Национальная идея в России: исторические модификации и особенности формирования в современных условиях



Национальная идея в России: исторические модификации и особенности формирования в современных условиях

Введение

Обращение к теме национальной идеи сегодня как правило вызывает двоякую реакцию в научном сообществе. С одной стороны, те проблемы, с которыми сталкивается современное российское общество, как будто делают насущным такого рода обращение, актуализируют проблематику национального интереса, национального пути развития и т. д.

С другой стороны, сам концепт национальной идеи часто встречается с известной долей настороженности и/или скепсиса, поскольку, во-первых, отчетливо ассоциируется у многих с «великодержавным» прошлым России, а, во-вторых, нередко представляется неким мифом, утопией, который не только не следует утверждать в современном научном дискурсе, но, напротив, необходимо всячески критиковать и «развенчивать».

Думается, даже при относительно спокойном (не идеологическизаостренном) отношении к данному концепту его восприятие многими учеными и философами сродни восприятию другого, может быть, не столь идеологически нагруженного, но оттого не менее спорного понятия — социальной справедливости.

И в отношении «национальной идеи», и в отношении «социальной справедливости», по нашим наблюдениям, наиболее часто встречающаяся реакция в обществе (по крайней мере самая непосредственная) — это скепсис. «Есть ли она, социальная справедливость?» — вот наиболее часто встречающийся вопрос даже со стороны «маститых» ученых-обществоведов, похоже, сомневающихся не только в объективном наличии справедливости в обществе (что понятно), но даже в самой возможности продуктивного теоретизирования в ее отношении.

Тем не менее хотелось бы посвятить данную работу именно проблематике национальной идеи как такой, которая, по нашему мнению, способна послужить в качестве одного из ключевых моментов в деле консолидации современного российского общества. При этом своей задачей мы видим не создание еще одной версии этой идеи, но, напротив, прояснение тех философских и культурных оснований, которые исторически сложились и сформировали облик национальной идеи в России (русской национальной идеи).

И рассуждая с этих позиций, мы связываем смысл данного концепта не с той или иной господствовавшей в России идеологемой (например «Москва — Третий Рим» или «Самодержавие, православие, народность» ), а прежде всего с идеями общественного служения и уже упоминавшейся идеей социальной справедливости, но истолкованных в сугубо русском (российском) ключе. Соответственно, структура нашего исследования принимает трехчастный характер.

В первой части статьи мы рассмотрим концепцию русской идеи, ставшей одной из ключевых тем отечественной философской мысли во второй половине XIX — начале XX в. Вторая часть будет посвящена анализу смысла и позитивных практик воплощения идеи советского социализма, который, на наш взгляд, даже не имея под собой религиозной основы (как русская идея отечественной философии), обнаруживает с последней вполне определенную генетическую связь. И наконец, в третьей части статьи мы обратимся к проблематике национальной идеи на современном этапе, опять-таки предпринимая попытку связать ее не с отвлеченными идеологемами нашего времени , но с глубоко укоренной в российской культуре и особенно актуализировавшейся в наше время (на фоне глубочайшего социального расслоения) проблемой достижения социальной справедливости.

«Русская идея» как национальная

При обращении к теме национальной идеи (как, впрочем, к осмыслению любого достаточно сложного философского или политического концепта) определенную трудность вначале представляет необходимость четкого определения и разграничения понятий. Что понимать под национальной идеей — ту или иную политико-идеологическую конструкцию, выдвинутую властью или ее идеологами на определенном этапе национального развития и отражающую, как считается, актуальный национальный интерес, или что-то еще? Чаще всего национальную идею понимают именно так, в духе политико-идеологическом .

Однако для философского анализа подобный подход представляется не вполне удовлетворительным, поскольку на его основе становится возможным раскрыть лишь некие достаточно поверхностные (хотя и необходимые), ситуативные, смыслы данного концепта. Более фундаментальным, и в этом отношении более ценным для философа является понимание национальной идеи, апеллирующее не к ситуативному национальному интересу, а к идее нации (термин Н. Я. Данилевского), т. е. раскрывающее смысл существования данного народа (нации), его идеальные национальные устремления в более широкой философскоисторической перспективе. Именно такую смысловую нагрузку несет на себе знаменитая концепция русской идеи (или идеи русского народа, русской нации), сформулированная Ф. М. Достоевским в его знаменитой речи о Пушкине (1880 г.) и развитая затем в трудах целой плеяды русских философов, прежде всего В. С. Соловьева и Н. А. Бердяева .

