Миф о начальном этапе войны 1812 г.



Миф о начальном этапе войны 1812 г.

Был ли Барклай в начале войны главнокомандующим 

Почему-то принято считать, что главнокомандующим над всеми русскими войсками был М.Б. Барклай де Толли. Подобный вывод делается на основании того, что он занимал пост военного министра. Но на самом деле все обстояло совсем не так.

Когда в самом начале войны, оставив свой министерский кабинет в Санкт-Петербурге, Барклай прибыл в Вильно, он обнаружил там императора Александра, фактически принявшего на себя командование русской армией.

Военный историк Карл фон Клаузевиц констатирует:

«Он никогда не служил в действующей армии, а также не имел командного стажа».

Он же отмечает:

«Можно видеть, как мало император Александр подготовился к принятию действительного верховного командования. По-видимому, он ни разу не продумал этой задачи до полной ясности и ни разу формально ее не высказал. Так как обе армии пока были разъединены, а Барклай в качестве военного министра в известной степени распоряжался и второй армией, то, в сущности, понятие общего командования имелось лишь у Барклая и в его штабе. У него был начальник штаба в лице генерала Мухина, генерал-интендант и т. д. Все эти лица приступили к формальному исполнению обязанностей, связанных с их должностями; генерал Барклай ежедневно отдавал приказания, получал рапорты и донесения и т. д.

У императора же все это происходило крайне нерегулярно. Большинство распоряжений он делал через Барклая, кое-что проходило через руки Волконского, и даже Фулю приходилось несколько раз вмешиваться в дела».

Удивление вызывает фраза Клаузевица о том, что Барклай, будучи военным министром, «в известной степени распоряжался и второй армией», то есть не только своей 1-й Западной армией, но и 2-й Западной армией князя Багратиона.

Биограф Барклая С.Ю. Нечаев пишет:

«Вопрос этот имеет принципиальное значение и нуждается в более подробном рассмотрении. На самом деле каждая русская армия имела своего главнокомандующего, который действовал на основании «Учреждения для управления Большой действующей армией», введенного в конце января 1812 года. В соответствии с этим основополагающим документом каждый главнокомандующий обладал высшей властью в своей армии и в прилегающих к театру военных действий губерниях».

Специально исследовавший этот вопрос А.А. Подмазо также утверждает:

«Единого главнокомандующего к началу войны в русских армиях не было. Почему? Вероятно, причиной было простое стечение обстоятельств и нерешительность царя».

На наш взгляд, дело было не в нерешительности Александра I. У императора имелись на это другие причины: в частности, он сам всегда хотел командовать и просто мечтал лично победить Наполеона.

Историк М.В. Довнар-Запольский отмечает:

«Для Александра война с Наполеоном была актом борьбы его личного самолюбия, независимо от тех политических причин, которые ее вызывали. Несмотря на внешность дружественных отношений, «византийский грек», как характеризовал Наполеон своего Тильзитского друга, никогда не мог перенести испытанного им унижения. Александр никогда ничего не забывал и никогда ничего не прощал, хотя замечательно умел скрывать свои истинные чувства. Мало того, Александр, подобно своему противнику, любил предаваться мечтам о такой деятельности, которая преследовала бы мировые интересы. Неудивительно, что война получила в глазах Александра двоякого рода значение: во-первых, чувство самолюбия побуждало его отомстить своему сопернику, а честолюбивые мечты выводили Александра далеко за пределы России, и благо Европы занимало в них первое место».

В воспоминаниях министра иностранных дел графа К.В. Нессельроде точно переданы его слова, сказанные еще осенью 1811 года:

«В случае войны я намерен предводительствовать армиями».

И он начал активно предводительствовать, направляя свои приказы командующим армиями, а иногда и командующим корпусами и даже отдельными отрядами. Причем делал он последнее, минуя их непосредственных начальников. По крайней мере, так было в первое время войны. Это, прямо скажем, необычное обстоятельство историк Е.В. Анисимов называет «весьма оригинальной формой руководства армией».

Безусловно, это не могло не сказаться на ходе военных действий.

14 (26) апреля 1812 года император Александр прибыл в Вильно, в главную квартиру 1-й Западной армии. Таким образом, в соответствии с § 18 «Учреждения для управления Большой действующей армией» он автоматически вступил в командование 1-й Западной армией.

Но, как ни странно, он стал главнокомандующим только этой армии, так как приказа о принятии императором на себя общего командования не последовало. Как отмечает всегда и во всем дотошный А.А. Подмазо, «не было создано ни отдельного Главного штаба при императоре, ни отдельной Главной императорской квартиры, ни других служб, которые по «Учреждению для управления Большой действующей армией» положено было создать при главнокомандующем. Утверждения же о том, что царь являлся единым главнокомандующим только потому, что он отдавал приказы всем армиям, не состоятельны, так как по своему статуту императора он мог отдавать любому генералу любые приказы вне зависимости от того, являлся ли он при этом единым главнокомандующим или нет. Подобные приказы царь мог отдавать (и отдавал), даже не выезжая из Петербурга. То есть юридически в начале войны царь был только главнокомандующим 1-й Западной армией, хотя фактически он взял на себя функции общего главнокомандующего».

По свидетельствам очевидцев, императорская главная квартира в Вильно представляла собой «блестящее собрание генералов, занятых балами и вообще придворной жизнью». Хорошо известно, что начало военных действий стало полной неожиданностью для императора и его ближайшего окружения.

Вслед за этим последовали первые военные неудачи.

Барклай был в бешенстве, но он ничего не мог поделать, ибо, как пишет М.В. Довнар-Запольский, он «занимал довольно оригинальное положение». И оригинальность эта (если не сказать – нелепость) заключалась в том, что Михаил Богданович был даже в своей армии не командующим, а лишь исполнителем повелений государя. Это создавало ему – профессиональному военному – массу неудобств.

А 7 (19) июля 1812 года император Александр вдруг покинул 1-ю Западную армию.

Почему? Как бы отвечая на этот вопрос, он потом написал своей сестре письмо, в котором с болью говорилось о том, что он вынужден был, в угоду общественному мнению, отказаться от личного участия в войне, что он не может упрекнуть себя в отсутствии личной храбрости и в нежелании быть в действующей армии. Просто, мол, обстоятельства сложились так, что ему пришлось пожертвовать самолюбием и т. д.

После отъезда императора, в соответствии с «Учреждением для управления Большой действующей армией», прежний главнокомандующий М.Б. Барклай де Толли сразу же снова автоматически вступил в командование.

При этом, и этот факт особо подчеркивается А.А. Подмазо, «тезис об оставлении царем армии без назначения командующего верен только в отношении единого главнокомандующего. М.Б. Барклай де Толли, хотя и был военным министром, все же не являлся единым главнокомандующим».

После того как император уехал, Барклай облегченно вздохнул и, как мы уже говорили, сразу же вступил в командование. Но вот чем? Еще раз подчеркнем – только своей 1-й Западной армией.

Подобное положение удивительно в условиях начавшейся войны, но формально командующий 2-й Западной армией князь Багратион не обязан был подчиняться Барклаю. Как совершенно верно отмечает историк В.М. Безотосный, император уехал, «оставив главнокомандующих самих искать выход из создавшегося положения».

Подобное положение странно, ибо каждый из двух главнокомандующих – и Барклай, и князь Багратион – имел право отдельно распоряжаться своими войсками и непосредственно переписываться с императором. Более того, штабы двух армий были переполнены «лишними» людьми, только мешавшими управлению войсками, повсюду царили неразбериха и интриги…

Е. Гречена в своей книге «Война 1812 года в рублях, предательствах, скандалах» иронизирует:

«Наверное, покидая армию, император Александр просто забыл о том, что на войне без единоначалия никак нельзя. А может быть, он этого и не знал? Все-таки не военный был человек. А вот по-настоящему военный человек Наполеон всегда говорил, что один даже плохой главнокомандующий все равно лучше двух хороших. В том, что это именно так, мы очень скоро убедимся».

О том, как войска Наполеона «форсировали» Неман 

Кто только не писал о том, что войска Наполеона 12 (24) июня 1812 года форсировали Неман. Вот лишь несколько примеров подобных утверждений: «около 500 тысяч наполеоновских солдат форсировали реку Неман и вторглись в Россию» (Краткий справочник школьника), «около 600 тысяч наполеоновских солдат, включая воинские контингенты из оккупированных Францией стран, форсировали реку Неман с территории Великого герцогства Варшавского и вторглись в Россию» (Большая историческая энциклопедия) и т. д.

Но при этом в любом словаре можно посмотреть значение термина «форсировать» и убедиться в том, что это есть «переход через реку, теснину, обороняемое противником препятствие». Обороняемое! В данном случае это и есть ключевое слово, означающее, что форсировать Неман – это значит «преодолеть Неман с боем».

Как же все выглядело на самом деле?

На самом деле 11 (23) июня Наполеон прибыл в штаб маршала Даву, находившийся на расстоянии одного лье от Немана и Ковно, и приказал произвести рекогносцировку на берегах реки и во всех окрестностях. Вечером он сам сел на лошадь, чтобы при свете луны подробнее обследовать берег реки и определить точное место переправы.

Император объезжал берег в сопровождении генерала Аксо.

Утром следующего дня ему пришлось накинуть на себя шинель одного из польских солдат, чтобы не привлекать ненужного внимания.

Генерал Арман де Коленкур вспоминает:

«Когда император скакал галопом по полю, из-под ног его лошади выпрыгнул заяц, и она слегка отскочила вбок. Император, который очень плохо ездил верхом, упал наземь, но поднялся с такой быстротой, что был на ногах прежде, чем я подоспел, чтобы его поднять. Он вновь сел на лошадь, не произнеся ни слова. Почва была очень рыхлая, и он лишь слегка ушиб нижнюю часть бедра. Я тогда же подумал, что это – дурное предзнаменование, и я, конечно, был не единственным, так как князь Невшательский [маршал Бертье. – Авт.] тотчас же коснулся моей руки и сказал:

– Мы сделали бы гораздо лучше, если бы не переходили через Неман. Это падение – дурное предзнаменование.

Император, который в первые моменты хранил глубокое молчание и, очевидно, предавался не более веселым мыслям, чем мы, начал затем нарочно шутить по поводу своего падения с князем Невшательским и со мною, но, вопреки его стараниям, можно было заметить его дурное настроение и мрачные мысли. При других обстоятельствах он жаловался бы на лошадь, сделавшую глупый скачок, и на обер-шталмейстера. Но на сей раз он старался выказать хорошее настроение и делал все, что мог, чтобы рассеять те мысли, которые – он чувствовал – могли прийти в голову каждому из нас, так как, вопреки самим себе, люди бывают суеверными при таких решающих обстоятельствах и накануне таких великих событий. Каждый думал об этом падении, и на лицах некоторых чинов штаба можно было прочесть, что римляне, верившие в предзнаменования, не перешли бы через Неман».

Многие потом отмечали, что Наполеон, который всегда был таким оживленным в моменты, когда его войска осуществляли какие-либо крупные операции, был в течение всего дня 11 (23) июня 1812 года очень озабоченным.

Никто точно не знал о том, что делается на другом берегу реки. Иногда там замечали казачьи патрули, но не более того. О позициях русской армии не было никаких сведений.

Примерно в девять часов вечера дивизия генерала Морана спокойно перешла через Неман. За нею последовали другие, так как понтонные парки заранее были стянуты к реке. Операция была выполнена за несколько часов. Генерал Коленкур отмечает, что это произошло «без всяких помех со стороны казаков, которые в небольшом числе находились на другом берегу и стали отвечать на ружейные выстрелы, направленные против них, лишь тогда, когда наши части вступили в первую деревню по ту сторону Немана, находившуюся в некотором расстоянии от реки».

Сам Наполеон переправился через реку утром 12 (24) июня. На следующий день он уже был в Вильно. Лишь в районе этого города французский авангард имел довольно оживленную стычку с русскими. При этом капитан Октав-Анри-Габриель де Сегюр попал в плен.

Его старший брат, генерал Филипп-Поль де Сегюр, дополняет этот рассказ следующими деталями. Прежде всего Наполеон, произведя смотр войскам, приказал, чтобы 12 (24) июня через Неман было перекинуто несколько понтонных мостов. Во-вторых, первыми перебрались через Неман в лодке несколько саперов. По словам Сегюра, «изумленные, они пристали к русскому берегу и высадились на него без всяких препятствий». Все было тихо и спокойно. Однако очень скоро к ним подъехал казачий офицер, командовавший патрулем. Он был один и, по-видимому, не знал, что перед ним находится вся Великая армия Наполеона. Он спросил у саперов в синей форме, кто они такие.

– Французы! – последовал ответ.

– Что вам нужно? – осведомился русский офицер. – И зачем вы пришли в Россию?

Один из саперов резко ответил:

– Воевать с вами! Взять Вильно! Освободить Польшу!

Казачий офицер удалился, а французы зачем-то произвели в него несколько выстрелов…

То были первые французские выстрелы, прозвучавшие в России.

Историк А.К. Дживелегов пишет:

«Три роты пехоты немедленно переправились вслед за саперами, четвертая заняла остров, на возвышенностях левого берега развернулось несколько батарей. Из леса, из-за холмов показались войска. Без шуму подходили они к берегу, без шуму занимали места, дожидаясь очереди. Была торжественная, жуткая тишина. Солдаты словно чувствовали, что они идут на Голгофу. Наполеон почти не покидал своей палатки. В каком-то странном бессилии провел он весь этот день и был вне себя, когда до слуха его донесся звук первых выстрелов.

В 11 часов вечера три моста были готовы, и едва стал светлеть восток, как потянулись живой нескончаемой лентой, неудержимым потоком, стряхнув оцепенение, железные легионы Великой армии, покрытые славой стольких битв, лаврами стольких побед: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами, гусары, кирасиры, карабинеры, гренадеры, вольтижеры, велиты, фланкеры, стрелки, артиллерия, обозы…

Император переправился один из первых. Ступив на неприятельский берег, он долго стоял у мостов, ободряя солдат и слушая восторженные «Vive l’Empereur!». Потом, наэлектризованный, пришпорив коня, поскакал в лес во весь опор и долго мчался вперед, совершенно один, в каком-то опьянении. Наконец опомнился, медленно вернулся к мостам и, присоединившись к одному из гвардейских отрядов, направился в Ковно».

Генерал Сегюр описывает переправу следующим образом:

«В трехстах шагах от реки, на самом возвышенном месте, виднелась палатка императора. Вокруг нее все холмы, все склоны и долины были покрыты людьми и лошадьми. Как только солнце осветило все эти подвижные массы и сверкающее оружие, немедленно был дан сигнал к выступлению. Тотчас же эта масса пришла в движение и, разделившись на три колонны, направилась к трем мостам. Видно было, как эти колонны извивались, спускаясь по небольшой равнине, которая отделяла их от Немана, и, приближаясь к реке, вытягивалась и сокращалась, чтобы перейти через мосты и достигнуть наконец чужой земли, которую они собирались опустошить и вскоре сами должны были усеять своими останками!

Горячность, охватившая их, была так велика, что две дивизии авангарда, оспаривая друг у друга честь первыми вступить на чужой берег, начали драку, и только с трудом удалось успокоить их <…>

Император быстро проехал через равнину и углубился в лес, окаймлявший реку. Он мчался со всей быстротой, на какую только была способна его лошадь, и, казалось, в своей горячности хотел один настигнуть врага. Наполеон проехал больше мили в этом направлении, но не встретил никого. В конце концов ему пришлось все-таки вернуться к мостам <…>

За исключением нескольких отрядов казаков, ни в этот, ни в следующие дни мы не встретили никого».

Вот такое было «форсирование» реки Неман.

О «добровольном» подчинении Багратиона Барклаю де Толли 

Как мы уже говорили, князь П.И. Багратион, командовавший 2-й Западной армией, вовсе не обязан был подчиняться военному министру М.Б. Барклаю де Толли. При этом с самого начала войны Барклай выступал за отступление, то есть за отказ от генерального сражения и за заманивание противника в глубь территории Российской империи. В свою очередь, князь Багратион был сторонником наступательных действий.

Естественно, это порождало проблемы.

Как отмечает Карл фон Клаузевиц, Барклай самым энергичным образом возражал против генерального сражения и «требовал прежде всего соединения обеих армий, в чем он был совершенно прав».

П.И. Багратион же отвергал даже мысль об отступлении.

Специально исследовавший этот вопрос А.А. Подмазо пишет:

«По тогдашней практике, общее командование принимал генерал, имевший над всеми старшинство в чине <…> М.Б. Барклай де Толли и П.И. Багратион были произведены в чин генерала от инфантерии в один день (20.03.1809), только Багратион был расположен в приказе выше и, следовательно, имел старшинство в чине перед Барклаем. Исходя из этого, Багратион должен был принять общее командование. Однако в армиях кроме них находились и другие генералы, имевшие над Барклаем и Багратионом преимущество в чине (например, Л.Л. Беннигсен и А. Вюртембергский, кроме того, в армии был брат царя Константин Павлович)».

Естественно, подобное положение привело к тому, что сразу же начались интриги по поводу общего командования.

А.А. Подмазо пишет:

«П.И. Багратион, несмотря на то что он мог требовать подчинения себе младшего по чину, видимо осознав ситуацию, предоставил общее командование над объединенными армиями М.Б. Барклаю де Толли, как военному министру. Это была лишь добрая воля Багратиона, и он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая. При этом никаких претензий к нему не могло бы быть предъявлено, так как «Учреждение» наделяло обоих главнокомандующих армиями равными правами и никак не регламентировало принцип их взаимной подчиненности».

