после императора человеком в государстве.

Более того, этот выдающийся человек был не просто отправлен в отставку. М.М. Сперанского обвинили в подрыве государственных устоев России, назвали изменником и даже французским шпионом.

Все это стало очередным подтверждением вечной истины: реформаторы в России не выживают…

Перед самой войной, в марте 1812 года, император Александр объявил «французскому шпиону» о прекращении его служебных полномочий, и тот был отправлен в ссылку, не успев сделать и малой доли того, что намечалось. Заметим, что устранен был не просто сановник очень высокого ранга; «убрали» человека, про которого граф А.А. Аракчеев, человек обидчивый и не страдавший особо низкой самооценкой, говорил: «Будь у меня хоть треть ума Сперанского, я был бы великим человеком!»

А тем временем по смете 1812 года расходы на армию и флот были увеличены еще на 43 млн рублей по сравнению с бюджетом предыдущего года.

Советский историк П.А. Жилин уточняет:

«Из общей суммы бюджета 1810 года 279 млн рублей на военные цели было израсходовано 147,6 млн. В 1811 году из общей суммы бюджета 337,5 млн рублей на военные расходы пошло 137 млн. Общие расходы на войну 1812 года, по самым скромным подсчетам, составили 155 млн рублей».

Очень быстро шел и количественный рост русской армии. По данным генерала М.И. Богдановича, на конец 1810 года она насчитывала 400 000–420 000 человек с 1552 орудиями. А вот к июню 1812 года численность регулярных войск была доведена до 480 000 человек с 1600 орудиями. Такого в России не наблюдалось никогда!

Под руководством военного министра М.Б. Барклая де Толли начала осуществляться военная реформа. Армия была переведена на более современную корпусную систему организации, были воздвигнуты укрепления в Киеве, Динабурге, Бобруйске и Дриссе, организованы запасные депо внутри империи, предназначенные для усиления действующих армий, и т. д.

Тем не менее времени, как всегда, не хватило.

По этому поводу военный специалист Карл фон Клаузевиц пишет:

«Главная квартира императора была битком набита знатными бездельниками; для того чтобы среди них выдвинуться своими советами и сделаться полезным, надо было бы, по крайней мере, обладать талантом опытного интригана и хорошо владеть французским языком. Полковнику Гнейзенау недоставало ни того, ни другого. Поэтому он был вполне прав, когда оставил мысль устроиться в России. Так как он уже посетил раньше Англию и встретил там благосклонный прием у принца-регента, то он полагал, что будет иметь возможность сделать больше для правого дела, вновь отправившись в Англию.

Так как он скоро убедился в Вильно, что приготовления русских далеко не отвечали грандиозности предстоявшей борьбы, то не без основания у него возникла очень сильная тревога за исход войны. Единственную надежду он возлагал на трудность завершения предприятия, задуманного французами».

Приготовления русских далеко не отвечали грандиозности предстоявшей борьбы…

Крайне неприятная оценка, причем примерно о том же самом говорили и многие другие специалисты. Например, генерал Н.Н. Раевский в самом начале войны писал А.Н. Самойлову:

«Неприятель начал свою переправу у Ковно <…> Вместо того чтоб его атаковать, первая армия тотчас без выстрела отступила за Вильну <…> По первому предложению мы, разбивши поляков, отступили бы к Тормасову, а главная армия тож должна была действовать наступательно. Князь получил в ответ – идти на Минск и оттоль стараться соединиться с первой армией. Едва сделали мы несколько маршей, как вдруг пишет государь, что он будет стоять в Свенцианах, чтоб мы шли на пролом корпуса Даву и с ним соединились. Мы уже начинали сходиться с французами, как вдруг получили от государя, что он отступает <…> Мы хотели идти опять в Минск и направили туда наше шествие, но получили [известие], что все дороги перерезаны неприятелем. Продолжение сего направления лишило бы нас обозов и продовольствия. К величайшему нашему удовольствию, получили мы вскоре, что государь предоставляет князю уже не искать с ним соединения, но действовать по его воле, почему мы следуем к Слуцку и, может, к Бобруйску, где остановимся <…>

Никогда войска не хотели так драться, и, конечно, имея 50 тысяч, мы 80-ти не боимся. Итак, без выстрела мы отдали Польшу. Завтра государь с армией [будет] за Двиной. У нас вчерась первая была стычка. Три полка кавалерийских насунулись Платова. Платов их истребил. Начало прекрасное. Государь пишет, что все силы и сам Бонапарте устремлен на нас. Я сему не верю, и мы не боимся. Если это [действительно] так, то что ж делает первая армия? <…>

Что предполагает государь – мне неизвестно, а любопытен бы я был знать его предположения. У него советник первый Фуль – пруссак, что учил его тактике в Петербурге. Его голос сильней всех. Общее мнение, что есть отрасли Сперанского намерения. Сохрани Бог, а похоже, что есть предатели».