Что же такое русская идея, каков ее философский смысл, и значение для дня сегодняшнего? Как отмечает в своей блестящей статье отечественный философ культуры В. М. Межуев, эта идея, будучи истинно национальной (и в качестве таковой отражающей особенности национального менталитета, характера), возникла тем не менее в определенном социально-историческом контексте, в момент, когда для мыслящей части российского общества весьма актуальным стал вопрос об отношении России к Европе, вообще о прояснении исторической миссии России в контексте мирового цивилизационного процесса.

Как пишет Межуев, «после победы над Наполеоном, когда Россия оказалась втянутой в самую гущу европейской политики, мыслящая часть российского общества задумалась над тем, как Россия связана с Европой и что ее отличает от нее. Тогда-то впервые и заговорили о “русской идее”. Спор о ней в России стал своеобразным ответом на европейскую идею, вылившись либо в прямую поддержку одного из ее вариантов, либо в оппонирование им всем. Это был спор об отношении России к Европе, за которым нетрудно увидеть мучительно решаемый русской мыслью вопрос о том, чем является сама Россия, какое место она занимает в ансамбле европейских народов» . Как поясняет далее Межуев, «национальность» русской идеи проявилась прежде всего в ее «наднациональном», универсалистском характере, ставшем подлинным выражением русского духа и одновременно — продолжением (в качестве одного из вариантов) европейской (римской) идеи. При этом национальная специфика русской идеи отчетливо выразилась в следующем: «Идея универсальности не чужда и России, но только понимается ею иначе, чем на Западе. Свой идеал универсальной цивилизации Россия искала не в формально-правовых формах государственности, а в Церкви (“соборность”). <…> В противоположность рационально выраженной западной идее русская идея носит характер иррациональной — религиозной, моральной, эстетической — истины»1 .

И далее: «в отличие от рационально-правового формализма западной идеи “русская идея” — духовно спасающая и нравственно-возвышающая. Она отстаивает верховенство сердца над отвлеченным рассудком, правды над истиной, сострадания над справедливостью, соборности над гражданским обществом, духовного подвижничества над прагматикой частной жизни» .

Не случайно поэтому «заключенный в русской идее общественный идеал воспроизводил не гражданские структуры античной демократии, а изначальные формы христианской «духовной общины», связующей всех узами братства и взаимной любви» . Первыми выразителями «русской идеи» явились ранние славянофилы (И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин), которые, в противоположность поздним славянофилам (вторая половина XIX в.) и особенно Н. Я. Данилевскому и К. Н. Леонтьеву, отстаивали самобытность России, но при этом не противопоставляли ее жестко и окончательно Западу, предполагая «русский мир» частью единой европейской цивилизации . Существо их позиции состояло в том, что «просветительскому “проекту модерна” славянофилы (ранние. — Г. К.) противопоставили свой проект устроения земной жизни, который можно назвать “русским проектом модерна”, или “другим модерном”: заключенный в нем общественный идеал, получивший впоследствии название “русской идеи”, предназначался не только для России, но для всей Европы, нес в себе вселенское, общечеловеческое начало (курсив мой. — Г. К.)» .

Это «общечеловеческое начало», как уже было сказано выше, состояло для ранних славянофилов в идее соборности, означающей духовное единение как самого русского общества, так и в перспективе всей Европы, на началах не искаженного западным рационализмом восточного христианства (православия).

Тем не менее, несмотря на присутствие подобной мысли у ранних славянофилов, впервые с особенной силой и выразительностью «русская идея» зазвучала в произведениях Ф. М. Достоевского , — сначала в литературной форме в «Братьях Карамазовых» , и затем — в знаменитой речи о Пушкине, произнесенной писателем на торжественном заседании Общества любителей русской словесности при открытии памятника великому русскому поэту в Москве 8 июня 1880 г.

Идея, сформулированная писателем в речи, глубока и не столь проста для понимания, как может показаться на первый взгляд. Рассуждая, как и ранние славянофилы, о национальном призвании русских, русского народа, Достоевский показывает, что путь к осуществлению Россией своей исторической миссии лежит через утверждение в российском обществе национального начала, существо которого и заключается, по Достоевскому, в особой открытости миру, «русской всемирности».

Как отмечает в этой связи философ А. В. Гулыга, «Достоевский говорил о будущем. Устами своего героя Версилова (“Подросток”) он обращал внимание на то, что в России “возникает высший культурный тип, которого нет в целом мире, — тип всемирного боления за всех”. Этот “всемирный болельщик” возникает из “почвенника”: чем сильнее привязанность к родной земле, тем скорее она перерастает в понимание того, что судьба родины неотделима от судеб всего мира.