Так называемая «добрая воля Багратиона» длилась все 42 дня, которые прошли с момента отъезда императора из армии до приезда М.И. Кутузова. Почему «так называемая»? В этом мы и попытаемся разобраться…

* * *

Историк А.Г. Тартаковский пишет:

«Двойственная позиция царя ставила и самого Барклая в положение крайне двусмысленное, создав, если можно так сказать, военно-юридические предпосылки развязывания борьбы против него в верхах армии после отъезда из нее Александра I. С одной стороны, в глазах множества военных и гражданских лиц Барклай представал в роли предводителя всех русских армий на театре военных действий, а с другой – не имея на то от царя официальных полномочий, был предельно скован в своих полководческих усилиях, будучи к тому же обречен проводить непопулярную в армии и обществе стратегическую линию».

Подобная трактовка является ключевой в понимании того, что происходило в первые месяцы войны 1812 года. Начнем с того, что Барклай после отъезда императора предпринял отступление к Дрисскому лагерю, а потом, после признания его полной негодности для обороны, – к Витебску.

В окрестностях Дриссы Барклаем был оставлен только 1-й корпус генерала П.Х. Витгенштейна. При этом граф Витгенштейн получил приказание прикрывать дорогу на Санкт-Петербург.

Таким образом, 2 (14) июля 1-я Западная армия, вынужденно потеряв из своего состава мощный корпус, насчитывавший примерно 25 000 человек и 120 орудий, перешла за Двину. Движение армии было быстрым. Барклай спешил, так как опасался флангового удара Наполеона.

11 (23) июля 1-я Западная армия вступила в Витебск, о чем Барклай тут же сообщил князю Багратиону.

В это время Михаил Богданович написал жене:

«Я нахожусь теперь на скользком пути, на котором многое зависит от счастья».

В Витебске Барклай узнал, что князь Багратион со своей армией находится в Могилеве, то есть в ста с небольшим километрах к югу от Витебска. Обрадованный этим, он подумал, что столь необходимое соединение двух армий – это дело почти свершившееся.

В это время П.И. Багратион, тоже получивший приказ императора идти к Витебску (через Минск), туда не пошел. Дело в том, что маршал Даву успел взять Минск и отрезал 2-й Западной армии путь на северо-восток. С юга же наперерез Багратиону шла группировка Жерома Бонапарта, брата Наполеона, которая должна была замкнуть кольцо окружения в районе Несвижа.

Отметим, что корпус Даву в то время насчитывал 40 000 человек, у Жерома было около 70 000 человек, а у князя Багратиона – не более 49 000 человек.

В те дни Петр Иванович писал генералу А.П. Ермолову:

«Куда ни сунусь, везде неприятель. Что делать? Сзади неприятель, сбоку неприятель… Минск занят… и Пинск занят».

В результате он вынужден был идти на Могилев, но и там, после сражения под Салтановкой, имевшего место 11 (23) июля, он не смог прорваться на соединение с Барклаем, а посему пошел к Смоленску кружным путем через Мстиславль.

Естественно, Михаил Богданович ничего этого не знал.

* * *

О сражении под Салтановкой мы еще расскажем, а пока же отметим, что Барклай, ничего не зная о положении Багратиона, умолял того поторопиться. Он писал:

«Глас Отечества призывает нас к согласию. Оно есть вернейший залог наших побед и полезнейших от них последствий, ибо от единого недостатка в согласии даже славнейшие герои не могли предохранить себя от поражения. Соединимся и сразим врага России! Отечество благословит согласие наше!»

Как пишет биограф Барклая С.Ю. Нечаев, твердый в своем намерении, Михаил Богданович «решил удерживать позиции под Витебском, с минуты на минуту ожидая подхода 2-й Западной армии. Его целью было отвлечь внимание французов от Багратиона, чтобы тому было удобнее сблизиться с 1-й Западной армией, а посему он решился принять сражение при Островно».

Это сражение (а точнее – бой одного из корпусов армии Барклая в 25 километрах к западу от Витебска) имело место 13 (25) июля. При этом командующий армией намеревался дать Наполеону и генеральное сражение, думая, что Багратион вот-вот подойдет к Орше.

Однако утром 15 (27) июля от князя Багратиона прибыл поручик Н.С. Меншиков, который привез сообщение о том, что, к сожалению, князь не может пробиться к Орше, а посему он вынужден был перейти Днепр, дабы взять направление на Смоленск.

Получалось, что армия князя Багратиона пошла не в направлении к 1-й Западной армии, а в направлении от нее! Как написал потом в своих «Записках» генерал А.П. Ермолов, «если бы Наполеон сам направлял наши движения, он, конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших».

Естественно, Барклай был крайне недоволен этим, и между ним и Багратионом «возникли недоразумения». Впрочем, «недоразумения» – это еще мягко сказано. Дело в том, что Петр Иванович был уверен, что именно против него были сосредоточены главные силы Наполеона, а посему он требовал, чтобы Барклай атаковал противника, дабы отвлечь на себя часть сил, действовавших против 2-й Западной армии. В результате Багратион был возмущен действиями Барклая, а Барклай – действиями Багратиона.

Для Барклая же все это могло означать лишь одно – нужно было вновь начинать отступление, ибо без войск Багратиона у его армии не было ни малейшего шанса на успех. Да и вообще – раздельное действие одной из двух русских армий против главных сил Наполеона было бы полной стратегической нелепостью.

Соответственно Барклай 15 (27) июля доложил императору Александру:

«Я принужден против собственной воли сего числа оставить Витебск».

Очевидно, что Барклай теперь должен был идти к Смоленску, чтобы там соединиться с армией Багратиона. Как пишет Карл фон Клаузевиц, Барклай в последнюю минуту изменил свое решение дать генеральное сражение под Витебском, и «в данном случае это явилось истинным счастьем, и мы вправе сказать, что русская армия <…> была спасена».

Наполеон, узнав об отходе русских только утром следующего дня, был взбешен, так как все его планы строились на том, чтобы разбить русские армии по отдельности, не дав им соединиться.

Генерал Арман де Коленкур рассказывает:

«Нельзя представить себе всеобщего разочарования и, в частности, разочарования императора, когда на рассвете стало несомненным, что русская армия скрылась, оставив Витебск. Нельзя было найти ни одного человека, который мог бы указать, по какому направлению ушел неприятель, не проходивший вовсе через город.

В течение нескольких часов пришлось подобно охотникам выслеживать неприятеля по всем направлениям, по которым он мог пойти. Но какое из них было верным? По какому из них пошли его главные силы, его артиллерия? Этого мы не знали».

* * *

20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии уже были в Смоленске и стали там лагерем.

В то же время и князь Багратион тоже двигался к Смоленску с юго-запада. В результате, как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, добиться этого ему не удалось – 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска, и это стало первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.

Казалось бы, Барклай и Багратион наконец-то встретились и теперь все должно было бы пойти для русских по гораздо более удачному сценарию.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский рассказывает:

«При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились <…> Князь Багратион был старше Барклая де Толли в чине, но от Барклая де Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли Его Величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю де Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством».

Первая встреча двух командующих продолжалась недолго, и, как говорят, они расстались довольные друг другом. Например, Барклай после этого написал императору Александру:

«Долгом почитаю доложить, что мои сношения с князем Багратионом самые лучшие».

А князь Багратион написал в тот же адрес так:

«Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении Отечества».

Казалось бы, все наладилось. Но, к сожалению, это только казалось…

* * *

На самом деле все разговоры о совместных дружных действиях и единоначалии в соединенной армии – это была явная попытка выдать желаемое за действительное.

Прекрасно осведомленный о реальном положении дел начальник штаба Барклая генерал А.П. Ермолов потом в своих «Записках» рассказывал:

«Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться».

Поясним. По возрасту Багратион был моложе Барклая, а генералами от инфантерии они стали в один день, однако боевой опыт князя был значительно больше. К тому же генерал-майором Багратион стал в феврале 1799 года, а генерал-лейтенантом – в 1805 году, после сражения при Шенграбене. Для сравнения: Барклай был пожалован в генерал-майоры в марте 1799 года, зато вот генерал-лейтенантом он стал лишь в апреле 1807 года, после сражения при Прейсиш-Эйлау. На этой-то разнице и строились доводы Петра Ивановича. Более того, он справедливо считал себя учеником А.В. Суворова, вместе с которым он возвратился из Итальянского похода, как пишет А.П. Ермолов, «в сиянии славы, в блеске почестей».

После соединения двух армий под Смоленском оба они были командующими армиями, оба имели одинаковые воинские звания. При этом Барклай, как мы знаем, был еще и военным министром России. И в первое время князь Багратион, несмотря на их полную непохожесть, заявил, что готов служить дальше под начальством Барклая.

Карл фон Клаузевиц по этому поводу так и пишет:

«Когда Барклай прибыл в Смоленск, Багратион заявил, что весьма охотно будет служить под его начальством».

Охотно будет служить под его начальством? На самом деле, как подчеркивает А.Г. Тартаковский, «подчинение это было чисто символическим и эфемерным, что обнаружилось буквально через несколько дней».

Да и Карл фон Клаузевиц оговаривается, что единение двух генералов «было недолговечным, потому что скоро выявилось различие во взглядах, и на этой почве возникли недоразумения».

* * *

И если бы дело было только в различиях во взглядах. На самом деле Барклай и Багратион были людьми совершенно разными.

Вот, например, что писал о них в своих «Записках» тогдашний губернатор Москвы граф Ф.В. Ростопчин:

«Источник <…> ссор заключался в том, что князь Багратион был старше Барклая в чине, но последний опирался на свое звание военного министра и тотчас же, после соединения его армии с армией князя Багратиона, взял над ней начальство. Так как оба они очень дорожили мнением Москвы, то часто писали мне письма, полные жалоб друг на друга. Но Барклай, будучи более благоразумным, сохранял и более достоинства; между тем как князь Багратион говорил глупости о своем товарище и хотел выставить его то человеком бездарным, то изменником. Барклай был человек благородный, но осмотрительный и методичный: он сделал карьеру благодаря своим личным достоинствам, всегда служил отлично, был покрыт ранами. Забота его состояла лишь в том, чтобы сохранить армию, вести свое отступление в полном порядке. Храбрости он был испытанной и часто изумлял своим хладнокровием (в опасности). Багратион же, одаренный многими качествами, присущими хорошему генералу, был слишком необразован для того, чтобы иметь главное начальство над армией <…> Он все хотел сражаться, потому что Барклай избегал сражения, и если бы он командовал армией, то подверг бы ее опасности, а может быть, и погубил».

А вот мнение об этом секретаря императрицы Н.М. Лонгинова, выраженное в одном из писем к графу С.Р. Воронцову:

«Барклай, исполнитель <…> немец в душе, привлекший ненависть всех русских генералов, у коих он был недавно в команде, соединяющий гордость с грубостью, положил за правило никого не видеть и не допускать <…> Солдаты главнокомандующего не видели и не знали, кроме [как] в деле против неприятеля, где он всегда оказывал много храбрости и присутствия духа. Но все, что касалось до распоряжений прежде и после дела при беспрерывном отступлении после успехов, казалось непонятным, а о движениях неприятеля не иначе узнавали, как когда оные были уже произведены в действо, тогда как наши казались ему известными. До Смоленска винить Барклая нельзя (он исполнял предписанный план) <…>

Князь Багратион, хотя и неуч, но опытный воин и всеми любим в армии, повиновался, но весьма неохотно Барклаю, который его моложе, хотя и министр. Впрочем, он долг свой исполнил и соединился с ним, несмотря на все препятствия и трудности. После Смоленска он писал государю, что он готов повиноваться даже и Барклаю, но что сей командовать не способен и все солдаты ропщут <…>

В Дриссе узнали, что неприятель устремился на Смоленск, в военном совете положено туда [же] идти. Государь потерял голову и узнал, что война не есть его ремесло, но все не переставал во все входить и всему мешать. Граф Аракчеев уговорил его ехать в Багратионову армию с собою. Лишь коляски тронулись с места, он велел ехать в Смоленск, а не в Витебск и объявил ему, что ему должно ехать в Смоленск и Москву учредить новые силы, а что в армии присутствие его не только вредно, но даже опасно. Говорят, что Аракчеев взялся быть исполнителем общего желания всех генералов <…> Ненависть в войске до того возросла, что, если бы государь не уехал, неизвестно, чем все сие кончилось бы».

Как видим, ситуация сложилась пренеприятнейшая.

Дипломатичный генерал Н.П. Михневич, один из авторов 7-томного сочинения «Отечественная война и русское общество», излагает ее так:

«Соединением 1-й и 2-й Западных армий под Смоленском положение наше делалось, по-видимому, лучше, чем оно было в начале войны; оставалось только одно неудобство – разделение власти между обоими главнокомандующими; хотя Багратион и принял решение подчиниться Барклаю де Толли, но в трудные минуты это должно было сказаться невыгодным образом».

Неудобство – это слишком мягко сказано.

* * *

В своих «Воспоминаниях» русский офицер-артиллерист А.С. Норов пишет:

«Соединясь под Смоленском с армиею Барклая, Багратион с ним искренно примирился, когда оба главнокомандующие выяснили друг другу причины своих действий и разномыслий. Характер князя Багратиона был слишком откровенный, а потому, объезжая вместе с Барклаем ряды его армии, которую тот ему представил, он бы не стал несколько раз протягивать ему руку в виду всего войска, чему я был самовидцем».

Да, князь Багратион на людях протягивал руку Барклаю, но на самом деле он тут же начал показывать свое полное несогласие с решениями Барклая. Более того, он стал писать налево и направо письма, в которых Барклай обвинялся во всех существующих и несуществующих бедах русской армии.

Как пишет биограф Багратиона Е.В. Анисимов, князь «имел серьезный недостаток как полководец и человек – в какой-то момент он оказывался не в состоянии взвешенно и хладнокровно проанализировать ситуацию, в которой оказывались другие, и торопился с осуждением: он не хотел и допустить, что в своем поведении Барклай руководствуется иными мотивами, кроме трусости, бездарности, нерешительности или измены».

На самом деле отступление уже давно всем надоело, и это не подлежит сомнению. Вот, например, слова офицера русской артиллерии Н.Е. Митраевского:

«Носились слухи, что неприятельская армия так многочисленна, что нам нет возможности не только разбить ее, но даже остановить. Грустны были для нас такие известия. Мы ясно видели, что уже не ретируемся, как следует, но отступаем или, лучше сказать, бежим перед неприятелем и сами не знаем куда».

Но дело было не только в том, что русские армии «бежали перед неприятелем», в то время как солдаты и офицеры рвались в бой. Рваться в бой, будучи уверенным в победе, – это одно. Но и уверенности такой не наблюдалось. Напротив, повсюду царила растерянность, если не сказать еще более жестко.

Граф Ф.В. Ростопчин в те дни писал:

«Неприятель уже занял Минск, Могилев и Витебск. Страх распространился по Москве».

А вот мнение русского офицера Ф.Н. Глинки:

«Отступление армий наших продолжалось далее и далее. Все пространство между Вязьмой и Гжатском отдано неприятелю, который час от часу становился дерзостнее и наступал сильнее. Все окрестное дворянство, оставляя поместья свои, удалялось большею частью в замосковные губернии <…> Ужас предшествовал неприятелю; опустошение сопровождало его <…> С горьким, неизъяснимым чувством прискорбия солдаты наши видели землю русскую, объятую пламенем; видели храмы божии разрушаемые, иконы и алтари обесчещенные и веру отцов своих поруганную. С горестью видели они себя принужденными уступать хищному неприятелю села, города и целые области. Они разделили скорбь, повсюду распространявшуюся; они видели и слезы сограждан своих <…> Обе армии одушевлены, преисполнены были единым желанием – желанием стать твердою ногою на одном месте и, выдержав решительный бой, умереть или спасти Отечество. Есть случаи, в которых люди охотно жертвуют своею жизнью! Жертва эта тем важнее и благороднее, чем более клонится к пользе и спасению сограждан. Так и во время отступления армии каждый воин желал лучше умереть, нежели заслужить укорительное нарекание потомства».

Благородная жертва… Лучше умереть… Но такие рассуждения были простительны для обычного солдата или офицера. Барклай же, несший на себе груз ответственности за главную русскую армию, облеченный особым доверием императора и как военный министр знавший о состоянии и расположении резервов, позволить себе подобного не мог. И представить себе невозможно, как же тяжело приходилось ему в те драматические для России дни…

* * *

А тем временем П.И. Багратион написал императору:

«Дерзаю надеяться на беспредельное милосердие твое, что безуспешность в делах наших не будет причтена в вину мне, из уважения на положение мое, не представляющее вовсе ни средств, ни возможностей действовать мне инако, как согласуя по всем распоряжениям военного министра, который со стороны своей уклоняется вовсе следовать в чем-либо моим мнениям и предложениям».

Таким образом, «вулканический» князь сразу же расставил все точки над «i»: он отказывался признавать свою ответственность за происходившее, виня во всем Барклая.

При этом самого Михаила Богдановича он заверял:

«Я на все согласен, что угодно Вашему Высокопревосходительству делать для лучшего устройства наших сил и для отражения неприятеля, и теперь при сем повторяю вам, что мое желание сходственно вашим намерениям».

Прямо скажем – не совсем порядочно так поступать…

Но, как говорится, и это еще не все. Наблюдая за продолжавшейся не первый день напряженностью в отношениях двух командующих армиями, некоторые русские генералы (прежде всего Л.Л. Беннигсен, М.И. Платов, Д.С. Дохтуров и др.) начали делать все, чтобы подтолкнуть князя Багратиона к еще более решительным действиям, направленным против ненавистного многим Барклая де Толли.