Как видим, страна к войне оказалась не готова, в войсках в первые ее дни царило полное непонимание того, что происходит. Войск было много, но все они стояли на большом расстоянии друг от друга, и никто толком не знал, кто куда должен идти. Русские генералы видели главную причину всего этого в окружении императора Александра, взявшего на себя верховное главнокомандование, несмотря на то что никогда не служил в действующей армии. А его главная квартира «была битком набита знатными бездельниками».

Достаточно назвать такие фамилии, как Армфельд, Вольцоген, Штейн, Паулуччи и т. д. Но, пожалуй, главной проблемой был прусский генерал Карл-Людвиг-Август фон Фуль (или, как иногда неправильно пишут, Пфуль), упомянутый генералом Раевским. Историк Дэвид Чандлер совершенно справедливо называет Фуля «последним по старшинству и по способностям». Но зато он был в большом фаворе у императора Александра и фактически в начале войны играл роль его «серого кардинала».

Служащий Петербургского почтамта И.П. Оденталь с недоумением обращался к московскому почт-директору А.Я. Булгакову:

«Мы здесь ничего не знаем, ничего не понимаем <…> Мне уж представляется, что Бонапарте задал всем действующим лицам нашим большой дозис опиума. Они спят, а вместо них действуют Фули, Вольцогены. Проснутся – и увидят, кому они вверили судьбу нашу. Сюда прибыл еще Штейн. Вот еще детина! Что ж нам прикажут, несчастным, делать? Увы – воздыхать! Есть уже разные слухи о Фуле».

Надо было быть полным безумцем, чтобы взять таких людей себе в военные советники, но император Александр сделал это. В результате под руководством таких «специалистов» в русской армии штабы погрязли в мелочах и волоките, но самым острым был недостаток вооружения – и по количеству, и по качеству. Как отмечает историк Н.А. Троицкий, «неповоротливость казенных ведомств, безалаберность частных заводчиков срывали выполнение военных заказов». Что же касается основной части офицерского состава, то она, по оценке Дэвида Чандлера, «была ленива, малограмотна, не имела нужных навыков и предавалась пьянству и азартным играм».

Относительно генерала фон Фуля следует сказать, что его главным детищем был Дрисский лагерь, который по его инициативе был создан перед самым началом войны в излучине Западной Двины, между местечком Дрисса (ныне это город Верхнедвинск) и деревней Шатрово. В него, согласно плану Фуля, должна была отступить первая русская армия, а вторая в это время должна была действовать во фланг и в тыл Наполеона. Как говорится, гладко было на бумаге…

М.Б. Барклай де Толли, как пишет в своих «Записках» генерал А.П. Ермолов, нашел в этом лагере следующие серьезные недостатки:

«Многие части укреплений не имели достаточной между собою связи, и потому слаба была взаимная их оборона; к некоторым из них доступ неприятелю удобен, сообщение между наших войск затруднительно. Были места близ лагеря, где неприятель мог скрывать свои движения и сосредоточивать силы. Профили укреплений вообще слабы. Три мостовые укрепления чрезмерно стеснены, профили так худо соображены, что с ближайшего возвышения видно в них движение каждого человека».

Короче говоря, это была полная катастрофа, а не укрепленный лагерь, который должен был задержать наступление Наполеона. В результате Барклай был возмущен, а генерал Ермолов написал:

«Все описанные недостатки не изображают еще всех грубых погрешностей, ощутительных для каждого, разумеющего это дело».

Вывод военного историка М.И. Богдановича однозначен:

«Укрепления Дрисского лагеря, стоившие значительных трудов и издержек, не могли служить к предположенной цели – упорной обороне и действиям на сообщения противника. Напротив того – войска, занимавшие укрепленный лагерь, подвергались опасности быть разбитыми либо обложенными предприимчивым противником».