Отсюда стремление устроить дела всеевропейские и всемирные как характерная русская черта» . (И далее Гулыга цитирует отрывок из речи, в которой Достоевский говорит о неотделимости судьбы России от судеб Европы, и рассматривает эту особенность как главную национальную черту русских .) Основой для такого понимания особенностей русского национального характера и выводимого из него исторического призвания для Достоевского и становится фигура великого русского поэта А. С. Пушкина. Именно с Пушкиным, с его литературной деятельностью Достоевский в немалой степени связывает пробуждение в России национального самосознания, прежде всего благодаря особой, удивительной близости поэта к народу, своим национальным корням . Что же, по Достоевскому, удалось сделать русскому поэту в плане создания и утверждения основ национальной культуры? Прежде всего, как показывает автор «Речи о Пушкине», Александру Сергеевичу, который безусловно испытывал на начальном этапе своего творчества влияние европейских поэтов (Байрона, Шиллера и др.), удалось в ряде своих произведений — в первую очередь в «Цыганах» и «Евгении Онегине» — показать трагическую раздвоенность русского общества после петровских реформ (появление так называемого типа «русского скитальца» — образованного «русского европейца», оторванного от своих национальных корней) и в то же время высветить в своем творчестве целый ряд истинно народных русских типов — в первую очередь в образе Татьяны Лариной, Инока («Борис Годунов») и других.

Как говорит Достоевский, «отметив тип русского скитальца, скитальца до наших дней и в наши дни, первый угадав его гениальным чутьем своим, с историческою судьбой его и с огромным значением его и в нашей грядущей судьбе, рядом с ним поставив тип положительной и бесспорной красоты в лице русской женщины, Пушкин, и, конечно, тоже первый из писателей русских, провел пред нами в других произведениях этого периода своей деятельности целый ряд положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе русском.

Главная красота этих типов в их правде, правде бесспорной и осязательной, так что отрицать их уже нельзя, они стоят, как изваянные . И чуть ниже: «Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека» .

Однако это был лишь первый, хотя и необходимый шаг, сделанный Пушкиным на начальных этапах его творчества. Наиболее важное, согласно Достоевскому, в творчестве Александра Сергеевича стало происходить позднее, на третьем этапе его литературной деятельности (выделяемом, впрочем, весьма условно). Именно к этому периоду, как говорит автор «Братьев Карамазовых», «можно отнести тот разряд его произведений, в которых преимущественно засияли идеи всемирные, отразились поэтические образы других народов и воплотились их гении (курсив мой. — Г. К.)». «И в этот-то период своей деятельности наш поэт представляет собою нечто почти даже чудесное, неслыханное и невиданное до него нигде и ни у кого. В самом деле, в европейских литературах были громадной величины художественные гении — Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры. Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою способностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин.

И эту-то способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт . Таким, образом, согласно идее Достоевского, именно особая близость русского поэта к народу, «национальной почве», во многом предопределила удивительную способность «перевоплощения» в «дух» других народов, которой, как считает автор речи о Пушкине, до сих пор не было ни в иных национальных литературных традициях, ни в собственно российской культуре.

Однако, как совершенно справедливо указывает Достоевский (и в этом главная, ключевая мысль речи), значение творчества поэта для России, ее судьбы, отнюдь не ограничивается его выдающимся вкладом в национальную культуру: «Но не в поэзии лишь одной дело, не в художественном лишь творчестве: не было бы Пушкина, не определились бы, может быть, с такою непоколебимою силой (в какой это явилось потом, хотя всё еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов. И это назначение России, как уже было сказано в самом начале нашего анализа, состоит для Достоевского в ее особом, — не только европейском, — но всемирно-историческом призвании, которое заключается в «устроении» дел сначала Европы, а затем и достижении всемирной, общечеловеческой гармонии (словами писателя, «братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»).

В этом месте нам представляется уместным сделать отступление, и сказать немного о том, что же есть по существу идея «всемирной отзывчивости» русского народа, артикуляцию которой Достоевский связывает с творческой деятельностью Пушкина. Это, на наш взгляд, важно по той причине, что главная идея речи о Пушкине может восприниматься (и не исключено, что сегодня воспринимается многими) как миф, причем миф националистический. Мы же, в свою очередь, хотим обратить внимание на то, что такое понимание русским писателем особенностей национального характера хотя и заключает в себе нечто (и возможно, немало) от личности и воззрений самого Достоевского , тем не менее «схватывает» еще что-то весьма важное из области национальной психологии с учетом чего, как представляется, становится возможным более адекватным образом понять историю и культуру России на протяжении веков ее существования. Как показал в своих работах российский врач и философ, создатель современной естественнонаучной типологии характеров М. Е. Бурно, национально-психологические особенности России, их природная (естественнонаучная) основа тесным образом связаны с характерологическим понятием «дефензивность».