Таким образом, можно говорить о том, что в армии сложился некий «генеральский заговор». Присутствие императора еще как-то его сдерживало, но потом недовольные генералы стали практически открыто говорить о том, чтобы силой лишить Барклая командования.

Столкновения среди генералитета – в то время это было обычное дело.

Историк В.И. Безотосный по этому поводу пишет:

«Редко какая кампания обходилась без личных стычек и мелочных обид на коллег среди военачальников. Ничего удивительного в этом не было – в любые времена и во всех странах генеральская среда всегда отличалась повышенной профессиональной конкуренцией и столкновением честолюбий. Борьба в недрах генералитета в 1812 году велась в нескольких плоскостях и в разных направлениях. Она затрагивала многие аспекты, а в зависимости от ситуации и актуальности возникающих проблем видоизменялась и принимала самые разные формы. На клубок профессиональных, возрастных, социальных и национальных противоречий накладывал заметный отпечаток груз личных претензий и неудовольствий генералов друг другом. Обычные служебные столкновения в военной среде в мирное время в стрессовый период боевых действий чрезмерно накалялись и искали выход, что и приводило к формированию группировок недовольных генералов».

Но одно дело – служебные столкновения и недовольство (куда же без этого), и совсем другое дело – обвинение в измене. И вот тут-то горячий по натуре князь Багратион «развернулся» во всю мощь. Как ни странно, этот далеко не самый русский по национальности человек во всем видел исключительно злой умысел иностранцев, и больше всего его раздражали «немцы». По его мнению, в 1812 году вся главная квартира была «немцами наполнена так, что русскому жить невозможно, да и толку никакого нет».

Удивительно, но князь Багратион искренне считал себя русским, а Барклая – немцем. И это тем более удивительно, что Михаил Богданович немцем не был по определению (его дед, выходец из старинного шотландского рода, стал российским подданным аж в 1710 году).

Конечно, нелепо сейчас рассуждать на тему, кто был более русским – Барклай или Багратион. Это глупо и неконструктивно. Но дело тут даже не в этом; просто ничто не дает права одному заслуженному генералу столь откровенно грубо отзываться о другом заслуженном генерале.

К сожалению, подобные рассуждения были чужды князю Багратиону, который, кстати, и говорил по-русски с сильным акцентом, и писал с массой грамматических ошибок.

А однажды в приступе гнева он написал графу Ф.В. Ростопчину:

«Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству, но генерал – не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества… Я, право, с ума схожу от досады».

Естественно, подобные слова рано или поздно дошли до Михаила Богдановича. Не могли не дойти. В результате между двумя генералами имела место весьма бурная сцена.

– Ты – немец! – кричал князь Багратион. – Тебе все русское нипочем!

– А ты – дурак, – отвечал ему Барклай де Толли, – и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским.

А генерал Ермолов в это время стоял у дверей и никого не пропускал, уверяя, что командующие очень заняты важным совещанием.

* * *

К сожалению, слово «немец» оказалось ключевым в судьбе М.Б. Барклая де Толли.

Вот что пишет по этому поводу генерал-майор, философ и декабрист М.А. Фонвизин:

«При всех достоинствах Барклая де Толли, человека с самым благородным, независимым характером, геройски храброго, благодушного и в высшей степени честного и бескорыстного, армия его не любила за то только, что он – немец!»

Это просто бред какой-то… Не любили за то, что он немец… Можно подумать, что герой битвы при Эйлау Л.Л. Беннигсен и«спаситель Петрова града» П.Х. Витгенштейн были 100-процентные русские… Или министр иностранных дел К.В. Нессельроде, адмирал И.Ф. Крузенштерн, комедиограф Д.И. Фонвизин и декабрист В.К. Кюхельбекер? Или та же София-Августа-Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбургская, более известная как Екатерина Великая? Или, в конце концов, все прочие правители дома Романовых?

Публицист и издатель Н.И. Греч с сожалением пишет:

«У нас господствует нелепое пристрастие к иностранным шарлатанам, актерам, поварам и т. п., но иностранец с умом, талантами и заслугами редко оценяется по достоинству: наши критики выставляют странные и смешные стороны пришельцев, а хорошее и достойное хвалы оставляют в тени».

У него же читаем:

«Чем лифляндец Барклай менее русский, нежели грузинец Багратион? Скажете: этот православный, но дело идет на войне не о происхождении Святого Духа! Всякому свое по делам и заслугам <…> Дело против Наполеона было не русское, а общеевропейское, общее, человеческое, следственно, все благородные люди становились в нем земляками и братьями. Итальянцы и немцы, французы (эмигранты) и голландцы, португальцы и англичане, испанцы и шведы – все становились под одно знамя».

Впрочем, даже автор этих весьма разумных строк практически в том же абзаце добавляет:

«Разумеется, если русский и иностранец равного достоинства, я всегда предпочту русского».

Равного достоинства… Но как, простите, сравнивать достоинства тех же Барклая и Багратиона? На каких весах их взвешивать? Да и нужно ли это делать?

К сожалению, в 1812 году, во время затянувшегося отступления русских армий, никто такими вопросами не задавался…

М.А. Фонвизин поэтому рассуждает так:

«В то время, когда против России шла большая половина Европы под знаменами Наполеона, очень естественно, что предубеждение против всего нерусского, чужестранного сильно овладело умами не только народа и солдат, но и самих начальников. Притом Барклай де Толли с холодной и скромной наружностью был изранен, был с перебитыми в сражении рукою и ногою, что придавало его особе и движениям какую-то неловкость и принужденность; не довольно чисто говорил он и по-русски, и большая часть свиты его состояла из немцев: все это было, разумеется, достаточно в то время, чтобы не только возбудить нелюбовь армии к достойному полководцу, но даже внушить обидное подозрение насчет чистоты его намерений. Не оценили ни его прежних заслуг, ни настоящего искусного отступления, в котором он сберег армию и показал столько присутствия духа и мудрой предусмотрительности».

Не просто к сожалению – к несчастью, Михаил Богданович почти не имел в русской армии приверженцев.

Британский генерал Роберт Вильсон, состоявший в 1812 году наблюдателем при штабе русской армии, отмечал, что генералы«находились в открытом несогласии» с Барклаем из-за того, что тот «допустил врага захватить столько провинций и не принял каких-либо серьезных мер для обороны на линии Днепра».

По его словам, «Барклай уже не пользовался никаким доверием», а «недовольство было всеобщим».

Если же брать отдельно генералов, то все лучшие из них были или против Барклая, или совершенно к нему равнодушны. Многие, например А.П. Ермолов и Н.Н. Раевский, ему просто завидовали. По словам все того же М.А. Фонвизина, генералы Ермолов и Раевский«по высоким качествам, отличным способностям и характеру не могли удовлетвориться второстепенными ролями».

Тем не менее, несмотря ни на что, Барклай продолжал исполнять свой план, который заключался в том, чтобы искусным отступлением завлечь Наполеона с его огромной армией в самое сердце России и там, получив подкрепления, организовать ему погибель.

К сожалению, армия не понимала действия Михаила Богдановича, и даже не пыталась понимать.

А.С. Пушкин в стихотворении 1835 года «Полководец» написал о Барклае:

О, вождь несчастливый! Суров был жребий твой:
Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчанье шел один ты с мыслию великой,
И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя,
Своими криками преследуя тебя,
Народ, таинственно спасаемый тобою,
Ругался над твоей священной сединою.
И тот, чей острый ум тебя и постигал,
В угоду им тебя лукаво порицал…

Историк С.П. Мельгунов констатирует:

«Игру вели на фамилии, на «естественном предубеждении» к иностранцу во время войны с Наполеоном. Любопытную и характерную подробность сообщает в своих воспоминаниях Жиркевичон лично слышал, как великий князь Константин Павлович, подъехав к его бригаде, в присутствии многих смолян утешал и поднимал дух войска такими словами: «Что делать, друзья! Мы не виноваты… Не русская кровь течет в том, кто нами командует… А мы и болеем, но должны слушать его. У меня не менее вашего сердце надрывается»…

Какой действительно трагизм! <…> Человек, беззаветно служивший родине и, быть может, спасший ее «искусным отступлением, в котором сберег армию», вождь, как никто заботившийся о нуждах солдат, не только не был любим армией, но постоянно заподозревался в самых низких действиях. И кто же виноват в этой вопиющей неблагодарности? Дикость черни, на которую указывает Пушкин, или те, кто сознательно или бессознательно внушал ей нелюбовь к спасавшему народ вождю?»

* * *

А пока же князь Багратион, только что писавший, что на все согласен, что угодно Барклаю делать, и что его желание «сходственно» его намерениям, все продолжал и продолжал разжигать страсти, обзывая Барклая «чухонцем» и настаивая на своем старшинстве. В связи с этим еще раз напомним, что оба они были произведены в генералы от инфантерии в один день и одним приказом – 20 марта 1809 года.

Сейчас это выглядит смешным, но фамилия Багратион просто по алфавиту стояла в приказе выше фамилии Барклай де Толли. Бред какой-то! Но этого было достаточно для того, чтобы князь повсеместно заявлял, что он «старее министра» по службе, а посему именно он должен командовать.

* * *

Немного забегая вперед, скажем, что так продолжалось вплоть до самого назначения главнокомандующим М.И. Кутузова.

Вот, например, отрывок из письма Багратиона графу А.А. Аракчееву:

«Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть <…> И все от досады и грусти с ума сходят…

Ох, грустно, больно, никогда мы так обижены и огорчены не были, как теперь… Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем».

В данном контексте небезынтересно будет мнение писателя и историка С.Н. Глинки, который писал так:

«На челе Барклая де Толли не увяла ни одна ветка лавров его. Он отступал, но уловка умышленного отступления – уловка вековая. Скифы – Дария, а парфяне римлян разили отступлениями. Не изобрели тактики отступлений ни Моро, ни Веллингтон <…> Не изобрел этой тактики и Барклай на равнинах России <…>

Снова повторяю: не завлечение Наполеона затрудняло Барклая де Толли, но война нравственная, война мнения, обрушившаяся на него в недрах Отечества. Генерал Тормасов говорил: «Я не взял бы на себя войны отступательной» <…>

Перетолкование газетных известий о военных действиях вредит полководцам. Но если это вредно в войну обыкновенную, то в войну исполинскую, в войну нашествия, разгул молвы, судящей по слуху, а не по уму, свирепствует еще сильнее. Напуганное, встревоженное воображение все переиначивало. Надобно было отступать, чтобы уступлением пространства земли обессиливать нашествие. Молва вопияла: «Долго ли будут отступать и уступать Россию!» <…>

Нашествию нужно было валовое сражение <…> Но России отдачей земли нужно было сберегать жизнь полков своих. Итак, Барклаю де Толли предстояли две важные обязанности: вводить, заводить нашествие вдаль России и отражать вопли молвы. Терпение его стяжало венец».

В самом деле, стоять на своем Барклаю становилось все труднее и труднее. Давили на него со всех сторон, и давление это с каждым днем становилось все более и более сильным.

Тем не менее в письме императору Михаил Богданович заявил о том, что он будет и дальше уклоняться от сражения, «чтобы предупредить случайности какого-либо слишком поспешного предприятия».

Безусловно, подобная позиция вызывала в армии крайнюю степень неудовольствия. Больше всех усердствовал, конечно же, князь Багратион: он не скрывал своего негодования и не жалел обидных упреков. В результате уже никто не верил словам Михаила Богдановича, а отдельные остряки начали за глаза звать вместо «Барклай де Толли» – «Болтай да и только».

Князь Багратион писал в те дни графу Ф.В. Ростопчину:

«Продолжаются прежние нерешительность и безуспешность <…> Далее же что будет, вовсе не знаю, не могу даже поручиться и за то, что не приведет [Барклай. – Авт.] неприятеля до Москвы. Скажу в утешение, армия наша в довольно хорошем состоянии, и воины русские, горя истинной любовью к своему отечеству, готовы всякий час к отмщению неприятеля за его дерзость, и я ручаюсь, что они не посрамят себя».

При этом князь был абсолютно уверен, что выражает мнение всей армии. Всей – не всей, но известно, например, что в районе Дорогобужа, когда Барклай проезжал вдоль идущих по дороге полков, он вдруг услышал, как какой-то солдат крикнул:

– Смотрите, вот едет изменщик!

Участвовали ли сыновья генерала Раевского в бою под Салтановкой 

Упомянутый бой у деревни Салтановка, что в 12 километрах от Могилева, где 7-й пехотный корпус Н.Н. Раевского в течение десяти часов сражался с пятью дивизиями корпуса маршала Даву, занимает особое место в истории войны 1812 года.

Бой этот, как уже было сказано, происходил 11 (23) июля, и в самый решающий его момент сам генерал был ранен картечью в грудь. А дальше якобы произошло то, что в книге полковника П.А. Жилина «Гибель наполеоновской армии в России» описывается следующим образом:

«Генерал Раевский <…> встал во главе основных сил корпуса и повел пехоту в атаку. Вместе с ним шли его сыновья. Старший сын нес знамя Смоленского полка, младший шел с отцом. Подвиг Раевского вдохновил солдат и офицеров; в штыковых атаках противник был отброшен».

Эта история про генерала Раевского и его сыновей (17-летнего Александра и 11-летнего Николая) потом кочевала из одной книги в другую. А художник Н.С. Самокиш к юбилею войны даже нарисовал замечательную картину «Подвиг солдат Раевского под Салтановкой». На ней изображен Н.Н. Раевский в орденах и в шляпе с плюмажем, ведущий за собой своих чудо-богатырей, а непосредственно за ним бегут в атаку два юноши-офицера. Это сыновья генерала Раевского…

Картина полна экспрессии и настолько часто воспроизводится в различных книгах и каталогах, что уже давно стала восприниматься как некое подобие фотографии, иллюстрирующей события под Салтановкой. Но, к сожалению, это не фотография, а всего лишь плод фантазии художника.

На самом же деле уже давно доказано, что ничего подобного не было. Да и сам Раевский-старший позднее говорил, что сыновья были с ним в тот день, но в атаку не ходили. Вот его доподлинные слова, написанные в 1817 году в ответ на вопрос поэта К.Н. Батюшкова, своего бывшего адъютанта:

«Правда, я был впереди. Солдаты пятились, я ободрял их. Со мною были адъютанты и ординарцы. По левую сторону всех перебило и переранило, на мне остановилась картечь. Но детей моих не было в ту минуту. Младший сын собирал ягоды в лесу (он был тогда сущий ребенок), и шальная пуля ему прострелила панталоны; вот и все тут, весь анекдот сочинен <…> Граверы, журналисты, нувеллисты воспользовались удобным случаем, и я пожалован римлянином».

Эта пропагандистская «утка» была сочинена в Санкт-Петербурге. Да, Н.Н. Раевский-старший повернул отступающих солдат и повел их за собой, но все остальное оказалось лишь красивой легендой. Хотя это с какой стороны посмотреть: например, некоторые современные авторы уверены, что «вести в бой 11-летнего мальчика – это чистой воды преступление. За такое кощунство генерала наказали бы и тогда, и сейчас».

Кстати сказать, участник тех событий генерал И.Ф. Паскевич, командовавший дивизией в 7-м корпусе Раевского, в своих «Походных записках» описывает подвиг Николая Николаевича так:

«В это время я слышал в правой стороне сильный огонь. Это был генерал Раевский, атаковавший с фронта позицию неприятеля. Леса, окружавшие деревню Салтановку, не позволяли подойти к ней иначе как по большой дороге, вдоль которой была неприятельская батарея. В конце дороги был еще заваленный мост. Смоленский полк 12-й дивизии двинулся вперед с удивительною твердостью, но не мог овладеть мостом. Генерал Раевский и Васильчиков, спешившись, шли впереди колонн, но выгоды местоположения уничтожали все усилия мужества наших солдат. Они не могли ворваться в деревню и на дороге выдерживали весь огонь неприятельской батареи».

Как видим, генерал Н.Н. Раевский геройски шел впереди своих солдат… Но ни слова о его сыновьях…

Впрочем, и бог с ними. А главное тут заключается в том, что, несмотря ни на что, именно после Салтановки Николай Николаевич Раевский по праву стал одним из самых известных героев войны 1812 года.

Кто принял решение наступать на Рудню 

В конечном итоге, как мы уже говорили, две русские армии все же соединились в районе Смоленска: 20 июля (1 августа) туда прибыла 1-я Западная армия М.Б. Барклая де Толли, а 22 июля (3 августа) подошла 2-я Западная армия П.И. Багратиона.

Поспешность отступления расстроила русские войска, но 1-я армия все еще насчитывала в своих рядах около 80 000 человек, а 2-я – около 40 000 человек.

После этого объединенная русская армия вдруг начала наступление в направлении Рудни, и этот маневр чуть не закончился для нее катастрофой.

Как пишет Карл фон Клаузевиц, Барклай «двинул всю армию к Рудне, в районе которой рассчитывали встретить центр неприятельской армии».

Каких только оценок не встретишь в различных книгах о войне 1812 года! Здесь и утверждения, что «Барклай считал необходимым атаковать Рудню», и рассуждения о том, что «Барклай приказал на следуюший день начать наступление к Рудне», и т. д.

А. Мартыненко в своей книге «Тайная миссия Кутузова» возмущается действиями Барклая под Смоленском:

«Армию требовалось увести отсюда куда-нибудь подальше. И сделать это побыстрее. И Барклай делал все возможное для этого. Но как столь трудное мероприятие исполнить?