Первый адъютант Барклая полковник А.А. Закревский писал в начале войны генералу М.С. Воронцову:

«Мы бродили быстро и отступали еще быстрее к несчастной Дриссенской позиции, которая, кажется, нас приведет к погибели. По сих пор не могут одуматься, что предпринять; кажется, берут намерение к худому. Проклятого Фуля надо повесить, расстрелять и истиранить яко вредного человека нашему государству».

А вот мнение секретаря императрицы Н.М. Лонгинова, выраженное им в одном из писем к графу С.Р. Воронцову:

«Некто Фуль, который принят из Пруссии в нашу службу генерал-майором, был творцом нашего плана войны. Человек сей имеет большие математические сведения, но есть не иное, как немецкий педант и совершенно имеет вид пошлого дурака. Он самый начертал план Йенской баталии и разрушения Пруссии <…> Многие не без причины почитают его шпионом и изменником. Кто и как его сюда выписал – неизвестно, только он после Тильзита здесь очутился. О плане его и говорить нет нужды…»

Конечно же, М.Б. Барклай де Толли энергично и авторитетно выступил против дрисской затеи «шпиона и изменника». В ответ на это Фуль обиделся и уехал в Санкт-Петербург.

Сильно ли французская армия превосходила русскую по численности 

Итак, Россия, как водится, к войне, о начале которой было известно заранее, подготовиться не успела. Тем не менее было составлено несколько армий.

1-й Западной армией командовал М.Б. Барклай де Толли, а 2-й Западной армией – П.И. Багратион. Кроме того, из резервов «на скорую руку» была образована 3-я Резервная обсервационная армия, которую поручили генералу А.П. Тормасову.

Помимо этого, имелась еще Дунайская армия, воевавшая еще совсем недавно с Турцией (ею в 1812 году командовал адмирал П.В. Чичагов), был Рижский корпус генерала И.Н. Эссена 1-го, отряд в Сербии генерала Н.И. Лидерса, Финляндский корпус генерала Ф.Ф. Штейнгеля, два резервных корпуса генералов Е.И. Меллер-Закомельского и Ф.Ф. Эртеля и некоторые другие части. Но при этом нужно не забывать, что резервные корпуса не успели получить окончательную организацию и, следовательно, могли рассматриваться лишь в качестве источника кадров для трех основных армий.

К началу войны 1812 года Михаил Богданович Барклай де Толли хоть и был военным министром, но командовал лишь 1-й Западной армией, размещенной в Литве. Эта армия, по данным Н.А. Троицкого, насчитывала «120 210 человек и 580 орудий».

Генерал Н.П. Михневич, один из авторов 7-томного сочинения «Отечественная война и русское общество», называет аналогичную цифру – 120 000 человек.

Его коллега подполковник В.П. Федоров приводит следующие цифры: в 1-й Западной армии «находилось в строю 127 тысяч человек при 558 орудиях. Они составляли 150 батальонов, 134 эскадрона и 18 казачьих полков».

2-я Западная армия под командованием князя Багратиона стояла между Неманом и Бугом, а 3-я резервная обсервационная армия генерала А.П. Тормасова была расположена на Волыни с главной квартирой в Луцке.

По данным Н.П. Михневича, в армии князя Багратиона было примерно 45 000 человек, а в армии Тормасова – 46 000 человек.

По данным В.П. Федорова, «в строю 2-й Западной армии под командой генерала Багратиона было 48 000 чел. Разделена она была на 58 батальонов, 52 эскадрона и 9 казачьих полков при 216 орудиях. В 3-й Резервной обсервационной армии Тормасова было в строю 43 000 человек, составлявших 54 батальона, 75 эскадронов и 9 казачьих полков при 168 орудиях».

Кроме того, Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова (55 000 человек) стояла на юге, в Молдавии.

Еще примерно 35 000 человек составляли гарнизоны Риги, Динабурга, Борисова, Бобруйска, Мозыря, Киева и других городов.

Военный историк генерал М.И. Богданович утверждает, что «число русских войск, расположенных на западных границах, простиралось вместе с казаками до 193 тысяч человек, а без казаков было под ружьем регулярных вооруженных сил до 175 тысяч человек».

Н.П. Михневич уверяет, что в марте 1812 года Россия могла выставить против Наполеона около 220 000 войск.

По данным В.П. Федорова, «во всех трех армиях находилось в строю 262 батальона, 261 эскадрон и 36 казачьих полков, составлявших 218 тысяч человек».