Дефензивность (от лат. defenso — обороняться) есть, согласно М. Е. Бурно, особая природная самозащита, проявляющаяся, в отличие от агрессивности («наступательности»), в склонности давать пассивно-оборонительную реакцию («поджимать хвост») в стрессовой ситуации . («Корнем» дефензивности, по М. Е. Бурно, является переживание своей неполноценности вместе с ранимым самолюбием, — так называемый дефензивный конфликт).

В то же время дефензивные люди, составляющие «слабый тип» высшей нервной деятельности, по И. П. Павлову, имеют, как показал М. Е. Бурно, свою специфическую силу («сила слабых»), которая проявляется не в агрессивности (в широком смысле), практичности и умении властвовать, а в особом, тоже природном, нравственном чувстве (обнаруживающемся прежде всего в скромности, совестливости, желании помочь ближнему), как и способности к глубокому тревожно-аналитическому (часто тоже с нравственноэтическими мотивами) переживанию-раздумью . Основываясь на работах Н. А. Бердяева («Душа России»), а также на собственном подробном изучении российской культуры (в ее сравнении с культурами других стран и народов), многолетнем опыте консультирования и лечения российских пациентов , М. Е. Бурно говорит следующее о «загадочной русской душе»:

«Душа России», как полагает Николай Бердяев, это — святая, покорная, застенчивая, сомневающаяся, религиозно-материалистическая женственная боязнь власти, нерешительность, неуверенность в своих силах, мечта об абсолютной свободе, мечта об абсолютной любви, готовность в реальности довольствоваться небольшим, «мириться с грязью и низостью». «Поэтому святая Русь имела всегда обратной своей стороной Русь звериную».

Соглашаясь в основном со всем этим у Бердяева и многих других исследователей «загадочной русской души», отмечу, что такая национально-психологическая особенность, противоположная агрессивности, есть дефензивность: природное непрактичное, инертное, тревожное переживание своей неполноценности с устремленностью к добру, общественной пользе. Таких людей, страдающих от своего характера по-больному или по-здоровому, в явном или скрытом виде, прикрывшись защитной накидкой сверхмужественности или не прикрывшись, в самом деле много в России, даже не только среди русских, но и вообще среди россиян.

Убежден в этом как пожилой уже психотерапевт. (Интересно, что весьма сходным образом описывал «русский характер» в своей знаменитой работе «Россия и Европа» выдающийся русский естествоиспытатель, историк и философ Н. Я. Данилевский. По его мнению, русских (как и вообще славян) характеризует особая терпимость, способность жертвовать своими интересами ради интересов других, что, по Данилевскому, противостоит «насильственности» — т. е. жесткому прагматизму романо-германских народов).

Очевидно, что преобладание дефензивности — как особой, природной основы «русского характера» — во многом объясняет происхождение и само существо «русской идеи». Как пишет тот же М. Е. Бурно, «“русская идея” есть наше (т. е. российское. — Г. К.) подспудно-природное переживание-понимание всемирного единства людей и культур с уважительным вниманием к сохранению и развитию индивидуальности каждого народа, каждого человека.

Своеобразной природной компенсацией дефензивности, в свою очередь, является стремление послужить ближнему, тому, кто особенно нуждается в помощи, откуда становится ясен глубокий нравственный смысл (и пафос) «русской идеи», которая одновременно (согласно с христианским вероучением) есть «предчувствие общей беды и мысль о всеобщем спасении. Возвращаясь к произведению Достоевского, необходимо обратить внимание еще на один момент. Как отметил сам Федор Михайлович в «Объяснительной речи», которую он предпослал основному тексту, опубликованному в «Дневнике писателя» за 1880 г. , произнесенная им речь произвела «значительное впечатление» на слушателей, до такой степени, что «Иван Сергеевич Аксаков, сказавший тут же о себе, что его считают все как бы предводителем славянофилов, заявил с кафедры, что моя речь “составляет событие”».

В чем же состояло это «событие», по мнению самого писателя? Оно заключалось в том, что «славянофилами, или так называемой русской партией <…> сделан был огромный и окончательный, может быть, шаг к примирению с западниками; ибо славянофилы заявили всю законность стремления западников в Европу, всю законность даже самых крайних увлечений и выводов их и объяснили эту законность чисто русским народным стремлением нашим, совпадаемым с самим духом народным.