Есть лишь единственный метод – имитация наступления – в надежде «нечаянно» пропустить сквозь вслепую куда-то выступающие войсковые колонны основные силы неприятеля».

Этот автор в своих рассуждениях доходит даже до такого:

«Наполеон собирался уже без всякого сопротивления овладеть оставленным без защиты Смоленском, услужливо предоставленным Барклаем для его овладения».

Даже такой авторитетный историк, как Н.А. Троицкий, отметил, что «руднинские маневры Барклая не нашли понимания ни у современников, ни у историков».

В самом деле, как отмечает генерал И.Ф. Паскевич, «все эти движения сперва к Рудне, потом к Поречью и опять к Рудне едва не были причиною погибели наших армий, открыв неприятелю наш левый фланг и большую дорогу в Смоленск».

Но вот кто на самом деле принял это странное решение?

На самом деле 25 июля (6 августа) 1812 года состоялся Военный совет, на котором присутствовали Барклай де Толли, князь Багратион, начальники их штабов и еще несколько высших офицеров.

Упомянутый генерал И.Ф. Паскевич, командовавший тогда бригадой в 7-м пехотном корпусе генерала Н.Н. Раевского, рассказывает об этом Военном совете следующее:

«Полковник Толь первый подал мнение, чтобы, пользуясь разделением французских корпусов, расположенных от Витебска до Могилева, атаковать центр их временных квартир, сделав движение большей частью сил наших к местечку Рудне. Хотя сначала намеревались было ожидать неприятеля под Смоленском и действовать сообразно сего движения, но как между тем получено было известие, что против нашего правого фланга неприятель выдвинул корпус вице-короля Итальянского с кавалерией, то и решились, по мнению полковника Толя, идти атаковать его, полагая, что и вся армия Наполеона там находится».

Военный историк Д.П. Бутурлин также утверждает, что именно полковник Толь предложил «немедленно атаковать <…> обратив главную громаду российских сил к местечку Рудне. Он представил, что, действуя с быстротою, должно надеяться легко разорвать неприятельскую линию».

По словам Д.П. Бутурлина, «мнение сие принято было всеми единодушно».

А вот это – неправда. Это князь Багратион всегда, не обращая внимания ни на что, выступал исключительно за наступление.

Историк В.М. Безотосный по этому поводу дает очень четкое определение:

«Победила точка зрения Багратиона, поддержанная большинством голосов».

Что же касается Барклая, то он был против этого.

Генерал М.И. Богданович в связи с этим уточняет:

«Последствия показали, что мы не имели тогда верных сведений ни о числе наполеоновых войск, ни о расположении их, и потому весьма трудно судить, какую степень вероятности успеха представлял план, предложенный Толем. Осторожный, хладнокровный Барклай, хотя и считал неприятеля слабейшим и более растянутым, нежели как было в действительности, однако же оставался убежденным, что тогда еще не настало время к решительному противодействию войскам Наполеона».

Итак, Барклай де Толли был против наступления на Рудню. Но при этом, как пишет М.И. Богданович, ему «было известно общее жаркое желание войск и начальников их – помериться с неприятелем и положить предел успехам его», и к тому же «сам государь изъявлял ему надежду свою, что соединение наших армий будет началом решительного оборота военных действий».

Биограф Барклая С.Ю. Нечаев отмечает:

«Как видим, Барклай находился под очень сильным давлением, в том числе и самого императора Александра, а мнение последнего всегда и во всем было решающим, и ослушаться его было практически невозможно».

Император Александр написал тогда Михаилу Богдановичу:

«Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных движениях».

С.Ю. Нечаев уверен – «это был приказ наступать, и никак иначе понимать эти слова императора невозможно».

Генерал М.И. Богданович констатирует:

«Таким образом, Барклай находился в самом затруднительном положении: с одной стороны – собственное убеждение в невозможности противостоять сильнейшему противнику побуждало его уклоняться от решительной с ним встречи; с другой – все окружавшие его, вся армия; вся Россия и, в челе ее, сам государь, требовали, чтобы наши армии заслонили от врага родную землю. Оставаясь в бездействии у Смоленска, невозможно было остановить дальнейшее нашествие французов.

Таковы были обстоятельства, заставившие Барклая де Толли, при объяснении с Толем, изъявить, против собственного убеждения, готовность свою предпринять наступление, но не иначе, как обеспечивая сообщение войск со Смоленском и не подвергаясь опасности быть атакованным с обеих сторон. Для этого, по мнению Барклая, следовало, оставив 2-ю армию у Смоленска для прикрытия московской дороги, двинуть 1-ю против левого крыла неприятельской армии, овладеть пространством между Суражем и Велижем и занять его отрядом генерала Винцингероде. Когда же 1-я армия таким образом утвердится на фланге неприятеля, тогда войска обеих армий должны были направиться к Рудне и действовать сосредоточенными силами».

22 июля (3 августа) Барклай доложил императору Александру:

«Я намерен идти вперед и атаковать ближайший из неприятельских корпусов, как мне кажется, корпус Нея, у Рудни. Впрочем, по-видимому, неприятель готовится обойти меня с правого фланга корпусом, расположенным у Поречья».

На Военном совете 25 июля (6 августа) полковник Вольцоген предложил укрепить по возможности Смоленск и ждать в нем французов. Это предложение явно не согласовывалось с общим мнением о том, что у Смоленска не было выгодной оборонительной позиции.

Генерал М.И. Богданович подчеркивает:

«За исключением Вольцогена, всегдашнего поборника отступления, и самого Барклая де Толли, все члены совета желали решительных наступательных действий, и потому положено было идти соединенными силами на центр неприятельского расположения, к Рудне».

Вышеизложенные обстоятельства дают право историку А.Г. Тартаковскому утверждать, что «в результате горячих дебатов»Барклаю де Толли «был навязан тот способ действий, который в глубине души он не одобрял».

А вот биограф князя Багратиона Е.В. Анисимов четко указывает на то, что «идея движения на Рудню принадлежала Багратиону».

Это следует из письма князя к Ф.В. Ростопчину:

«К великому стыду короля Вестфальского, маршала Даву и Понятовского, как они ни хитрили и ни преграждали всюду путь мне, я пришел и проходил мимо их носу так, что их бил. Теперь, по известиям, неприятель имеет все свои силы от Орши к Витебску, где и главная квартира Наполеона. Я просил министра и дал мнение мое на бумаге идти обеими армиями тотчас по дороге Рудни прямо в середину неприятеля, не дать ему никакого соединения и бить по частям. Насилу на сие его склонил».

А еще Е.В. Анисимов отмечает, что Барклай де Толли в тот момент «явно нервничал».

Еще бы тут не нервничать, когда все делается совсем не так, как следовало бы…

В.И.Левенштерн, бывший в 1812 году адъютантом Михаила Богдановича, потом рассказывал:

«Я никогда не замечал у Барклая такого внутреннего волнения, как тогда; он боролся с самим собою: он сознавал возможные выгоды предприятия, но чувствовал и сопряженные с ним опасности».

Как видим, все это явно противоречит утверждению А. Мартыненко о том, что Смоленск был «услужливо предоставлен Барклаем для его овладения вражеской армией».

Противоречит это и словам академика Е.В. Тарле о том, что Барклай «решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ».

С.Ю. Нечаев возмущается:

«Полная ерунда! На самом деле не сам решил и не сам двинул. Скорее, Барклай, вопреки собственному убеждению, вынужден был согласиться с мнением военного совета».

Согласился, но с одним условием: не отходить от Смоленска более чем на три перехода – на случай, если Наполеон попытается отрезать русские войска от Смоленска. Это очень важный момент, и мы к нему еще вернемся…

А тем временем князь Багратион, раздраженный всем, что делает Барклай, писал графу Ф.В. Ростопчину:

«Между нами сказать, я никакой власти не имею над министром [Барклаем де Толли. – Авт.], хотя и старше я его. Государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать обеими армиями, и по сей самой причине он, яко министр <…> Бог его ведает, что он из нас хочет сделать: миллион перемен в минуту, и мы, назад и вбок шатавшись, кроме мозолей на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели».

В своей горячности этот человек пошел и еще дальше, пытаясь обвинять в военных неудачах самого императора:

«От государя ни слова не имеем, нас совсем бросил. Барклай говорит, что государь ему запретил давать решительные сражения, и все убегает. По-моему, видно государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем. Я же думаю, русский и природный царь должен наступательный быть, а не оборонительный».

Наверное, потомок грузинского царя Вахтанга VI лучше понимал, что должен делать царь русский…

* * *

Как бы то ни было, 26 июля (7 августа) 1812 года русские армии выступили из Смоленска. На этот момент, как мы уже говорили, общая численность всего войска возросла до 120 000 человек.

Войска двинулись к Рудне, в районе которой планировалось встретить центр неприятельской армии. При этом расчет делался на то, что по дороге на Рудню есть удобные позиции, заняв которые можно было бы дать Наполеону генеральное сражение.

В это время армия Наполеона была сильно разбросана по территории. Понятно, что сделано это было умышленно – для облегчения ее довольствия. Сам Наполеон с гвардией и одной дивизией 1-го корпуса находился в Витебске, две другие дивизии 1-го корпуса – в Половичах. Эжен де Богарне стоял на левом фланге в Сураже, маршал Ней с 3-м корпусом – в Лиозне, маршал Мюрат с тремя кавалерийскими корпусами – в Рудне, генерал Жюно с его вестфальцами – в Орше, маршал Даву с остальной частью своего корпуса – на Днепре, у Расасны, польский корпус Понятовского – в Могилеве.

Таким образом, при наступлении наших армий к Рудне можно было разбить прежде всего три кавалерийских корпуса Мюрата, а потом находившийся в 20 километрах от него корпус Нея.

Некоторые историки, в частности генерал Н.П. Михневич, даже отмечают, что направление, избранное для наступления русской армии, «было очень выгодным».

Но в ночь с 26 на 27 июля (с 7 на 8 августа) 1812 года Барклай вдруг получил известие о сосредоточении войск противника у Поречья.

На самом деле это означало следующее: все передовые посты французов отступили, кроме отряда, стоявшего в Поречье. Из этого Барклай заключил, что основные силы Наполеона должны были находиться между Поречьем и Витебском, а посему, опасаясь быть обойденным с фланга и отрезанным от Смоленска, он решил остановить движение войск к Рудне.

Карл фон Клаузевиц поясняет:

«При таких условиях удар по воздуху в направлении Рудни являлся чрезвычайно опасным предприятием, так как он мог привести к потере пути отступления. Хотя это известие не было достоверным и представляло, скорее, плод различных соображений и догадок, и хотя такое сосредоточение французской армии было явно неправдоподобно <…> однако невозможно было уговорить Барклая предпочесть неизвестное известному и помешать ему самому пойти с первой армией по дороге на Поречье, задержав на дороге в Рудню вторую армию».

Короче говоря, Барклай приостановил наступление. Естественно, князь Багратион был чрезвычайно недоволен этим. Но осторожность Барклая нам вполне понятна: Наполеон мог занять оставленный Смоленск и отрезать русские войска от Москвы.

С.Ю. Нечаев пишет:

«Абсолютно достоверных сведений о положении войск Наполеона у него не было, а посему слишком рисковать он не счел нужным. Позиция князя Багратиона была несколько иной: сам он вряд ли знал о противнике больше, чем Барклай де Толли, но зато был совершенно уверен, что действовать нужно иначе. Но вот как? Как и всегда, обладавший вулканическим темпераментом князь Багратион предпочитал довериться своей интуиции».

При этом в отношении Барклая князь Багратион заявил следующее:

«Невозможно делать лучше и полезнее для неприятеля, как он <…> Истинно, я сам не знаю, что мне делать с ним и о чем он думает?»

В связи с этим С.Ю. Нечаев удивляется:

«Право же, складывается впечатление, что все, что думал и делал Михаил Богданович, вызывало в тот момент у князя Петра Ивановича изжогу».

Как видим, противостояние Барклая и князя Багратиона под Смоленском лишь усилилось. В результате после соединения с 1-й Западной армией последний уже открыто стал обвинять Михаила Богдановича в неспособности руководить войсками.

Позднее Барклай так написал про свои отношения с князем Багратионом:

«Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия».

И конечно же, дело тут было не в «великолепно спланированной масонами операции по передаче их руководителю [то есть Наполеону. – Авт.] ключа от Москвы» [то есть Смоленска. – Авт.], о которой с маниакальным упорством пишет А. Мартыненко. Проблема заключалась в том, и это отмечает серьезный британский военный историк Дэвид Чандлер, что «личные разногласия Барклая и Багратиона дошли до такой степени, что это уже мешало согласованию действий их армий».

* * *

Тем временем русские войска на четыре дня вообще остановились и простояли на месте, непонятно чего ожидая. В результате Багратион, как утверждает его биограф Е.В. Анисимов, «вышел из повиновения Барклаю».

А может быть, именно это и стало причиной «странного» стояния русских на пути к Рудне?

Но вот Наполеон в это время не дремал: 2 (14) августа его войска перешли через Днепр в районе Расасны и двинулись на Смоленск. Это наконец побудило русских тоже пойти назад к Смоленску.

То, что происходило в районе Рудни, британский генерал Роберт Вильсон, находившийся в 1812 году наблюдателем при русской ставке, называет «бесплодными маршами и контрмаршами, продолжавшимися в течение восьми дней».

Эти странные маневры в треугольнике Смоленск – Рудня – Поречье пагубно отразились на моральном состоянии войск и привели к активизации генеральской оппозиции по отношению к Барклаю де Толли. При этом о том, что инициатором всего этого был князь Багратион, почему-то никто и не вспомнил. А ведь, по сути, русским войскам в данном случае просто повезло, ибо эти маневры едва не стали причиной их гибели, открыв Наполеону практически прямую дорогу на Смоленск с юго-запада.

* * *

Считается, что Наполеон, лично руководя войсками и переведя их на другой берег Днепра у Расасны, совершил самое искусное движение из всех, сделанных им в течение всей войны 1812 года.

Он перевел через Днепр почти 175 000 человек, пошел параллельно реке и легко мог без боя взять оставленный русскими Смоленск, отрезав обеим их армиям дорогу на Москву. Как пишет историк С.Ю. Нечаев, «сделай он это, положение русских стало бы поистине катастрофическим. И фактически это была бы труднопоправимая ошибка <…> князя Багратиона <…> и того самого военного совета, мнение которого под давлением императора <…> вынужден был принять Барклай де Толли».

Задержал Наполеона бой под Красным, который имел место 2 (14) августа и в котором генерал Д.П. Неверовский со своей недавно сформированной дивизией, насчитывавшей всего 6000 человек[5], выдержал атаки огромных сил французов.

* * *

Дело в том, что уже за Днепром авангард маршала Мюрата и корпус маршала Нея в районе полудня вдруг наткнулись на отряд Д.П. Неверовского, вышедший из Красного и расположившийся в полном боевом порядке. Естественно, Мюрат бросился в атаку, но русские быстро построились в каре и стали штыками пробивать себе путь для отступления.

Историк Н.П. Михневич описывает этот бой так:

«Мюрат с 15-тысячной конницей и дивизией пехоты повел атаку на нашу главную позицию. Драгуны на левом нашем фланге были опрокинуты, и противник успел захватить пять наших орудий; казаки на правом фланге тоже были сбиты. Неверовский остался с одной пехотой! К нему присоединился и батальон, занимавший Красный. Между тем противник, видя слабость нашего отряда, напрягал усилия, чтобы его уничтожить: пехота готовилась атаковать с фронта, конница охватила оба фланга.

Неверовский, решив отступить по Смоленской дороге, приказал батальонам построить каре и, объезжая их, говорил: «Ребята, помните же, чему вас учили; поступайте так, и никакая кавалерия не победит вас: не торопитесь в пальбе, стреляйте метко во фронт неприятеля, третья шеренга передавай ружья не суетясь, и никто не смей начинать без моей команды!»

Между тем неприятель ураганом несся в атаку на безмолвное каре Неверовского. Загремела «тревога», и дружный батальонный огонь послал тысячи метких пуль навстречу атакующим; вскоре масса всадников и лошадей, убитых и раненых, покрыла поле перед батальонами; доскакавшие до каре храбрецы гибли на штыках егерей. Атака отхлынула, Неверовский дал сигнал «отбой» и, снова объезжая войска, благодарил их и поздравлял с победой. Громкое «ура!» и «рады стараться» раздавались ему в ответ.

Отбив нападение, наши батальоны двинулись к Смоленску по большаку, вдоль канав, обсаженных деревьями. Неприятель ежеминутно производил атаки; каре останавливались и доблестно встречали врага смертоносным огнем и штыками. Пройдя таким образом верст пять, наши, без различия полков, тесно сплетясь, смешались в одну колонну, отступая, отстреливаясь и отражая атаки».

Так продолжалось почти весь день, и лишь с наступлением темноты атаки французов прекратились. После этого остатки отряда генерала Неверовского быстро двинулись к Смоленску и, преодолев за ночь 40 километров, к утру стояли на позиции в 6 километрах от Смоленска.

Сам Наполеон осудил действия своих маршалов в этом бою, сказав:

– Я ожидал всей дивизии русских, а не семи отбитых у них орудий.

Итак, Неверовский отступал, как лев. Он потерял больше половины состава своего отряда, но все же сумел на время задержать наступление главных сил Наполеона и не позволил тому с ходу взять Смоленск.