Итак, 193 000 человек, 220 000 человек или 218 000 человек при примерно 940–960 орудиях… И это при условии, что, как мы уже говорили, все регулярные сухопутные силы России на тот момент составляли 480 000 человек при 1600 орудиях.

Удивительно, но император Александр и его «советники» умудрились из этого числа выставить против Наполеона менее половины, да и то – разделив их на три части, находившиеся на значительных расстояниях друг от друга.

Для сравнения: Великая армия Наполеона насчитывала, согласно тому же генералу М.И. Богдановичу, 608 000 человек, в том числе она имела 492 000 человек пехоты и 96 000 человек кавалерии.

К началу марта 1812 года были сформированы четыре корпуса.

Наиболее силен был 1-й корпус маршала Даву, стоявший в Гамбурге, его численность достигала 120 000 человек. Это было отличное войско, дисциплинированное и прекрасно обученное. 2-й корпус маршала Удино, располагавшийся в Вестфалии, насчитывал 35 000 человек, а 3-й корпус маршала Нея – 40 000 человек (он стоял на Среднем Рейне). Оба эти корпуса были сформированы преимущественно из новобранцев. Наконец, 4-й корпус (45 000 человек) вице-короля Италии Эжена де Богарне стоял в Северной Италии.

Естественно, самую блестящую часть наполеоновской армии составляла императорская гвардия (46 000 человек), находившаяся под командой маршалов Мортье, Лефевра и Бессьера.

Позднее Наполеоном была сформирована армия вторжения, разделенная уже на 11 корпусов.

1-й корпус (72 000 человек) маршала Даву состоял почти исключительно из французов. 2-й корпус маршала Удино из 37 000 человек имел около 2/3 французов, остальную часть составляли швейцарцы, кроаты и поляки. В 3-м корпусе маршала Нея (39 000 человек) почти половину составляли вюртембержцы, иллирийцы и португальцы. 4-й корпус Эжена де Богарне из 46 000 человек имел больше трети иностранцев: итальянцев, испанцев, далматинцев и кроатов. 5-й корпус князя Понятовского составила польская армия Великого герцогства Варшавского (37 000 человек), 6-й корпус генерала Сен-Сира состоял из баварцев (25 000 человек), 7-й корпус генерала Рейнье – из саксонцев (17 000 человек), 8-й корпус генерала Вандамма (его вскоре сменил Жюно) – из вестфальцев (17 500 человек), 9-й корпус маршала Виктора составляли французы (около трети) и отряды мелких немецких государств (всего 33 500 человек), 10-й корпус маршала Макдональда был образован из прусского вспомогательного отряда и нескольких польских, баварских и вестфальских полков (32 500 человек), 11-й корпус маршала Ожеро составляли в основном французские полки (3/4), а также немцы и итальянцы (всего 60 000 человек).

Наконец, австрийский вспомогательный отряд (34 000 человек), согласно договору с Австрией, составлял еще один отдельный самостоятельный корпус, которым командовал князь Шварценберг.

Кроме кавалерийских отрядов, входивших в состав вышеназванных корпусов, был образован большой кавалерийский резерв в 40 000 человек, и он встал под команду маршала Мюрата. Французы составляли в нем около 2/3 общего состава.

По плану Наполеона 9-й и 11-й корпуса должны были быть оставлены в Пруссии и Польше в качестве резерва. Остальная же масса войск должна была перейти границу и начать наступление.

В момент начала войны общая численность армии вторжения, по данным историка В.А. Бутенко, достигала 368 000 человек пехоты и 80 600 кавалерии. В целом – 449 000 человек при 1146 орудиях.

В течение войны к армии присоединилось еще 123 500 человек пехоты, 17 700 кавалерии и 96 орудий, а также отряд, посланный для осады Риги, в числе 21 500 человек при 130 осадных орудиях.

Таким образом, общая боевая сила Великой армии достигала неслыханных прежде масштабов: 612 000 человек при 1372 орудиях.

При этом за армией шло около 25 000 чиновников, прислуги и прочих нестроевых.

Напомним, что все регулярные сухопутные силы России на тот момент составляли 480 000 человек при 1600 орудиях. Однако из них непосредственно против армии вторжения Наполеона могло быть выставлено лишь примерно 220 000 человек при 940–960 орудиях.

Казалось бы, преимущество Наполеона было огромно.