Более того, как отмечает Достоевский, после произнесенной речи славянофилы окончательно признали, что «западники ровно столько же послужили русской земле и стремлениям духа ее, как и все те чисто русские люди, которые искренно любили родную землю и слишком, может быть, ревниво оберегали ее доселе от всех увлечений “русских иноземцев”» и «объявлено было, наконец, что все недоумения между обеими партиями и все злые препирания между ними были доселе лишь одним великим недоразумением» .

Таким образом, речь Достоевского можно рассматривать как важный прецедент в истории русской общественно-политической мысли, способствовавший духовно-нравственной консолидации российского общества, прежде всего со стороны традиционных для России XIX в. представителей западничества и славянофильства. Интересно, что прецедент этот был создан великим русским писателем, который сам в значительной мере представлял собой компромиссную, консолидирующую фигуру в условиях общественно-политических дискуссий 1870-х гг. , и что содержание речи о Пушкине, основной смысл «русской идеи», с необычайной силой убедительности впервые сформулированный Достоевским, в значительной мере опирался на глубокое знание (и понимание) писателем национальной психологии русских, русского народа. Поэтому несмотря на то что вскоре после опубликования речи «…высказанные в ней идеи вызвали острую полемику между представителями различных общественных течений» , «случай Достоевского», несомненно является важной вехой в истории развития российской государственности нового и новейшего времени, периода формирования российской нации.

«Русская идея» и советский социализм

Во введении к данной статье мы указали, что изложение будет строиться по сути как трехчастное: вначале мы рассмотрим понятие «русской идеи», затем идею советского социализма, а в последней части перейдем к современным реалиям. Однако закономерен вопрос: какова в частности связь между идеей социализма (или коммунизма) и «русской идеей»? Ведь, как справедливо отмечают авторы, пишущие на эту тему, «русская идея» возникла прежде всего как идея религиозная, а фундамент ее составила христианская (православная) этика коллективного спасения .

Какое к этому может иметь отношение идея (и особенно практика) советского социализма, который, как известно, не только не строился на религиозном фундаменте, но и полностью его отрицал в соответствии с установками марксизма-ленинизма? Однако, несмотря на кажущееся противоречие, мы полагаем, что связь здесь существует, и она достаточно простая. Как отмечает В. М. Межуев, «православная этика коллективного спасения строится не просто на идее справедливости — каждому по делам его (такая справедливость есть и в аду), а на любви и милосердии к каждому страждущему, ко всем “униженным и оскорбленным”. Не это ли чувство — любви к «униженным и оскорбленным», вообще стремление послужить своему народу — двигало безрелигиозной российской интеллигенцией еще в XIX столетии, и, как показывает М. Е. Бурно, основывалось всё на той же присущей «русскому духу» (только, возможно, в более «сгущенном», «концентрированном» виде и в сочетании с мощной «мыслительной» нравственно-аналитической работой) характерологической особенности?

И это же чувство (стремление к построению более гуманного общества «конкретной» (не формальной, как на Западе) справедливости (собственно, социальной справедливости), как можно полагать, составило национально-психологическую основу советского социализма, с его, в общем-то, квазирелигиозной идеологией и соответствующей этой идеологии общественно-политической практико. Наконец, отметим еще один момент, сближающий в исторической перспективе (и ретроспективе) классическую русскую мысль XIX в. с идеей социализма.

В частности, как полагал историк и философ Н. Я. Данилевский, автор знаменитой теории «культурноисторических типов», формирующийся славянский культурноисторический тип (наряду с более ранними еврейским, греческим, римским, германским и др.) должен отличаться в перспективе от всех других, известных на настоящий момент, в том числе тем, что он благодаря «здравости» своего общественно-экономического строя — существо которого Данилевский, как и многие другие русские мыслители, не только славянофилы, но и западники (например Герцен) — связывал с русской общиной, ее особым «укладом», — должен реализовать в истории невиданную до сих пор идею социальной справедливости. Как указывал мыслитель, «эта-то здравость общественно-экономического строя России и составляет причину, по которой мы можем надеяться на высокое общественно-экономическое значение славянского культурно-исторического типа, имеющего еще в первый раз установить правильный, нормальный характер той отрасли человеческой деятельности, которая обнимает отношения людей между собой не только как нравственных и политических личностей, но и по воздействию их на внешнюю природу как источник человеческих нужд и потребностей, — установить не отвлеченную только правомерность в отношениях граждан, но реальную и конкретную .