Этот бой по праву следовало бы назвать одним из самых героических эпизодов войны 1812 года. Подвиг генерала Неверовского и его людей практически не имеет аналогов в военной истории. Но, говоря об этом, хотелось бы отметить, что именно М.Б. Барклай де Толли очень мудро приказал генералу Неверовскому на всякий случай передислоцировать свою дивизию на южный берег Днепра для охраны подступов к Смоленску и наблюдения за французскими войсками.

Не подлежит никакому сомнению тот факт, что если бы не героическое сопротивление отряда Д.П. Неверовского, то французские войска вполне могли бы достичь Смоленска уже к вечеру 2 (14) августа. Что стало бы тогда с отрезанными от своих тылов русскими армиями, можно лишь предполагать…

Историк Е.В. Тарле пишет:

«Армия бесполезно «дергалась» то в Рудню, то из Рудни».

Оставив за скобками вопрос о том, кто был истинным инициатором этого «дерганья», отметим, что и тут Барклай оказался на высоте.

Как отмечает генерал М.И. Богданович, «предпринимая против собственной воли движение к Рудне, он искал всякого благовидного случая приостановить его и обратиться к прежнему способу действий, которого необходимость впоследствии оказалась на самом опыте».

А вот мнение профессора Е.Н. Щепкина, одного из авторов 7-томного издания «Отечественная война и русское общество»:

«Меры предосторожности, принятые Барклаем, а именно – выделение отряда Неверовского к Красному и решение не удаляться от Смоленска далее трех переходов, спасли город от неожиданного захвата и превратили задуманный Наполеоном блестящий удар в азартную игру на авось полководца, избалованного выигрышами на ошибках противников».

А что же инициировавший движение к Рудне князь Багратион? Он не стал утомлять себя каким-то анализом ситуации, а просто взял и открыто обвинил Барклая де Толли в измене.

Почему Наполеон не окружил русских под Смоленском 

3 (15) августа наполеоновские войска уже были под самым Смоленском. Предполагая, что город покинут русскими, Наполеон с уверенностью рассчитывал занять его на следующий день без боя.

На самом деле в городе еще оставался 7-й корпус генерала Н.Н. Раевского. Дело в том, что он тоже должен был выступить в направлении к Рудне, но из-за задержки одной из дивизий он двинулся только в восемь вечера и успел, к счастью, пройти всего 15 километров.

В результате он успел вернуться раньше подхода основных сил Наполеона.

Когда стало известно о бое под Красным, Н.Н.Раевский занял предместья Смоленска. По данным историка В.М.Безотосного, для обороны города генерал «имел под рукой 4 (16) августа примерно 15 тысяч человек».

Естественно, при таком соотношении сил Наполеон легко мог взять город. Но он не сделал этого, так как не сам Смоленск был его целью. Ему необходимо было победоносное генеральное сражение.

Русские войска, отошедшие от Смоленска на северо-запад, теперь спешили вернуться обратно.

Князь Багратион писал генералу Раевскому:

«Друг мой, я не иду, а бегу. Желал бы иметь крылья, чтобы соединиться с тобой. Держись, Бог тебе помощник!»

4 (16) августа наполеоновские войска ограничились лишь несколькими попытками атак на укрепления Смоленска. С восьми утра сюда стала подходить кавалерия Мюрата, потом – корпус маршала Нея, а вскоре после полудня прибыл и сам Наполеон. Войска маршала Даву появились только после четырех часов дня. Однако дело ограничилось лишь одной канонадой, а слабые попытки овладеть Королевским бастионом были легко отбиты.

К вечеру к генералу Раевскому, потерявшему в тот день свыше 1000 человек, подошли подкрепления.

Русский офицер Ф.Н. Глинка свидетельствует:

«Дивизия Неверовского принесла сегодня французов на плечах; а храбрый генерал Раевский встретил их с горстью войск и не впустил в город».

Как мы уже говорили, общее количество русских войск после соединения двух армий составило примерно 120 000 человек. Им противостояла 175-тысячная наполеоновская армия. Но это – теоретически. На практике же непосредственно оборону Смоленска взял на себя М.Б. Барклай де Толли, а князь Багратион очень скоро отошел по Московской дороге.

Фактически сражение за Смоленск, как пишет М. Голденков, «превратилось в арьергардный бой с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон».

Почему? Да потому, что позиция для генерального сражения в районе Смоленска была, по мнению Барклая, невыгодной для русской стороны.

Понимали это немногие.

Например, русский офицер Л.А. Симанский писал родным из-под Смоленска:

«Все войско горит нетерпением сразиться с неприятелем, наказать его за дерзости, деланные им. Во всех больших и малых с ним делах наши побеждают, и он чувствует большие потери. Его пленных – множество, полками отдаются сами, ибо дерутся поневоле».

Видно, что человек тешил себя иллюзиями, «накручивал» сам себя и других. И подобных мнений было множество. Даже такой опытный генерал, как М.С. Воронцов, писал не менее опытному А.А. Закревскому уже в ходе боев:

«Надо держаться в Смоленске до последнего, мы все рады умереть здесь. Неприятель может пропасть, истребляя лучшую свою пехоту. Он от упрямства часто рисковал, но никогда столько, как сегодня, ибо уйти ему будет трудно. Мы все здесь готовы вас подкрепить. Ради бога, чтоб армии не расходились и составляли бы одну, как теперь. Я бы желал и еще ближе быть. Бога ради, или атаковать его, или держаться в городе».

«Вулканический» князь Багратион тоже был уверен, что «должно отстаивать Смоленск до последней крайности».

Но гореть нетерпением и драться до последнего – это не аргументы для настоящего полководца, ответственного за судьбу армии. В связи с этим огромный интерес представляет следующее мнение Карла фон Клаузевица:

«Из-за постоянно возникавших проектов наступления было упущено время для подготовки хорошей позиции, на которой можно было бы принять оборонительное сражение; теперь, когда русские вновь были вынуждены к обороне, никто не отдавал себе ясного отчета, где и как следует расположиться. По существу, отступление немедленно должно было бы продолжаться, но Барклай бледнел от одной мысли о том, что скажут русские, если он, несмотря на соединение с Багратионом, покинет без боя район Смоленска, этого священного для русских города».

В самом деле, положение Барклая было не из завидных. Мало того, что его фактически вынудили предпринять нелепый наступательный маневр в сторону Рудни, мало того, что из-за этого не успели подготовить хорошую позицию у Смоленска, так его еще и толкали на сражение под Смоленском, в котором сам полководец не видел большого смысла.

Лишь немногие соглашались с тем, что Смоленск совершенно негоден для сражения. Например, британский генерал Роберт Вильсон писал о Смоленске так:

«Трудно представить себе более непригодную для обороны крепость».

К сожалению, подобные объективные оценки буквально тонули в море призывов сражаться под Смоленском «до последней крайности».

Ф.Н. Глинка в своих «Письмах русского офицера» рассказывает:

«Я видел ужаснейшую картину – я был свидетелем гибели Смоленска. Погубление Лиссабона не могло быть ужаснее. 4-го числа неприятель устремился к Смоленску и встречен, под стенами его, горстью неустрашимых россиян. 5-го числа, с ранней зари до позднего вечера, 12 часов продолжалось сражение перед стенами, на стенах и за стенами Смоленска. Русские не уступали ни на шаг места; дрались, как львы. Французы, или, лучше сказать, поляки, в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра. Наконец, утомленный противоборствием наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью. Злодеи тотчас исполнили приказ изверга. Тучи бомб, гранат и чиненных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем – и все, что может гореть, – запылало!..»

После того как город загорелся, несмотря на все призывы «держаться в Смоленске до последнего», Барклай принял решение: армия князя Багратиона должна была отступать по Московской дороге к Соловьевой переправе, а армия Барклая должна была удерживать Смоленск для прикрытия отступления Багратиона, после чего она тоже должна была отойти на Московскую дорогу.

Для обороны Смоленска был назначен 6-й корпус Д.С. Дохтурова, усиленный войсками Неверовского, Коновницына, а затем и другими подкреплениями. В целом на это было выделено до 30 000 человек.

* * *

На следующее утро, 5 (17) августа, все наполеоновские войска стояли в ружье, но Наполеон до полудня затягивал начало решительного штурма, все еще надеясь на вылазку русских и генеральное сражение «в чистом поле».

Поняв, что этого не последует, Наполеон вынужден был отдать приказ о штурме Смоленска.

Детали сражения под Смоленском уже много раз описывались в различных исторических книгах, и нам нет необходимости делать это. Ограничимся тем, что скажем, что лишь к восьми часам вечера Наполеон велел прекратить атаки. При этом он не пожелал ввести в дело Молодую гвардию и другие части армии, остававшиеся в резерве.

Специалисты считают, что гибель на месте сразу стольких солдат, сколько потребовалось бы для взятия города штурмом во что бы то ни стало, еще не входила в его планы. Наполеон и так потерял не менее 8000–10 000 человек (по некоторым оценкам, около 14 000 человек). Более того, сделано это было без особой нужды, потому что легче было бы перейти Днепр выше Смоленска и наступлением оттуда принудить русских очистить город.

Русские потери доходили до 10 000–11 000 убитых и раненых. К полуночи Барклай де Толли приказал начать отступление из города.

Тщетно все главные защитники Смоленска уговаривали его продолжать оборону города, а П.И. Багратион, Л.Л. Беннигсен и Великий князь Константин (брат императора) требовали даже перехода в наступление.

Как отмечает С.Ю. Нечаев, «решение Барклая об отступлении было как нельзя более своевременным, ибо в результате ожесточенного артиллерийского обстрела (французы установили против города около ста орудий) бревенчатые предместья Смоленска оказались в огне, и оборонять их стало практически невозможно».

А вот генерал М.И. Богданович уверен, что Барклай, «принимая на себя оборону Смоленска, уже имел в виду дальнейшее отступление».

Догадывались об этом не только генералы. Например, простой офицер-артиллерист А.С. Норов писал:

«Коснувшись Смоленска, мы остановимся покуда на этом предмете. Из всех обстоятельств видно, что план действия Барклая был им уже обдуман и решен и что те же причины, по которым он отменил наступление к Рудне, заставили его не отстаивать Смоленска. Барклай, не считая еще армию Наполеона достаточно ослабленною, руководствовался правилом: не делать того, чего желает противник, то есть до поры до времени не вступать в генеральное сражение, которого так добивался Наполеон».

* * *

Утром 6 (18) августа, в то самое время, когда армия Барклая де Толли, очистив Смоленск, расположилась к северу от Санкт-Петербургского предместья, армия Багратиона уже шла по Московской дороге в направлении Соловьевой переправы.

При этом, по мнению историка войны 1812 года Н.А. Полевого, Барклай «полагал, что по дороге от Смоленска найдется выгодная позиция, где можно остановиться и дать битву; надлежало только обеспечить отступление».

Примерно о том же самом свидетельствует и участник войны князь Н.Б. Голицын:

«Не входило в план <…> Барклая де Толли дать генерального сражения, но ему необходимо было удержать на несколько времени Смоленск за собою, для того чтобы армия могла совершить свое дальнейшее отступление».

По сути, Барклай, рискуя собственной репутацией, спас армию и в очередной раз обманул Наполеона надеждой на генеральное сражение, а генерал Дохтуров успел очистить Смоленск и уничтожить за собой мосты.

Смоленск пылал… Вместе с войсками покидали город и его жители.

Естественно, князь Багратион «рвал и метал». Не скрывая своего возмущения, он написал А.А. Аракчееву следующее, полное праведного гнева и явно предназначенное для передачи императору Александру:

«Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец, и писал, но ничто его не согласило. Я клянусь всей моей честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с пятнадцатью тысячами более тридцати пяти часов и бил их; но он не хотел остаться и четырнадцать часов. Это стыдно, и пятно армии нашей, а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, – неправда; может быть, около четырех тысяч, не более, но и того нет. Хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну».

Хотя бы и десять… Потрясающий цинизм, который ничем не может быть оправдан…

Биограф Багратиона Е.В. Анисимов отмечает, что, кипя от досады, князь «вольно или невольно искажал действительность и представлял своим влиятельным адресатам ситуацию, прямо скажем, в превратном виде».

Тем временем войска Мишеля Нея проникли в опустевший город. После этого маршал отрядил свою головную дивизию на правый берег Днепра, чтобы скорее овладеть Петербургским предместьем.

По словам генерала Роберта Вильсона, «вошедшие в город французы нашли там только горящие руины».

Генерал Арман де Коленкур рассказывает, что Наполеон, показывая на горящий город, сказал ему:

– Это извержение Везувия! Не правда ли – красивое зрелище?

– Ужасное, сир, – ответил генерал.

– Ба! – возразил император. – Вспомните, господа, изречение одного из римских императоров: труп врага всегда хорошо пахнет.

Генерал де Коленкур пишет:

«Это рассуждение ошеломило всех. Что касается меня, то я тотчас же вспомнил соображения князя Невшательского [маршала Бертье. – Авт.]. Его слова и слова императора еще долго звучали в моих ушах. Я посмотрел на него. Мы переглянулись, как люди, понимающие друг друга без слов».

* * *

И только теперь Наполеон велел наконец 8-му корпусу генерала Жюно переправиться через Днепр выше города, у деревни Прудищево.

Этот маневр грозил русским войскам, еще остававшимся у Смоленска, полным окружением.

Понимая это, Барклай де Толли, довольствуясь кровопролитным уроком, данным противнику в Смоленске, приказал своим войскам перейти с Петербургской на Московскую дорогу, потом выйти к деревне Лубино, чтобы потом двинуться к Соловьевой переправе, что в 40 километрах на востоке от Смоленска, и восстановить контакт с ушедшим далеко вперед князем Багратионом.

Итак, на вестфальский корпус генерала Жюно была возложена важная задача: он должен был скрытно навести мост через Днепр у деревни Прудищево, обойти Смоленск с юго-востока, выйти на Московскую дорогу и отрезать русские войска, которые могли еще находиться между Смоленском и деревней Лубино.

Принято считать, что Жюно представился отличный шанс окружить русских и отличиться в глазах Наполеона.

– Барклай сошел с ума, – говорил император. – Его арьергард будет взят нами, если только Жюно ударит на него.

Наведение мостов у Прудищева не стало, однако, неожиданностью для русских, так как об этом вовремя донес один вестфальский дезертир. При этом кавалерия маршала Мюрата не нападала на русский арьергард, да и корпус маршала Даву также простоял весь день в бездействии. Все якобы ждали переправы Жюно. Жюно же, перейдя через Днепр, остановился в нерешительности у деревни Тебеньково и не двигался вперед.

Это одна версия бездействия французов. Есть и другая, высказанная генералом М.И. Богдановичем:

«Неприятель не мог знать в точности, в каком положении тогда находилась наша армия, и поэтому оставался в бездействии».

Экспрессивный Мюрат неоднократно посылал гонцов к Жюно, торопил его, однако все его слова остались тщетны: Жюно не трогался с места, утверждая, что в двухстах шагах перед его фронтом находится топкое болото. Ему предложили обойти болото и напасть на русских с тыла, но Жюно отвечал, что для такой операции его корпус слишком малочислен.

Конечно, на войне приказ есть приказ, и его нужно выполнять. С другой стороны, наличие топкого болота на пути Жюно – бесспорно. В связи с этим у генерала было лишь два выхода: первый – разрушить боевое построение, нарубить веток, заняться постилкой фашин, а затем по одному след в след попытаться перейти болото; второй – попытаться обойти болото. Любое из этих решений в своем осуществлении требовало массу времени и было чрезвычайно опасным.

События этого дня генерал М.И. Богданович описывает следующим образом:

«Ничто не мешало войскам Жюно выйти на Московскую дорогу, что, без всякого сомнения, не только заставило бы нас отказаться от обороны позиции за Строганью, но и поставило бы наш отряд в весьма опасное положение. Но Жюно, по уверению некоторых писателей, уже страдавший припадками сумасшествия, вместо того чтобы решительно занять большую дорогу, скрыл свои войска в Тебеньковском лесу и не пошел далее».

* * *

А в это время в районе Лубина (у Валутиной горы) корпус маршала Нея атаковал арьергард Барклая де Толли, прикрывавший отход русской армии от Смоленска. Именно здесь генерал П.А. Тучков 3-й был ранен и попал в плен.

По расчетам Наполеона, корпус генерала Жюно должен был выйти к Лубину раньше Барклая де Толли, но задуманного окружения не произошло.

Позднее, осмотрев поле боя у Лубина, император излил свой гнев на Жюно, ставя ему в вину то, что русская армия не потерпела совершенного поражения.

– Жюно, – повторял он с горечью, – упустил русских. Из-за него я теряю кампанию.

* * *

Британский генерал Роберт Вильсон констатирует:

«Бездействие Жюно было для русских истинным подарком Провидения».

Однако на все события под Смоленском можно посмотреть и с иных позиций.

Во-первых, Жюно при всем желании не мог совершить порученный ему обходной маневр. На это, кстати, указывает в своих «Походных записках» участник сражения генерал И.Ф. Паскевич. Он пишет:

«Французы приписывают неудачу их покушений в этот день ошибке генерала Жюно, не умевшего будто бы обойти наш левый фланг, но я думаю, что этот обход был даже невозможен за болотами».

Во-вторых, как отмечает генерал М.И. Богданович, под Смоленском Даву, Мюрат и Жюно «командовали только войсками, непосредственно им подчиненными. Все трое действовали независимо один от другого и поэтому не могли направлять своих усилий с надлежащим согласием к достижению общей цели».

Формально ни Мюрат, ни Даву не могли приказывать Жюно, и каждый, как отмечает А.И. Михайловский-Данилевский, «поступал по своему разумению».