Но не будем забывать: на момент начала войны у Наполеона было в России «всего» 449 000 человек. Остальные присоединились позже, но ведь и русская армия тоже получала подкрепления. Так что сравнивать надо именно первоначальные цифры, а это получается – 450 тысяч Наполеона против 480 тысяч русских, из которых могло быть реально противопоставлено лишь 210–220 тысяч человек.

По информации Карла фон Клаузевица, реальный расклад сил в начале войны был такой.

Война велась на пяти отдельных театрах военных действий: два слева от дороги, ведущей из Вильно на Москву (левое крыло), два справа (правое крыло) и огромный центр.

На нижнем течении реки Двины маршал Макдональд (30 000 человек) наблюдал за Рижским гарнизоном (10 000 человек), к которому потом подошли из Финляндии еще 12 000 человек под командованием генерала Ф.Ф. Штейнгейля (впрочем, эти войска недолго оставались в Риге и перешли потом к П.Х. Витгенштейну).

По среднему течению Двины (в районе Полоцка) сперва стоял корпус маршала Удино (40 000 человек), а позднее к нему присоединился Сен-Сир (стало 65 000 человек). Они действовали против отдельного корпуса (фактически армии) П.Х. Витгенштейна, выделенного из состава 1-й Западной армии. Силы Витгенштейна сначала составляли около 30 000 человек, позднее – 50 000 человек.

В Южной Литве располагались корпуса генералов Шварценберга и Рейнье (51 000 человек) против армии А.П. Тормасова (более 40 000 человек), к которому позднее присоединилась Дунайская армия П.В. Чичагова (35 000 человек).

Польский генерал Домбровский со своей дивизией и немногочисленной кавалерией (10 000 человек) наблюдал за Бобруйском и генералом Ф.Ф. Эртелем, формировавшим у Мозыря резервный корпус в 12 000 человек.

Наконец, в центре находились главные силы Наполеона, насчитывавшие примерно 375 000 человек, и они шли против двух главных русских армий, имевших в сумме 165 000–170 000 человек.

План Наполеона заключался в том, чтобы 230 000 человек переправились через Неман под Ковно и как можно скорее отбросили 1-ю Западную армию Барклая де Толли.

Примерно 78 000 человек под командованием Жерома Бонапарта должны были переправиться неделю спустя, чтобы двинуться против 2-й Западной армии Багратиона. Задача этих сил состояла в том, чтобы совершенно отрезать Багратиона от Барклая.

Еще 67 000 человек под командованием Эжена де Богарне должны были прикрывать правый фланг главных сил центра и образовать связующее звено с группировкой Жерома Бонапарта.

Корпуса Шварценберга и Макдональда должны были наступать на указанные им оперативные объекты, держась примерно на одной линии с войсками центра.

План был великолепный. К сожалению, не все командиры Наполеона были одинаково достойны той миссии, которая на них была возложена, и не все его войска были реально боеспособными.

Отметим, что лишь примерно 300 000 человек в его Великой армии составляли французы и жители вновь присоединенных к Франции стран. Австрийцев, пруссаков и немцев из государств Рейнского союза было 190 000 человек, поляков и литовцев – 90 000 человек и, наконец, итальянцев, иллирийцев, испанцев и португальцев – еще 32 000 человек. Естественно, боеспособность тех же испанцев и португальцев была близка к нулю, австрийцы, пруссаки и немцы воевать не особенно хотели. Реально боеспособными были лишь поляки и литовцы, которым в начинающейся войне было к чему стремиться.

Получается, что коренные французы составляли меньше половины армии Наполеона, то есть численность непосредственно французской армии была примерно равна численности русской армии. В то же самое время в состав Великой армии входило около 300 000 представителей наций, угнетенных Наполеоном и его ненавидевших, наций, только и ждавших момента, когда можно будет свергнуть французское иго. Понятно, что какие-нибудь баварцы не относились к французам с такой острой ненавистью, но зато вестфальцы, австрийцы или пруссаки явно были далеки от желания искренне желать Наполеону победы. По сути, они только и ждали первых серьезных неудач Наполеона, чтобы покинуть его знамена, и первый пример подобного «предательства» подали прусские части генерала Йорка уже в ходе войны 1812 года.

Г. Суданов


Другие новости и статьи

« Миф о том, что в 1812 году воевали только в России

Миф о начальном этапе войны 1812 г. »

Запись создана: Четверг, 21 Июль 2016 в 12:20 и находится в рубриках Новости.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Контакты/Пресс-релизы