Таким образом, повторим, можно предполагать наличие определенной связи между религиозной в своей основе «русской идеей» Достоевского, Соловьева, Бердяева, других мыслителей, и атеистической (в советской, марксистско-ленинской интерпретации) идеей социализма, попытка воплощения которой была предпринята в результате грандиозного, до сих пор не получившего объективной оценки «советского эксперимента» . И связь эта, несмотря на произошедший после Октябрьской революции «разрыв» традиции и отказ от культурного наследия предшествующих эпох, могла быть реализована именно благодаря особенным свойствам «национального характера», ключевые качества которого, как ни парадоксально, активно культивировались советским государством в деле создания им «нового человека» .

Тем не менее, несмотря на очевидную идейную близость досоветского и советского общественных идеалов (несмотря на всё их внешнее, кажущееся противоречие и очевидно различные идейные источники), оценка советской эпохи и советского культурного и экономического наследия до сих пор страдает видимой односторонностью. Сегодня нередко советский строй, как и присущий ему социалистический идеал, рассматриваются с сугубо отрицательной точки зрения, как нечто, насильственно прервавшее естественный (и определенно позитивный) ход российского общественно-исторического процесса и в целом реализовавшее крайне неудачный социальный «проект».

Отметим, что подобного рода оценки базируются как на существующих (и правдивых лишь отчасти) представлениях о крайней степени репрессивности советского строя и принципиального отсутствия в нем личной (индивидуальной) свободы, так и на якобы очевидных политических и социально-экономических результатах 70-летнего советского правления, закончившегося, как известно, перестройкой второй половины 1980-х гг. и последовавшим за ней общим крахом социалистической системы.

В нашу задачу, однако, не входит подробный анализ различных стадий эволюции советской «системы» (а уже здесь проявляется ее весьма неоднородный характер), как и причин ее «поражения»; вместо этого мы сконцентрируемся на том, что реально дала эта «система» в плане общественно-экономическом, реализовала ли она что-либо из вековых чаяний русского народа (нашедших весьма зримое отражение в «русской идее», как, впрочем, и в идее советского социализма), и если да, то в какой степени? В свою очередь положительный ответ на этот вопрос, как представляется, мог бы стать одной из важных отправных точек социальной и духовно-нравственной консолидации современного российского общества.

Социальная справедливость как национальная идея для современной России

В одной из наших работ мы уже обращались к замечательной статье ректора Московского гуманитарного университета (МосГУ, до 1991 г. — Высшая комсомольская школа при ЦК ВЛКСМ) И. М. Ильинского, посвященной истории комсомола, с характерным названием «Это было не зря» . В этой статье (заметим, одной из очень немногих работ, говорящих сегодня правду о том времени) Игорь Михайлович рассказывает историю комсомольской организации в Советском Союзе, к которой он был лично причастен, расцвет и упадок которой мог, таким образом, наблюдать как бы «изнутри». И что важно, статья рассказывает нам, сегодняшним жителям России, в том числе о духовной атмосфере и духовных идеалах того времени (1960-е гг., известные как время «хрущевской оттепели»), основанных на бескорыстном (И. М. Ильинский особо отмечает этот момент) служении своему Отечеству, идеалам коммунизма, вере в «светлое будущее», которая владела тогда почти каждым идейным советским человеком. Вероятно, эту атмосферу «героической борьбы всех за всё», описываемой Игорем Михайловичем, сегодня, в наше время повсеместного утверждения частного интереса в его наиболее примитивных, нецивилизованных формах, можно было бы (и с определенными на то основаниями) назвать «массовым психозом», но отметим, что если это и был «психоз» — то, безусловно, психоз творческий, продуктивный, в результате которого совершаются великие дела и создаются великие творческие произведения .

Однако статья Ильинского — редкий, но отнюдь не единственный текст, в котором говорится важное о советской эпохе. Определенное удивление и чувство удовлетворения от подобного созвучия оценок вызывает и другой материал — небольшая статья (скорее заметка) авторитетного ученого, экономиста, директора Института экономики РАН Р. С. Гринберга.

Это текст, который был опубликован вначале в виде вступительной статьи главного редактора в одном из номеров академического журнала «Мир перемен», а затем вошел в виде параграфа в одну из глав итоговой монографии автора, посвященной экономическому и социально-этическому анализу современного российского общества. Что же существенного говорит в этой работе Руслан Семенович, помимо того, что весьма сходным образом описывает эпоху 1960-х гг. и тот энтузиазм в деле построения «социализма с человеческим лицом», который владел в тот период миллионами советских граждан?