В-третьих (это мнение высказывает, в частности, Н.А. Полевой), «не виноватее ли всех был сам Наполеон, не явившийся на поле битвы, не отдавший точных приказов?»

Ему вторит британец Дэвид Чандлер:

«Благополучный уход русских войск все же не был целиком на совести у Жюно. Показательно, что Наполеон покинул фронт и удалился в Смоленск в 5 часов вечера для отдыха; это уже не был тот блестящий полководец с безграничной энергией, как в прошлые кампании».

Историк Франсуа-Ги Уртулль также выражает недоумение по поводу поведения Наполеона:

«Отсутствие Наполеона в этом бою удивительно, он мог бы получше управлять этими разрозненными операциями».

А все тот же Роберт Вильсон даже дает этому объяснение:

«Но ведь гений и вдохновение, побуждающие героев и поэтов, должны время от времени «задремывать», поелику принадлежат они человеческой натуре, подверженной усталости, расстройствам и апатии».

В связи с этим возникает еще одно соображение: а зачем Наполеону вообще потребовалось основными силами штурмовать город и почему в обход он отправил лишь малочисленный и к тому же вестфальский корпус, солдаты которого воевать не хотели и не умели?

В самом деле, трудно объяснить, зачем Наполеон стал штурмовать город. Если бы он направил большую часть своих войск вверх по реке к Прудищеву, то, как совершенно справедливо отмечает генерал Роберт Вильсон, «это заставило бы Барклая опасаться за свои пути сообщения с Москвой и вынудило бы его отступить от Смоленска».

* * *

Бой при Лубине закончился тем же, что и бой под Смоленском, – планомерным отступлением Барклая де Толли.

Сам Михаил Богданович, сообщая императору Александру об оставлении Смоленска, написал:

«Отдача Смоленска дала пищу к обвинению меня <…> Слухи неблагоприятнейшего сочинения, исполненные ненавистью <…> распространились, и особенно людьми, находившимися в отдалении и не бывшими свидетелями сего события».

Конечно же, больше других усердствовал князь Багратион. 7 (19) августа он жаловался на действия Барклая и лично императору Александру, и другим высокопоставленным лицам. Вот, например, еще один отрывок из его письма графу А.А. Аракчееву:

«Министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя <…> Скажите, ради Бога, что нам Россия – наша мать скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдается сволочам и вселяет в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться?»

* * *

В «Описании войны 1812 года» генерала А.И. Михайловского-Данилевского читаем:

«После сражения при Лубине неприятель два дня не напирал на наш арьергард».

В это время 1-я Западная армия находилась на марше к Соловьевой переправе, а 2-я Западная армия – шла к Дорогобужу. Вскоре армия Барклая де Толли заняла позицию у Умолья. Дело в том, что Михаил Богданович предполагал подождать тут противника и принять сражение. По мнению А.И. Михайловского-Данилевского, «намерение Барклая де Толли не отступать далее казалось несомненным».

Е. Гречена в своей книге «Война 1812 года в рублях, предательствах, скандалах» по этому поводу пишет так:

«Относительно несомненности намерения – это всего лишь мнение Михайловского-Данилевского, а любое мнение, как ни крути, субъективно. Но, похоже, местные условия Барклай и в самом деле признал пригодными для сражения. Но главное заключалось не в этом: слишком уж велика была степень давления на него общего желания боя, царившего в русской армии».

В результате Михаил Богданович вроде бы как принял решение дать генеральное сражение французам при Умолье. Он даже отдал ряд соответствующих распоряжений.

А вот князь Багратион, находившийся в это время в Дорогобуже, все продолжал негодовать. На все – и на продолжение отступления, и на утомление солдат… В своем письме генералу А.П. Ермолову он выразил свое отношение к происходившему следующим образом:

«Зачем вы бежите так, и куда вы спешите?.. Что с вами делается, за что вы мною пренебрегаете? Право, шутить не время».

Как видим, ситуация сложилась крайне сложная, и, в конце концов, разрываясь между необходимостью и невозможностью, Барклай, как отмечает Е. Гречена, «похоже, и сам начал думать, что без генерального сражения ему уже больше не обойтись».

В этой драматической ситуации он написал графу Ф.В. Ростопчину:

«Нынешнее положение дел непременно требует, чтобы судьба наша была решена генеральным сражением <…> Все причины, доселе воспрещавшие давать оное, ныне уничтожаются. Неприятель слишком близок к сердцу России, и, сверх того, мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии были бы подвержены сугубой гибели и бесчестью, а отечество не менее того находилось бы в той опасности, от которой, с помощью Всевышнего, можем избавиться общим сражением, к которому мы с князем Багратионом избрали позиции».

Наверное, в данном контексте было бы правильнее сказать, что Барклай просто готов уже был уступить всеобщему мнению, несмотря на свои убеждения…

* * *

На Барклая и в самом деле давили со всех сторон, и давление это с каждым днем становилось все сильнее и сильнее.

Тем не менее выбранная позиция в конце концов была признана неподходящей для сражения, и тут же было отменено намерение сразиться при Умолье.

После этого Барклай написал императору Александру:

«Потеря 1-й армии в последних сражениях весьма значительна. По этой причине и по тому уважению, что в случае неудачи армии не имеют за собою никакого подкрепления <…> я буду вместе с князем Багратионом стараться избегать генерального сражения».

В этом же письме Михаил Богданович говорил о том, что он будет и дальше уклоняться от сражения, «чтобы предупредить случайности какого-либо слишком поспешного предприятия».

Биограф Барклая С.Ю. Нечаев отмечает:

«Все эти случайности и все эти «слишком поспешные предприятия» он очень не любил и, всегда думая о конечном результате, старался избегать сомнительных по своей эффективности и целесообразности действий».

И все потому, что над ним, в отличие от многих его осуждавших, которые, как выражается историк Н.А. Троицкий, «дела никакого не делали, но болтали и критиковали», тяготела громадная ответственность за вверенное ему дело.

Что же это было – нерешительность или абсолютно трезвый расчет? Как говорится, вопрос вопросов… Впрочем, генерал Б.М. Колюбакин дает нам на него ответ:

«После оставления Смоленска идея прекратить отступление и заградить дальнейшее движение Наполеона стала общей во всей армии, и, естественно, тому должна была послужить первая встретившаяся позиция, каковой и была таковая на реке Уже. Но дело было не в позиции, а в сомнении своевременности дать бой, в отсутствии единства командования, в постоянных разногласиях между главнокомандующими армиями, а быть может, и в известной нерешительности Барклая, если только не объяснить это тем, что в решительную минуту расчет брал у него верх над всеми остальными, в области чувств, побуждениями».

«Конечно же, – возражает биограф Михаила Богдановича С.Ю. Нечаев, – ни о какой «известной нерешительности» Барклая де Толли тут не могло быть и речи. На самом деле все объяснялось хладнокровным расчетом ответственного за сохранение армии полководца».

* * *

Историк войны 1812 года Н.А. Полевой констатирует:

«Все падало на главнокомандующего: его обвиняли в незнании воинского дела, непростительной робости, даже измене. Холодно встречаемый солдатами, он не мог продолжать своего согласия с Багратионом. Цесаревич Константин Павлович с неудовольствием оставил армию; за ним уехал рассерженный Беннигсен <…> Русская удаль требовала битвы, сражения – победы или смерти! Хотели лучше умереть, но не хотели идти далее».

Уже упомянутый нами служащий Петербургского почтамта И.П. Оденталь писал московскому почт-директору А.Я. Булгакову:

«Общее внимание обращено на военные происшествия. Никакая другая мысль не находит места ни в чьей голове. Побьют врагов под Смоленском – все могут оставаться спокойными. Бонапарте должно будет тогда помышлять о собственной безопасности. Ежели же божеским попущением прорвутся злодеи после решительной битвы далее, то не вижу, любезный Александр Яковлевич, конца и меры бедствиям, которые покроют Отечество наше. Граф Витгенштейн продолжает истреблять силу неприятельскую, шедшую чрез Псков и Опочку на Новгород <…> Пусть прочие наши главнокомандующие столько же сделают, сколько успела до сих пор армия под начальством графа Витгенштейна <…> Надобно только действовать системою Витгенштейна, системою суворовскою, системою, которая одна может увенчивать нас всегда и везде победою. Ретирады замешивают только ум у полководцев, отнимают дух у солдата, расстроивают внутреннюю связь. Мне нечего говорить вам о впечатлении, какое до сих пор произвело на умы отступление главных наших армий до Смоленска <…> Бог спасет Москву от разбойничьего нашествия <…> Французы делают ужасы в городах, где они бывают <…> Удивляюсь, что французов берут живых в плен. Это сущая зараза, которую вводят вовнутрь России. Я могу сие говорить по верным сведениям, которые имею чрез спасшихся от истязаний варваров. Изверги сии напитаны таким духом, что их больше еще должно опасаться пленных, нежели сражаясь с ними».

Так рассуждали люди невоенные. А вот что писал полковник А.А. Закревский генералу М.С. Воронцову:

«Сколько ни уговаривали нашего министра, почтеннейший и любезнейший граф Михаила Семенович, чтобы не оставлял города, но он никак не слушает и сегодня ночью оставляет город. К сожалению нашему, город горит {…} Неприятель опять от города отступил, дрались долго и упорно {…} Нет, министр наш не полководец, он не может командовать русскими».

Приводим еще один отрывок из его письма М.С. Воронцову:

«Холоднокровие, беспечность нашего министра я ни к чему иному не могу приписать, как совершенной измене (это сказано между нами) <…> Сему первый пример есть тот, что мы покинули без нужды Смоленск и идем Бог знает куда и без всякой цели для разорения России. Я говорю о сем с сердцем как русский, со слезами. Когда были эти времена, что мы кидали старинные города? Я, к сожалению, должен вам сказать, что мы, кажется, тянемся к Москве, но между тем уверен, что министра прежде сменят, нежели он туда придет. Его не иначе должно сменять как с наказанием примерным <…> Будьте здоровы, но веселым быть не от чего. Я не могу смотреть без слез на жителей, с воплем идущих за нами с малолетними детьми, кинувши свою родину и имущество. Город весь горит».

Слова А.А.Закревского тем более поразительны, что он не был врагом Барклая. Напротив, он был его адъютантом, то есть человеком близким и надежным.

А вот мнение начальника штаба Барклая генерала А.П. Ермолова, которое он высказал в одном из писем к П.И. Багратиону:

«Имеете право нас бранить, но только за оставление Смоленска, а после мы себя вели как герои! Правда, что не совсем благоразумно, но и тогда можно быть еще героями! Когда буду иметь счастие вас видеть, расскажу вещи невероятные. Смоленск необходимо было защищать <…> Вам угодно было, чтобы мы остановились, дрались <…> Почтеннейший мой благодетель! Теперь вам предлежит дать нам помощь. Пусть согласие доброе будет залогом успеха! Бог благословит предприятие наше. Если он защищает сторону правую – нам будет помощником! Представьте, ваше сиятельство, что два дни решат участь сильнейшей в Европе империи, что вам судьба предоставляет сию славу. И самая неудача не должна бы отнять у нас надежду. Надобно противостоять до последней минуты существования каждого из нас. Одно продолжение войны есть способ вернейший восторжествовать над злодеями Отечества нашего. Боюсь, что опасность, грозя древнейшей столице, заставит прибегнуть нас к миру, но сии меры слабых и робких. Все надобно принести в жертву и с радостию, когда под развалинами можно погребсти врагов, ищущих гибели Отечества нашего. Благословит бог! Умереть россиянин должен со славою».

Можно себе представить, что говорили в те дни о Барклае другие русские офицеры и генералы…

Можно себе представить, что чувствовал в те дни сам Барклай…

Но и в таких тяжелейших условиях Михаил Богданович, как отмечает Н.А. Полевой, «соразмерял потребность и опасность битвы, видел необходимость и невозможность дать ее».

А.П. Ермолов изложил императору свое личное мнение по поводу Барклая де Толли в следующих словах:

«Дарованиям главнокомандующего здешней армии мало есть удивляющихся, еще менее имеющих к нему доверенность, войска же и совсем ее не имеют».

«Как видим, – пишет биограф Барклая С.Ю. Нечаев, – даже начальник штаба Михаила Богдановича не понимал спасительной для армии и России сути его действий. К сожалению, и он, в числе многих других, готовил этим почву к назначению популярного в России и в армии главнокомандующего. Однако хорошо известно, что популярный – это далеко не всегда лучший. Популярность длится день, и совсем не она достается по наследству детям и внукам, и не всем было дано понять то, о чем, не уставая, говорил Барклай де Толли».

Хотел ли Наполеон надолго обосноваться в Смоленске 

Итак, 6 (18) августа 1812 года Наполеон вошел в Смоленск.

В свое время в Париже, готовясь к походу, он говорил, что не собирается продвигаться дальше Смоленска. У его войск не было зимнего обмундирования; никто и не помышлял о зимней кампании, а еще меньше – о зимнем отступлении. Наполеону нужно было победоносное генеральное сражение, какими он привык быстро заканчивать свои кампании в Европе. Однако, вопреки планам Наполеона, русские отступали и отступали. Они оставили и свой древний Смоленск. Они опять продолжили отступление…

Находясь в Смоленске, Наполеон должен был принять какое-то решение, и как можно быстрее. Понятно, что город был разрушен, но в нем все-таки можно было бы перезимовать.

Генерал Филипп-Поль де Сегюр, служивший квартирмейстером при главном штабе Наполеона, свидетельствует:

«В Смоленске недостатка в госпиталях не было. Пятнадцать больших кирпичных зданий были спасены от огня. Была даже найдена водка, вино и некоторый запас медикаментов <…> Но к сильному волнению, которое вызывали в душе императора все донесения, присоединялась еще страшная мысль. Пожар Смоленска больше уже не был в его глазах роковой и непредвиденной случайностью войны, ни даже актом отчаяния, а результатом холодного обдуманного решения. Русские проявили в деле разрушения порядок, заботливость и целесообразность, которую обыкновенно применяют к делу сохранения!»

Согласимся, страшное признание. Признание самому себе в том, во что отказываешься верить…

Считается, что вначале у Наполеона действительно было намерение обосноваться в Смоленске. Пути снабжения его армии еще не были слишком растянуты, а следующей весной, уже в 1813 году, он мог бы возобновить военную кампанию. А пока можно было бы признать независимость Польши, что обеспечило бы ему еще большее восхищение поляков, и его армия пополнилась бы новыми преданными солдатами и офицерами.

Безусловно, Наполеон не был настолько безрассуден, чтобы не понимать, что все идет не так, как он планировал. С другой стороны, он, возможно, и не представлял себе до конца всех тягот русской зимы. А как можно это себе представить, не испытав на собственном опыте?

А еще можно было вернуться в Вильно, где находилась часть войск и необходимые запасы продовольствия.

В любом случае считается, что Наполеон якобы серьезно стал подумывать о том, чтобы остановиться и не идти дальше.

Генерал Филипп-Поль де Сегюр пишет о Наполеоне:

«В состоянии озабоченности он говорил отрывистые фразы тем, кто попадался ему навстречу: «Ну, что же нам теперь делать? Останемся здесь? Или же пойдем дальше вперед? Можно ли останавливаться на такой славной дороге?» Но ответа он не ждал и отправлялся опять бродить, как будто искал чего-нибудь или кого-нибудь, кто помог бы ему решиться».

А вот свидетельство генерала Армана де Коленкура:

«Император старался сделать из Смоленска, как он говорил, ось и надежный узловой пункт своих коммуникаций на случай, если он будет вынужден против своей воли идти дальше. День и ночь он работал с графом Дарю, чтобы уладить во всех подробностях административные вопросы и, в частности, вопрос о продовольствии и снабжении госпиталей.

По его приказу производилось много рекогносцировок в районе города и его окрестностей. Когда генерал де Шасслу явился к нему с отчетом об этих рекогносцировках, он сказал ему шутя:

– Уж не хотите ли вы устроить мне здесь новую Александрию и слопать у меня еще 50 миллионов?

Генерал де Шасслу не предлагал ничего подобного; он говорил лишь о некоторых работах по устройству оборонительного пункта на Днепре. Назавтра император отдал приказ о производстве работ, как будто по-прежнему не желал идти далее Смоленска».

Почему не желал? Генерал Арман де Коленкур рассказывает:

«Отступление русских, не позволявшее предвидеть, где они остановятся, уверенность в том, что они сами подожгли свои здания в Смоленске, и весь характер этой войны, в ходе которой обе стороны взаимно губили друг друга, и мы не достигали другого результата, кроме выигрыша территории, чего мы вовсе не хотели, – все это заставляло императора сильно задумываться и укрепляло его желание не идти дальше и попытаться завязать переговоры. Вот факты, которые не оставляют сомнений в том, что у него было такое намерение, о котором к тому же он открыто говорил князю Невшательскому и князю Экмюльскому. По прибытии в Смоленск император велел навести справки, не осталось ли здесь какого-нибудь легко раненного офицера или какого-нибудь более или менее видного человека из русских. Нашли только одного русского офицера, который прибыл сюда, кажется, в качестве парламентера и был по некоторым соображениям задержан здесь. Император принял его и после нескольких незначительных замечаний спросил, состоится ли сражение. Он добавил, что честь русских требует, чтобы они не сдавали свою страну без боя, не померившись с нами силами хотя бы раз; после этого легко будет заключить мир – подобно двум дуэлянтам, которые примиряются после поединка. Война, сказал он, является чисто политической. Он не сердится на императора Александра, который, в свою очередь, не должен чувствовать обиды против него. Затем император сказал офицеру, что он отправит его обратно с тем условием, чтобы он передал императору Александру то, что он ему только что сказал, а именно, что он хочет мира и лишь от императора Александра зависело объясниться до того, как война началась. Офицер обязался передать эти слова, но заметил, что не верит в возможность мира до тех пор, пока французы остаются в России».