Прежде всего Р. С. Гринберг, как и И. М. Ильинский в упомянутой выше статье, показывает, что в Советском Союзе был, пускай и недолгий, но всё же период (по сути, целая эпоха), когда в стране вызревал, формировался советский вариант гражданского общества, советской социал-демократии, пытавшейся (как и известные социал-демократии Запада) соединить идеалы социального равенства с идеей индивидуальной свободы . Далее, Р. С. Гринберг, будучи, как и И. М. Ильинский, безусловно, человеком трезво мыслящим, реалистом, далеким от какой-либо идеализации действительности, говорит о том, как происходило постепенное угасание, «сведение на нет» того творческого импульса, который владел в тот период советским народом. Отчасти это «сведение на нет» осуществлялось уже самим Н.С. Хрущевым, стоявшим (до 1964 г.) во главе государства, но совершенно отчетливым оно стало, по свидетельству автора статьи, с момента прихода к власти Л. И. Брежнева, когда началась новая эпоха в развитии советского государства и общества, известная под именем «застоя».

Как пишет Гринберг, «после снятия Н. Хрущева началась подспудная реабилитация И. Сталина. Была взята установка “на стабильность”, и в результате все изменения априори оказывались контрпродуктивны. Атмосфера жизни стала сгущаться, возвращалось двоемыслие, произошло жесткое усиление цензуры» . Однако в чём, по мнению экономиста Гринберга, состояло самое существо застоя, которое и привело в результате к краху советского государства?

«Чем разветвленнее потребности, тем больше сбоев у плановой экономики. Рынок любит капризных, он навязывает капризы. План же — занудное постоянство, в каком-то смысле “господство прошлого над будущим”. Между тем, эти-то проблемы (проблемы растущих социально-экономических потребностей населения. — Г. К.) в период застоя не решались, что многие понимали и хотели изменить ситуацию — но только ничего не меняя. И это главное в застое: симулирование развития, изменений, прогресса (курсив мой. — Г. К.). Верхушка страны хотела и власть сохранить, и заинтересованность у рядовых граждан создать — для чего проводилось постоянное вбрасывание новшеств. Но поиски шли формально. Люди, однако, сразу всё понимали по существу результата» .

Таким образом, заключает Гринберг, «все реформы 1970-х годов были своего рода “симулякрами эпохи”. Сейчас их не меньше, и получается — как при всяком повторе — фарс, карикатура» . Однако, заметим, дать подобную (совершенно справедливую и экономически точную) характеристику данного периода и остановиться на этом (как часто сегодня бывает в разного рода публицистических, да и академических текстах) означало бы сказать только половину правды. Между тем, ценность сказанного как Р. С. Гринбергом, так и И. М. Ильинским (и другими учеными, придерживающимися честной, объективной позиции) в их работах о советском периоде как раз и состоит, по нашему мнению, в том, что они стараются сказать правду целиком, дать ее в полном объеме, не замалчивая того безусловно важного, что дала эпоха Хрущева, а затем и Брежнева в плане культурном и социальном.

И сказать такую правду сегодня, в эпоху (по квалификации как Гринберга, так и других ученых) «нового застоя», представляется особенно важным как с точки зрения исторической объективности, так и с точки зрения примирения со своим прошлым и определения дальнейших путей социального развития России. Еще раз процитируем статью Гринберга: «Однако спросим о важном: было ли в том застое что-то, чего не хотелось утрачивать, и чем он отличается от застоя нынешнего?

Надо признать, раньше, при всех недостатках, мы имели полный хозяйственный комплекс. Экономика не была демократической, но природа ее была социальной (курсив мой. — Г. К.). И что очень важно: она устраивала людей. На всех не всегда хватало сосисок. Однако при этом были многие нужные продукты, голод и нищета не были спутниками советского образа жизни» . Кроме того, как пишет Руслан Семенович, «другой важнейший вывод (наряду с выводом о недопустимости утраты социальной природы экономики. — Г. К.) касается культуры: несмотря на почти всеохватывающее идеологическое давление, люди тогда жили в культурном диалоге.

Это было высоким достижением всей советской эпохи (курсив мой. — Г. К.), в первую очередь — предзастойной, но и в брежневский период культура была очень значимым компонентом жизни советского человека. Сейчас по этому поводу заметна ностальгия» . (От себя хочется добавить, что чувство ностальгии и определенного сожаления по поводу нередко звучащего сегодня тезиса о «проедании советского наследия», в том числе наследия культурного, достаточно остро ощущается при посещении домов культуры, домов отдыха и других учреждений массового назначения, построенных в советский период, и функционирующих сегодня нередко на коммерческой основе (особенно это касается домов отдыха и пансионатов), однако практически без какой-либо серьезной модернизации своей основной инфраструктуры.) Таким образом, аналитические работы-воспоминания И. М. Ильинского, Р. С. Гринберга, В. Г. Федотовой и других авторитетных исследователей дают нам возможность не только получить вполне правдивое, объективное представление о советской эпохе, искаженное двумя десятилетиями неолиберального развития и господства идеологии «свободного рынка», соответствующей ей социальной и экономической политики , но и приблизиться к более адекватному пониманию сегодняшних реалий, как и путей преодоления кризисных тенденций отечественного постсоветского развития.