Возможно, в этом рассказе речь шла о генерале П.А. Тучкове 3-м, раненном и взятом в плен за Смоленском. 13 (25) августа этот генерал был представлен лично Наполеону, который был так восхищен его отвагой, что вернул ему шпагу. При этом он сказал:

– Вы взяты так, как берут только тех, кто бывает впереди, но не тех, кто остается сзади. Такой плен не делает вам бесчестья.

После этого император французов попросил Тучкова 3-го написать письмо своему брату Николаю, командиру 3-го пехотного корпуса, в котором выражалась готовность к началу переговоров с императором Александром.

Наполеон при этом высказывал следующие аргументы:

– Я ничего более не желаю, как заключить мир. Мы уже довольно сожгли пороху и пролили крови… За что мы деремся? Я против России вражды не имею… Зачем нам далее проливать кровь по-пустому? Не лучше ли вступить в переговоры о мире… Если я захочу, я займу Москву, и какие бы я ни принял меры для избавления ее от разорения, ничто уже не поможет. Занятая неприятелем столица похожа на девку, потерявшую честь. Что хочешь потом делай, но чести уже не вернешь…

Письмо было передано в Санкт-Петербург, но ответа на него не последовало.

Предлагаемый мир – это был миф. В равной степени мифом была и возможность остаться в Смоленске. Наполеон просто не мог себе это позволить. В противном случае он вынужден бы был признаться, что его план провалился. Что его расчет на быструю победу в течение первых двадцати дней войны не осуществился.

Более того, если бы он отложил кампанию до весны следующего года, это дало бы русским возможность привести в порядок свои войска – для наступления, а возможно, и для того, чтобы отрезать его от Европы. Со всеми вытекающими из этого последствиями, вплоть до возможности возникновения заговора в Париже.

Безусловно, Наполеон все еще был решительно настроен на генеральное сражение, но при этом он должен был сделать выбор между двумя основными направлениями дальнейших военных действий: двинуться на Санкт-Петербург – столицу русского императора – или продвигаться дальше, к древней Москве – городу, священному для всего русского народа.

Филипп-Поль де Сегюр рассказывает:

«Тогда-то император постиг всю громадность своего предприятия. Чем дальше он продвигался, тем больше оно разрасталось перед ним. Пока он встречал только королей, их поражение было для него игрушкой, так как он был более великим, чем все они. Но короли уже были побеждены, и теперь он имел дело с народами. Это была для него другая Испания, только более отдаленная, бесплодная и беспредельная, которую он встретил на другом конце Европы. Пораженный, он почувствовал нерешительность и остановился».

В самом деле, сначала Наполеону было нужно Вильно, потом – Витебск, потом – Смоленск. И все – во что бы то ни стало. По словам генерала де Сегюра, «он как будто отложил до Смоленска окончательное решение. Вот почему он был смущен, и это смущение было тем сильнее, что все эти пожары, эпидемии и жертвы, окружившие его, ухудшали положение. Его охватила лихорадка нерешительности, и взоры его попеременно обращались на Киев, Петербург и Москву».

В Киеве он мог разбить армии Тормасова и Чичагова. Этим он освободил бы правый фланг и тыл своей армии, занял бы польские провинции, наиболее богатые людьми, продовольствием и лошадьми. Укрепленные позиции можно было бы создать по линии Могилев – Смоленск – Витебск – Полоцк – Динабург – Рига. За этой укрепленной линией во время зимы он мог бы поднять и организовать всю Польшу, чтобы весной обратить ее против России…

Филипп-Поль де Сегюр продолжает эти рассуждения:

«Между тем в Смоленске Наполеон оказался как раз в самом узле дорог на Петербург и Москву. От одной из этих столиц его отделяли 29 переходов, от другой – 15. Петербург – это правительственный центр, узел, в котором сходятся все нити администрации, мозг России, место, где находятся ее морские и военные арсеналы, и единственный пункт сообщения между Россией и Англией <…> Идя на Петербург, в согласии с Сен-Сиром, он окружил бы Витгенштейна и заставил бы Ригу пасть перед Макдональдом. С другой же стороны, в Москве он мог атаковать дворянство в его собственных владениях, затронуть его древнюю честь. Дорога к этой столице была более коротка, представляла меньше препятствий и больше ресурсов. Великая русская армия, которой он пренебрегать не мог, которую он должен был истребить во что бы то ни стало, находилась там, так же как и все шансы выиграть сражение, как и надежда потрясти нацию, поразив ее в самое сердце в этой национальной войне.

Из этих проектов наиболее возможным представлялся ему последний, несмотря на позднее время года. Между тем история Карла XII постоянно находилась у него перед глазами. Но не та, которую написал Вольтер и которую Наполеон отбросил с досадой, считая ее романтичной и неверной, а дневник Адлерфельда. Его он читал постоянно, но и это чтение не остановило его. Сравнивая обе экспедиции, он все же находил тысячу различий и придирался к этому. Никто не может быть судьей в своем собственном деле! И к чему может служить пример прошлого, когда в этом мире никогда не встречается ни двух людей, ни двух вещей, ни двух положений совершенно одинаковых? Во всяком случае, в этот период времени имя Карла XII часто срывалось с его уст».

Наполеон тщательно изучал известия, получаемые со всех сторон, и они возбуждали его пыл. Отовсюду шли сообщения о победах. На правом фланге все было спокойно, на левом – маршал Удино теснил Витгенштейна.

В конечном итоге принять окончательное решение Наполеону помогла главная русская армия: она направилась по дороге, ведущей к Москве, и император французов решил пойти за ней в погоню.

Филипп-Поль де Сегюр: «Когда тело его отдыхало, ум продолжал работать еще напряженнее. Как много побудительных причин толкало его к Москве! <…> Точно приняв внезапное решение, он вставал, как будто боясь раздумывать, чтобы не поколебаться опять. Им уже овладел этот план, который должен был доставить ему победу. Он спешил к своим картам. На них он видел Москву, великую Москву, святой город! <…> При виде этой карты, разгоряченный своими опасными идеями, он находился словно во власти гения войны».

До Москвы между тем было еще почти 350 километров.

И было над чем задуматься. Армия Наполеона при выходе из Витебска насчитывала 185 000 человек, а теперь она сократилась до 157 000. То есть она стала слабее на 28 000 человек. Кто-то остался в гарнизонах Витебска, Орши, Могилева и Смоленска, кто-то был убит или ранен…

Но 157 000 человек, как считал Наполеон, было достаточно, чтобы истребить русскую армию и завладеть Москвой. А потом к нему подошли бы подкрепления из Кенигсберга и Варшавы.

Тем не менее Наполеон еще семь дней бездействовал в Смоленске. Его одолевали сомнения. Ведь все-таки стратегическое положение его армии за время похода от Вильно до Смоленска значительно ухудшилось. В самом деле, две русские армии теперь объединились, а численное соотношение сил Наполеона к русским войскам, которое в начале войны было близко к 3:1, теперь понизилось до 5:4. И все потому, что император французов не щадил свои корпуса. Непосильные форсированные переходы и потери убитыми и ранеными практически ежедневно уменьшали его армию. И при этом он мало выиграл во времени: продолжительные остановки в Вильно, Витебске и Смоленске затянули развязку кампании на неблагоприятное время года.

Любимец Наполеона Мишель Дюрок не одобрял его планы. Сначала он выражал свое неодобрение холодным молчанием, потом оно вылилось в правдивые доклады и колкие замечания. По словам генерала де Сегюра, «император отвечал ему, что он сам прекрасно видит, что русские стараются его завлечь».

Он несколько раз говорил Дюроку, что обоснуется в Смоленске, и если весной 1813 года Россия не заключит мира, она погибла. Ключ к обеим дорогам, в Петербург и Москву, находился в Смоленске, и теперь он – в руках Наполеона.

Дарю, заведовавший материальной подготовкой похода в Россию, тоже не выглядел довольным, и Наполеон спросил его, что он думает об этой войне.

– Я думаю, что она не национальна, – ответил Дарю, – и что ввоз кое-каких английских товаров в Россию не может служить достаточной причиной для нее. Ни наши войска, ни мы сами не понимаем ни ее цели, ни необходимости, и поэтому все говорит за то, чтобы остановиться.

Император закричал:

– Еще кровь не пролита! Россия же слишком велика, чтобы уступить без боя! Александр может начать переговоры только после большого сражения! Если понадобится, я пойду до самого святого города, чтобы добиться этого сражения! Мир ждет меня у ворот Москвы!

В заключение он прибавил, что Москва ненавидит Петербург и он воспользуется их соперничеством.

Дарю спокойно возразил ему, что дезертирство, голод и болезни привели к тому, что Великая армия уменьшилась на одну треть. А что будет дальше? Война стала принимать затяжной характер, а это значило, что растягиваются коммуникации, растут потери в боях, от дезертирства, болезней и мародерства, не хватает лошадей, отстают обозы…

Это была чистая правда. В отличие от походов 1805–1807 гг. в Австрию и Пруссию, охрана тыла армии вовсе не была организована. При таких условиях подвоз провианта и подход отставших к их частям были лишены безопасности, а эвакуация раненых и отправка пленных на запад стали просто невозможны. Еще до Смоленска случалось, что солдаты по пять-шесть дней не видели печеного хлеба и питались мукой, разведенной в кипятке. Между Вильно и Смоленском каждый корпус, каждый полк, каждый батальон сами должны были заботиться о своем пропитании. Из-за форсированных переходов падали лошади, умирали уставшие солдаты. В таких условиях Наполеон окончательно лишился права на ошибку.

А может быть, действительно стоило приостановить это безумное движение вперед? Может быть, действительно стоило заняться закреплением за собой тех областей, которые уже были завоеваны?

И Наполеона вновь охватили сомнения.

Генерал Арман де Коленкур пишет:

«Проект похода на Москву, каков бы ни был его результат, обещаемый императором с такой уверенностью, не улыбался никому. Наше отдаление от Франции и в особенности невзгоды всякого рода, которые являлись результатом новой русской тактики, сводившейся к разрушению всего, что приходилось оставлять нам, вплоть до жилищ, лишали славу всякого обаяния».

Начальник главного штаба маршал Бертье постоянно твердил, что фланги слишком растянуты и это выгодно русским. Он предупреждал, что русская зима также будет их союзником, между тем как, остановившись в Смоленске, император сам будет иметь зиму союзницей и сделается господином войны. Он будет держать ее в своей власти, вместо того чтобы идти за ней следом.

Наполеон спросил других генералов и маршалов. Но его вопросы заранее указывали им, что они должны были отвечать. Эти люди просто настолько привыкли повиноваться звуку его голоса, что забыли о собственном мнении. Но, как уверяет генерал де Сегюр, «все чувствовали, что зашли слишком далеко».

– Не пройдет и месяца, – говорил Наполеон, – как мы будем в Москве. Через шесть недель мы будем иметь мир.

Император Александр тем временем приводил в порядок свои войска, снова напоминая Наполеону о том, что его ожидает. В своем воззвании к народу он написал:

«Неприятель вошел с превеликими силами в пределы России. Он идет разорять любезное наше Отечество. Хотя и пылающее мужеством ополченное российское воинство готово встретить и низложить дерзость его и зломыслие, однако ж по отеческому сердолюбию и попечению нашему о всех верных наших подданных не можем мы оставить без предварения их о сей угрожающей им опасности: да не возникнет из неосторожности нашей преимущество врагу. Того ради имея в намерении для надежнейшей обороны собрать новые внутренние силы, наипервее обращаемся мы к древней столице предков наших, Москве. Она всегда была главою прочих городов российских; она изливала всегда из недр своих смертоносную на врагов силу; по примеру ее из всех прочих окрестностей текли к ней, наподобие крови к сердцу, сыны Отечества для защиты оного.

Никогда не настояло в том вящей необходимости, как ныне. Спасение веры, престола, царства того требует. Итак, да распространится в сердцах знаменитого дворянства нашего и во всех прочих сословиях дух той праведной брани, какую благословляет Бог и православная наша церковь; да составит и ныне сие общее рвение и усердие новые силы, и да умножатся оные, начиная с Москвы, ко всей обширной России. Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и других государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными, на поражение оному везде, где только появится. Да оборотится погибель, в которую мнит он низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России».

Это вышедшее еще в июле месяце воззвание было достойно самого Наполеона. Вполне вероятно, что Наполеон видел его, но он к нему не прислушался. Он твердо решил идти до конца.

Наполеон принял решение двигаться к Москве, по-прежнему ища генерального сражения. Он надеялся на такое сражение, которое, подобно Аустерлицу, должно было привести его к победе во всей этой ужасной войне.

Генерал Арман де Коленкур пишет:

«Перчатка снова была брошена, а император был не из тех людей, которые отступают. Вид войск и все эти воинственные маневры кружили ему голову. Мудрые размышления, которым он предавался в Смоленске, уступали свое место обаянию славы, когда он попадал в эту обстановку. «Враг будет настигнут завтра же, – говорил он теперь. – Его теснят. Он не может все время ускользать, если учесть темпы преследования. На настоящий отдых можно рассчитывать только после сражения. Без этого нас все время будут беспокоить». Словом, в пользу движения вперед он находил теперь столько же разумных доводов, сколько 48 часов тому назад в пользу того, чтобы оставаться в Смоленске; мы все еще гнались за славой или, вернее, за роком, который упорно мешал императору следовать своим собственным здравым намерениям и мудрым планам».

Как император Александр «назначил» главнокомандующим Кутузова 

В книге А.В. Краско о генерале Витгенштейне сказано:

«8 августа русские войска оставили Смоленск. В тот же день царь назначил главнокомандующим 1-й армией М.И. Кутузова, с именем которого в народе связывались надежды на победу над врагом».

В одной этой фразе содержится целый ряд ошибок, которые являются типичными и переходят из одной книги в другую. Во-первых, не царь назначил, а во-вторых, не главнокомандующим 1-й армией.

Попробуем разобраться…

К сожалению, приходится признать, что после Смоленска в русской армии участь «чухонца» Барклая была решена. Окончательно и бесповоротно. Но вот кем его было заменить?

Император Александр еще со времен Аустерлица не любил М.И. Кутузова, но политик в нем всегда брал верх над простым человеком. А посему, испытывая крайнюю неприязнь к Михаилу Илларионовичу, он поручил решить вопрос о главнокомандующем специально созданному для этого Чрезвычайному комитету.

В Чрезвычайный комитет вошли шесть человек: генерал-фельдмаршал граф Н.И. Салтыков (председатель Государственного Совета), генерал от инфантерии С.К. Вязьмитинов (военный комендант Санкт-Петербурга), князь П.В. Лопухин, граф А.А. Аракчеев, граф В.П. Кочубей и А.Д. Балашов (министр полиции).

На свое заседание Чрезвычайный комитет собрался 5 (17) августа 1812 года. Дело было в доме графа Салтыкова, и в тот день обсуждалось несколько кандидатур: генерала от кавалерии графа Л.Л. Беннигсена, генерала от кавалерии графа П.А. Палена (он уже много лет находился в отставке), генерала от инфантерии князя П.И. Багратиона и генерала от кавалерии А.П. Тормасова. При этом М.И. Кутузов был назван лишь пятым, но именно его кандидатура в конечном итоге была признана единственно достойной такого высокого назначения.

Члены Чрезвычайного комитета долго сомневались в своем выборе. Все понимали, что имя Кутузова будет более всего неприятно императору, прежде всего из-за печально памятной «аустерлицкой конфузии».

И все же Чрезвычайный комитет решился представить свою рекомендацию императору. В документе говорилось, что «бывшая доселе недеятельность в военных операциях происходит оттого, что не было над всеми действующими армиями положительной единоначальной власти».

Относительно М.Б. Барклая де Толли было сказано, что «главнокомандующий 1-й Западной армией, соединяя вместе с сим постом и звание военного министра, имеет по сему случаю распорядительное влияние на действия прочих главнокомандующих; но как он будучи в чине моложе их, то, может быть, и сие самое стесняет его в решительных им предписаниях».

После этого утверждалось, что «назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано, во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве», а посему Чрезвычайный комитет единогласно предлагал генерала от инфантерии князя М.И. Кутузова. При этом Барклаю предлагалось«остаться при действующих армиях под командой князя Кутузова, но в таком случае сложить звание и управление Военного министерства». В противном же случае он мог «сдать командование 1-й Западной армией, кому от князя Кутузова приказано будет», а потом «возвратиться по должности военного министра в Санкт-Петербург».

В завершение, однако, говорилось, что «в обоих случаях, если бы военный министр Барклай де Толли согласился остаться в действующей армии или возвратился бы в Санкт-Петербург, то все же следует уволить его от звания военного министра, предоставя в обоих случаях полное управление сим министерством управляющему уже и ныне департаментами оного генерал-лейтенанту князю Горчакову».

Историк С.Ю. Нечаев пишет:

«Обстоятельства назначения М.И.Кутузова главнокомандующим принято представлять так: народ и дворянство потребовало, и император Александр в конце концов согласился. Однако эта версия документально ничем не подтверждается. Скорее всего, главную роль в этом назначении сыграли совсем другие причины».

Да, в армии бушевали «антибарклаевские» настроения, возглавляемые князем Багратионом. Это очевидно. Но члены «генеральской оппозиции» вовсе не просили императора о назначении М.И. Кутузова. Они лишь требовали немедленного отстранения «изменника» Барклая. Но и самого князя Багратиона назначить главнокомандующим было нельзя, ибо мнение о нем императора было однозначным. Его он выразил в одном из своих писем:

«Хотя я не вынес большого удовлетворения и от того немногого, что выказал в мое присутствие Барклай, но все же считаю его менее несведущим в стратегии, чем Багратион, который ничего в ней не смыслит».

А чего, например, стоила кандидатура масона и цареубийцы графа Петера-Людвига фон дер Палена? Мало того, что ему было 67 лет. Мало того, что это был человек «вероломный и безнравственный», так он еще и почти двадцать лет не встречался на поле боя с неприятелем.

А урожденный Левин-Август фон Беннигсен (в России Леонтий Леонтьевич), начинавший службу в ганноверской пехоте и не раз битый Наполеоном? Чем он был менее «немцем», чем Барклай де Толли, не имевший, кстати, к немцам ни малейшего отношения?

Конечно же, по сравнению со всеми ними Кутузов был, как выражается Н.А. Троицкий, «исконно русский барин, из древнего русского дворянского рода», а посему «почтенным аристократам Чрезвычайного комитета должна была импонировать феодальная состоятельность Кутузова».

К тому же М.И. Кутузов незадолго до этого получил титул Светлейшего князя, о чем не мог и мечтать тот же Александр Петрович Тормасов, исключительно русский и вполне заслуженный генерал…

Итак, представление Кутузова на пост главнокомандующего состоялось 5 (17) августа 1812 года, однако император Александр, недолюбливавший «старую лисицу» Кутузова за склонность к интриганству и угодливость, колебался еще три дня и только 8 (20) августа утвердил постановление Чрезвычайного комитета.

Чуть позднее император написал своей сестре Екатерине Павловне:

«Вот вам, дорогой друг, мой обстоятельный ответ, который я должен вам дать. Нечего удивляться, когда на человека, постигнутого несчастьем, нападают и терзают его. Что лучше, чем руководствоваться своими убеждениями? Именно они заставили меня назначить Барклая главнокомандующим 1-й армией за его заслуги в прошлых войнах против французов и шведов. Именно они говорят мне, что он превосходит Багратиона в знаниях. Грубые ошибки, сделанные сим последним в этой кампании и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении, при котором меньше, чем когда-либо, я мог считать его способным быть во главе обеих армий, соединившихся под Смоленском <…>

В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова – к этому взывали все. Так как я знаю Кутузова, то я противился его назначению, но когда Ростопчин в своем письме ко мне от 5 августа известил меня, что и в Москве все за Кутузова, не считая ни Барклая, ни Багратиона годными для главного начальства, и когда Барклай, как нарочно, делал глупость за глупостью под Смоленском, мне не оставалось ничего иного, как уступить единодушному желанию – и я назначил Кутузова. И в настоящую еще минуту я думаю, что при обстоятельствах, в которых мы находились, мне нельзя было не выбрать из трех генералов, одинаково мало подходящих в главнокомандующие, того, за кого были все».

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский рассказывает:

«В Петербурге народ следил за каждым шагом Кутузова, каждое его слово передавалось приверженными ему людьми и делалось известно; в театрах, когда произносились драгоценные для русских имена Дмитрия Донского и Пожарского, взоры всех были обращены на Кутузова».

Все это так, но на самом деле устранение Барклая де Толли вовсе не было уступкой императора Александра «единодушному желанию». Историк А.Г. Тартаковский уверен, что подобными ссылками на то, к чему якобы «взывали все», император лишь прикрывал«закулисное, но достаточно жесткое давление враждебной ему [Барклаю. – Авт.] генеральской оппозиции».

Как бы то ни было, в самом факте назначения Михаила Илларионовича главнокомандующим и по сей день для историков остается много неясного. Известно, например, что император писал Барклаю де Толли, что Кутузова он назначил главнокомандующим вопреки собственным убеждениям.

Известно также, что в начале августа 1812 года император встретился с Жаном-Батистом Бернадоттом (бывшим наполеоновским маршалом, усыновленным королем Швеции и ставшим в 1810 году наследником престола) и сделал ему несколько предложений, в том числе предложение о назначении главнокомандующим над русскими войсками. При этом Бернадотт должен был высадить все шведские войска в портах Прибалтики, объединить их там с наличными русскими войсками и подкреплениями, а потом во главе всей этой армии (около 150 000 человек) ударить в тыл Наполеону. Одновременно к Бернадотту переходило бы и главнокомандование над всеми русскими войсками, и все остальные русские армии автоматически становились бы второстепенными.

С точки зрения военной идея эта выглядела многообещающей. По крайней мере, на бумаге. Но вот по самолюбию русского генералитета, да и всего русского общества, ударить она могла самым невероятным образом. К счастью, Бернадотт отказался от этой идеи. Он вызвался действовать против Наполеона с одним условием – что ему будет передана во временное управление Финляндия, недавно завоеванная Россией у Швеции. Но на это император Александр не пошел, справедливо полагая, что бывший наполеоновский маршал просто хочет заполучить Финляндию обратно.

Как отмечает генерал М.И. Богданович, «Кутузов уступал Барклаю де Толли в административных способностях и князю Багратиону в деятельности». Тем не менее назначение получил именно всегда медлительный и осторожный старик, который по всем возрастным меркам того времени вполне мог находиться на пенсии, окруженный почетом и славой ученика и сподвижника А.В. Суворова. При этом император Александр сказал генерал-адъютанту Е.Ф. Комаровскому:

– Общество желало его назначения, и я его назначил. Что же касается меня, то я умываю руки.

* * *

Какова же была главная причина этого назначения?

Как пишет генерал М.И. Богданович, «имя Кутузова, природного русского, было русское, что в Отечественную войну 1812 года имело большую важность».

Карл фон Клаузевиц отмечает:

«В армии по этому поводу была великая радость. До сих пор, по мнению русских, дела шли очень плохо; таким образом, всякая перемена позволяла надеяться на улучшение. Между тем относительно боевой репутации Кутузова в русской армии не имелось единодушного мнения: наряду с партией, считавшей его выдающимся полководцем, существовала другая, отрицавшая его военные таланты; все, однако, сходились на том, что дельный русский человек, ученик Суворова, лучше, чем иностранец, а в то время это становилось особенно необходимым».

Этот же авторитетный военный специалист подчеркивает:

«Кутузов был старше Барклая на 15 лет; он приближался к семидесятому году жизни и не обладал той физической и духовной дееспособностью, которую нередко можно еще встретить у военных в этом возрасте. В этом отношении он, следовательно, уступал Барклаю <…> В молодости Кутузов был хорошим рубакой и отличался при этом большой духовной изощренностью и рассудительностью, а также склонностью к хитрости. Этих качеств уже достаточно, чтобы стать хорошим генералом. Но он проиграл Наполеону несчастное Аустерлицкое сражение и никогда этого не мог забыть. Теперь ему пришлось стать во главе всех боевых сил, руководить на беспредельных пространствах несколькими сотнями тысяч против нескольких сотен тысяч противника и при крайнем напряжении национальных сил русского государства спасти или погубить в целом это государство. Это были такие задачи, которые его умственный взор не привык охватывать».

Как бы то ни было, император Александр принял окончательное решение 8 (20) августа, и М.И. Кутузов тут же получил уведомление о своем назначении главнокомандующим. Но, естественно, не 1-й армией, как пишет А.В. Краско, а общим над всеми армиями главнокомандующим.

И еще раз подчеркнем, ибо это очень важно: Кутузов не сменил Барклая де Толли, а занял пост, который был до этого вакантным.

Но что удивительно, с назначением Кутузова на должность единого главнокомандующего вопрос о единоначалии в русской армии так и не был закрыт. Да, юридически Михаил Илларионович стал единым главнокомандующим, однако фактически он управлял только войсками 1-й и 2-й Западных армий, а также резервами. Произошло это потому, что император Александр через голову Кутузова отправлял приказы П.Х. Витгенштейну, А.П. Тормасову и П.В. Чичагову. Более того, иногда эти приказы прямо противоречили приказам Кутузова. Видимо, таким образом император решил «отомстить», продемонстрировать свое внутреннее несогласие с навязанным ему назначением. К чему все это приведет, мы скоро увидим…

«Всеобщий восторг» при приезде Кутузова в армию 

Итак, император Александр недолюбливал «старую лисицу» Кутузова. Не любили его и многие другие люди – как при дворе, так и в армии.

Например, французский генерал Филипп-Поль де Сегюр, сын посла Франции в России еще при Екатерине II, характеризовал Михаила Илларионовича так:

«Он обладал мстительным, малоподвижным характером и в особенности хитростью – это был характер татарина!»

Британский же генерал Роберт Вильсон, хорошо знавший Кутузова, дал ему следующую характеристику:

«Фельдмаршал князь Кутузов <…> провел некоторое время в Париже и имел некоторую склонность к французам; при всем его недоверии к Наполеону все же нельзя сказать, что он относился к нему с враждебностью. Любитель наслаждений, человек обходительный и с безупречными манерами, хитрый, как грек, умный от природы, как азиат, но в то же время европеец, он для достижения успеха более полагался на дипломатию, нежели на воинские доблести, к коим по причине возраста и нездоровья был уже не способен».

Весьма осведомленный сардинский посланник в Москве Жозеф де Местр писал, что Александр возмущался, говоря о Кутузове:«Этот человек ни разу не возразил мне». Тот же де Местр свидетельствовал, что монарх ставил Кутузову в вину его «двуличие, себялюбие и развратную жизнь».

Сказано резко, но весьма верно. Но это все были мнения иностранцев. Что же касается русского двора, то и там открыто говорилось об угодливости и о волокитстве М.И. Кутузова. Более того, его едва ли не во всеуслышание называли «лобызалом» и«одноглазым сатиром».

Тем не менее, когда летом 1812 года жестко встал вопрос о том, кто будет главнокомандующим, император был вынужден согласиться с назначением именно Кутузова.

У Роберта Вильсона читаем:

«Перемена командующего стала необходимостью. Барклай уже не пользовался никаким доверием, ни в своих решениях, ни в твердости исполнения оных <…> Недовольство было всеобщим, дисциплина ослаблялась <…> Все требовали отставки генерала».

Как мы уже говорили, император Александр принял окончательное решение 8 (20) августа, и М.И. Кутузов тут же получил уведомление о своем назначении главнокомандующим.

Вслед за этим командующим четырьмя русскими армиями были направлены императорские рескрипты одинакового содержания, в которых говорилось:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю вам со вверенною вам армией состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые мне весьма приятно будет отличить надлежащими наградами».

В.И. Левенштерн, адъютант Барклая де Толли, потом рассказывал обо всем случившемся так:

«Народ и армия давно уже были недовольны нашим отступлением. Толпа, которая не может и не должна быть посвящена в тайны серьезных военных операций, видела в этом отступлении невежество или трусость. Армия разделяла отчасти это мнение; надобно было иметь всю твердость характера Барклая, чтобы выдержать до конца, не колеблясь, этот план кампании. Его поддерживал, правда, в это трудное время император, видевший в осуществлении этого плана спасение России. Но толпа судит только по результатам и не умеет ожидать.

Император также волновался в начале войны по поводу того, что пришлось предоставить в руки неприятеля столько провинций. Генералу Барклаю приходилось успокаивать государя, и он не раз поручал мне писать Его Величеству, что потеря нескольких провинций будет вскоре вознаграждена совершенным истреблением французской армии: во время сильнейших жаров Барклай рассчитывал уже на морозы и предсказывал страшную участь, которая должна была постигнуть неприятеля, если бы он имел смелость и неосторожность проникнуть далее в глубь империи.

Барклай умолял Его Величество потерпеть до ноября и ручался головою, что к ноябрю французские войска будут вынуждены покинуть Россию более поспешно, нежели вступили туда.

Я припоминаю, что еще до оставления нами Смоленска Барклай, говоря о Москве и о возможности занятия ее неприятелем, сказал, что он, конечно, даст сражение для того, чтобы спасти столицу, но что, в сущности, он смотрит на Москву не более как на одну из точек на географической карте Европы и не совершит для этого города точно так же, как и для всякого другого, никакого движения, способного подвергнуть армию опасности, так как надобно спасать Россию и Европу, а не Москву.

Эти слова дошли до Петербурга и Москвы, и жители этих городов пустили в ход все свое старание к тому, чтобы сменить главнокомандующего, для которого все города были безразличны».

Военный историк генерал Д.П. Бутурлин пишет:

«Прибытие к армии генерала князя Голенищева-Кутузова сделало тем благоприятнейшее впечатление на дух войск российских, что беспрерывные отступления, доселе производимые, отчасти уменьшили доверенность армии к своим начальникам. Одно имя Кутузова казалось уже верным залогом победы. Знаменитый старец сей, коего вся жизнь, посвященная на служение Отечеству, была порукой за сию доверенность, по справедливости соединял в себе все качества, потребные для противовесия счастью Наполеона. К уму, сколь обширному, столько же и проницательному, присовокуплял он познания, собственной опытностью и опытом великих мужей, предшественников его, приобретенные; ибо глубокое исследование привело его в состояние ценить великие их подвиги. Кутузов, мудрый как Фабий, проницательный как первый Филипп Македонский, в состоянии был предузнавать и уничтожать предприятия нового Ганнибала, доселе весьма часто торжествовавшего счастливым соединением хитрости с быстротою, – оружий, без сомнения, опасных для противников с посредственным гением, но которые неминуемо долженствовала сокрушить благоразумная осторожность российского полководца».

Итак, одно имя Михаила Илларионовича казалось всем верным залогом победы. Например, в одном весьма характерном частном письме, написанном московской дворянкой М.А. Волковой своей подруге В.И. Ланской и датированном 3 сентября (15 сентября) 1812 года, можно прочитать:

«Мы узнали, что Кутузов застал нашу армию отступающей и остановил ее между Можайском и Гжатском, то есть во ста верстах от Москвы. Из этого прямо видно, что Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все, что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему Бог, а мы долго не забудем его измены <…> Ведь ежели Москва погибнет, все пропало! Бонапарту это хорошо известно; он никогда не считал равными наши обе столицы. Он знает, что в России огромное значение имеет древний город Москва, а блестящий, нарядный Петербург почти то же, что все другие города в государстве. Это неоспоримая истина».

Генерал Н.И. Лавров писал А.А. Аракчееву:

«По приезде князя Кутузова армия оживотворилась, ибо прежний [главнокомандующий. – Авт.] с замерзлой душой своей замораживал и чувства всех его подчиненных».

Уже упомянутый экспрессивный И.П. Оденталь с восторгом писал московскому почт-директору А.Я. Булгакову:

«Кутузов победит, Россия избавится, Европа воскреснет. Он задохнется от славы, он умрет от радости. Какой блаженный конец! Для него нет другой награды, кроме бессмертия».

Подобных мнений было множество, и все они создавали фон, благоприятствовавший назначению Михаила Илларионовича. При этом, как отмечает генерал Роберт Вильсон, «когда Кутузов приехал к армии, ему уже исполнилось семьдесят четыре года[7]и хотя выглядел он крепким стариком, дородность и неповоротливость принуждали его даже на поле сражения пользоваться небольшой четырехколесной повозкой, которую русские называют дрожками».

Конечно, можно сказать, что британец Роберт Вильсон не любил Кутузова и постоянно критиковал его действия. Да, это было так, но Вильсон был опытным боевым офицером, отличившимся в боях на Пиренейском полуострове, и его мнение о Михаиле Илларионовиче не может быть проигнорировано. К тому же не следует думать, что назначение Кутузова было всеми воспринято с восторгом.

Например, князь Багратион написал 16 (28) августа губернатору Москвы графу Ростопчину:

«Из попов да в дьяконы попался. Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождем! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведет к вам, как и Барклай. Я, с одной стороны, обижен и огорчен <…> С другой стороны, я рад: с плеч долой ответственность; теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги. Я думаю, что и к миру он весьма близкий человек, для того его и послали сюда».

Негативно отзывался о Кутузове и генерал А.Ф. Ланжерон, командовавший в 1812 году корпусом в Дунайской армии адмирала Чичагова:

«Кутузов, будучи очень умным, был в то же время страшно слабохарактерный и соединял в себе ловкость, хитрость и действительные таланты с поразительной безнравственностью. Необыкновенная память, серьезное образование, любезное обращение, разговор, полный интереса, и добродушие (на самом деле немного поддельное, но приятное для доверчивых людей) – вот симпатичные стороны Кутузова. Но зато его жестокость, грубость, когда он горячился или имел дело с людьми, которых нечего бояться, и в то же время его угодливость, доходящая до раболепства по отношению к высокостоящим, непреодолимая лень, простирающаяся на все, апатия, эгоизм и неделикатное отношение в денежных делах составляли противоположные стороны этого человека».

Тот же генерал Ланжерон в своих «Записках» утверждает, что Кутузов участвовал во многих сражениях и имел большой опыт, но«все эти качества были парализованы в нем нерешительностью и ленью физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях».

А генерал Н.Н. Раевский, узнав о назначении Михаила Илларионовича, в письме к жене лаконично заметил:

«Переменив Барклая, который был не великий полководец, мы и тут потеряли».

Г. Суданов



Другие новости и статьи

« Мифы, связанные с подготовкой к войне 1812 г.

Роль казачества в Смуту »

Запись создана: Четверг, 21 Июль 2016 в 12:36 и находится в рубриках Новости.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Контакты/Пресс-релизы