В этой связи представляется, что сегодня можно придерживаться разных политических взглядов (быть либералом, консерватором, социалистом), однако объединяющим моментом для представителей различных кругов отечественного интеллектуального сообщества, как и для массы «простых» граждан, могла бы послужить идея социальной справедливости (в самых общих чертах определяемая тем же Р. С. Гринбергом как «разумная мера дифференциации зажиточности» ). В данном отношении мы готовы разделить мнение известного российского ученого, политического психолога Е. Б. Шестопал, определившей в одном из сравнительно недавних своих интервью (по поводу выступлений на Болотной площади) идею социальной справедливости как новую национальную идею для современной России.

Процитируем Елену Борисовну: «В нашем обществе правая идея не имеет тех перспектив, которые она имеет в Штатах (Соединенных Штатах Америки. — Г. К.) или Англии. У нас общество с левыми традициями. Сегодня можно сколько угодно бросать камни в социалистическую идею, но для большинства населения нашей страны левая идея жива. Не потому жива, что все любят революцию, а потому, что все хотят социальной справедливости» .

«Мы 20 лет твердили друг другу, что хватит нам идеологий, давайте жить без этого. А оказалось, что сегодня идеология востребована. Причем это должна быть и идеология конкретных партий, и идеология, точнее, стратегия страны. Пока национальной идеи как не было, так и нет. Но она рождается сейчас, сегодня, на этих площадях (Манежной и Болотной. — Г. К.). И эта национальная идея — идея справедливости» .

Таким образом, в настоящей статье мы попытались осмыслить модную на сегодня тему национальной идеи, но при этом пойти несколько нетрадиционным путем, по возможности не связывая ее с теми или иными существующими в актуальном политическом дискурсе идеологемами. Вместо этого мы сосредоточились на философском анализе социальных, культурных и ментальных факторов формирования «национальной идеи» в России.

Мы попытались показать, что ее историческими формами были сначала «русская идея», родившаяся в начале 1860-х гг. под пером Ф. М. Достоевского и концептуально осмысленная им в знаменитой речи о Пушкине 1880 г., а затем «социалистическая идея» (или «идея коммунизма»), составившая идеологическую основу функционирования советского социалистического государства.

Также мы попытались связать обе эти исторические формы «национальной идеи» с национально-психологическими особенностями русского народа («русским национальным характером»). Наконец был сформулирован тезис о том, что национальной идеей в России сегодня могла бы стать идея социальной справедливости, глубоко укорененная в национальной культуре и получившая особую актуальность в условиях российского постсоветского развития. В заключение хотелось бы отметить еще один, как представляется, весьма важный момент. Мы разделяем точку зрения тех исследователей, которые полагают, что «национальная идея» в России, учитывая исторические и социокультурные особенности формирования и развития государства, не может быть только (или исключительно) идеей для России.

Специфика российской государственности и российской культуры таковы, что идея, которая может быть сформулирована отечественным интеллектуальным сообществом на современном этапе (и уже вполне отчетливо формулируется некоторыми видными его представителями) и (предположительно) рассматривается им в качестве фундамента отечественной внутренней политики, должна быть одновременно и идеей для всего остального мира, который, как отмечают исследователи, сегодня «фундаментально несправедливо устроен» .

В этом смысле весьма привлекательной выглядит идея нового «Общественного Проекта», выдвигаемого сегодня философами левой и лево-консервативной идейно-политических ориентаций , задача которого, по формулировке политического философа В. Н. Шевченко, заключается в том, чтобы «выразить эту мировую потребность в социальной справедливости как в самой России, так и в остальном мире, находящемся за пределами “золотого миллиарда”» . Думаем, что подобное, ориентированное на построение более справедливого социального и политического порядка как внутри России, так и за ее пределами, видение сути «национальной идеи», к тому же вполне согласующееся с традициями национальной культуры, могло бы стать мощным консолидирующим фактором общественной и политической жизни современного российского общества.

Г. Ю. Канарш




Другие новости и статьи

« Учения МТО показали высокую выучку частей и подразделений обеспечения

В Костромской области военнослужащие возвели мост через реку Унжа »

Запись создана: Воскресенье, 21 Август 2016 в 14:01 и находится в рубриках Новости, О патриотизме в России.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы