Как возможна современная российская идентичность?

Проблемы российской самоидентификации

В конце 1980-х гг. на фоне политики гласности (обнародования нелицеприятных для коммунистического режима фактов), доходящей до самообличения и самобичевания, и позднее — в 1990-х гг. — под скрепы российской идентичности был заложен ряд мин замедленного действия, которые периодически детонируют до сих пор.

Остановимся на двух взаимосвязанных моментах, имеющих непосредственное отношение к рассматриваемому предмету, а именно: 1) очернении российской истории (в особенности ее советского периода), 2) репрессивности прямого заимствования чужого категориального аппарата в гуманитарной сфере вообще и в частности — той классификации современных политических режимов, что некритически принята в западном мире до сих пор практически повсеместно.

1. Шутка о том, что Россия — страна с неизвестной историей, не лишена горького смысла. Действительно, история в нашем государстве только в XX в. переписывалась не раз. Вскоре после Октябрьского переворота весь имперский период развития в учебниках истории окрашивается в мрачные тона. Однако начиная с 1930-х гг. в рамках политики по формированию единой гражданской советской нации, а также укреплению советского патриотизма многие события и ключевые фигуры российской истории реабилитируются (Александр Невский, Пётр I, А. В. Суворов, и т. д.). Тем не менее почти вплоть до Великой Отечественной войны, когда понадобился стойкий характер и мужество русского народа, на него был навешен ярлык шовиниста-должника и угнетателя других народов, несмотря на то что русские люди, наоборот, всегда составляли главную тягловую силу страны.

В позднейшем преподавании истории практикуется всё более взвешенный подход при обязательном сокрытии неблагоприятных для режима фактов и неизменном присутствии идеологических интерпретаций. Одним историческим фигурам (Степан Разин, Емельян Пугачёв, Салават Юлаев) приписывается чуть ли не революционное сознание, деяния других замалчиваются или очерняются (генерал Ермолов, П. Столыпин и др.). Да и всемирная история трактуется в полном соответствии с теорией смены общественных формаций и классовой борьбы.

Справедливости ради заметим, что данная тенденция была характерна не только для СССР, но и для антагонистической ему системы. Прогрессистские интерпретации истории на Западе отличались лишь тем, что венцом развития человеческого общества виделся не коммунизм, а либеральная демократия. В тот момент, когда СССР исчез с политической карты мира, учителя истории не знали, что говорить ученикам на уроках, как им преподавать свой предмет, поскольку вся пресса пестрела разоблачительными, да и просто скандальными статьями.

Для сознания советского человека, привычного верить печатному слову, это был страшный мировоззренческий удар. Учебники, особенно по новейшей истории, издававшиеся в 1990-х гг., большей частью демонстрировали негативное отношение к собственной истории, некоторые были написаны наспех, часто детям преподносились еще не «устоявшиеся» концепции . В 2000-х гг., когда политическая система в России стабилизировалась, стала заметна некоторая обратная «патриотическая» тенденция: учреждение Комиссии при Президенте Российской Федерации по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России, исключение из списка рекомендованных в школах учебников истории, изданных благодаря поддержке западных фондов (например, Фонда Сороса по программе «Обновление гуманитарного образования в России») или написанных авторами, излишне критично относящимися к некоторым фактам отечественной истории (например учебник по отечественной истории XX в. И. Долуцкого). Тем не менее шаги, предпринимаемые в направлении взвешенного осмысления собственной истории, выглядят на сегодня явно недостаточными. Для иллюстрации данного положения можно вспомнить нашумевшее дело профессоров МГУ А. Вдовина и А. Барсенкова, когда их вполне умеренное в своих оценках учебное пособие по истории России было подвергнуто идеологической порке, похлеще всяких агитпроповских разносов.

Инерция покаянного самобичевания заставляет в Российской Федерации (являющейся правопреемницей СССР!) проводить всё новые кампании по десоветизации, десталинизации и т. п. Демонизация советской истории выглядит в какой-то мере политически оправданной в некоторых странах постсоветского пространства, переживших период радикального этнического национализма, продолжающих отмежевание от советского прошлого, ибо у них нет иных оснований для построения государственной идентичности .

Что касается России, то такая политика для нее носит, несомненно, разрушительный характер. Десталинизация навязывается нашей стране по аналогии с денацификацией в Германии. Но нацистский режим просуществовал исторически недолго, и немцы имели опыт донацистской жизни, кроме того нацизм был и остается мировым злом, стремившимся к порабощению других народов и побежденным во Второй мировой войне.

В нашем случае речь идет о более чем 70-ти годах — жизни трёх поколений, в том числе поколения-победителя. Невозможно одновременно каяться в преступлениях тоталитарного режима и гордиться его достижениями.

2. Многое в этой «покаянной логике» обусловлено репрессивностью прямого заимствования чужого категориального аппарата в гуманитарной сфере. О репрессии через гипостазируемые понятия, навязанные угнетаемым группам через ложные ценности и цели, авторами, пишущими в парадигме неомарксизма, антиколониализма, антиглобализма, феминизма и т. п., сказано на сегодня достаточно. Политика политкорректности для преодоления структурного неравенства нередко носила более или менее абсурдный характер, доходя до попыток изъять из обращения некоторые понятия.

Вплоть до таких основополагающих, как «отец» и «мать» или «эпоха великих географических открытий» и др. И если предложение представителей сексуальных меньшинств заменить традиционные семейные роли безликими «родитель № 1» и «родитель № 2» пока не возымело успеха даже в либеральнейших США, то протест стран Азии и Африки против того, что их «открыли» европейцы, неоднократно оформлялся в научные труды, воплощался в конкретных учебных программах.

Ступив на путь демократизации и либерализации, российская власть отбросила ценности советского периода и стала активно насаждать западные, прежде всего такие как «демократия», «рынок» и «гражданское общество». Последнее и было тем флагом, под которым осуществлялись реформы. Однако сама власть этих ценностей не разделяла (даже ценностей «рынка» и сопутствующей ему конкуренции, в том числе политической).

Что же касается «демократии», то события развивались следующим образом. Новой «демократической» элите удалось придти к власти во многом потому, что она смогла сформировать антисоветский консенсус. То, что входившие в нее были антисоветчиками, было важнее идеологических разногласий. На первом этапе общество поддержало либеральных «демократов» — Б. Ельцина, партию «Демократический выбор России». Но уже в декабре 1993 г., после расстрела Верховного Совета, несогласного с усилением исполнительной ветви власти, «Демроссия» проиграла на парламентских выборах, а Ельцин потерял общественную поддержку.

Победа лидера коммунистов Г. Зюганова на президентских выборах 1996 г. была неминуема. Благодаря мощнейшему использованию административного ресурса и активной PR-кампании под лозунгом: «Не допустим реставрации коммунизма» произошла не смена власти, а дальнейшее «ужатие» демократии. Затем — введение института преемника и т. д. Гражданское общество в этих условиях становится помехой в проведении очередного «нужного курса» реформ. Оно (ввиду своей разрозненности и разномастности) всё реже успевает осмыслить и прореагировать (консолидироваться и организовать общественный протест) на властные инициативы. (Один из относительно недавних потрясших меня примеров из бесчисленного ряда оных: когда решение, затрагивающее интересы миллионов граждан о расширении Москвы и создании Столичного федерального округа, было принято без широкого общественного обсуждения и проведения референдума.) В продолжение темы о демократии как ценности и демократии как политическом режиме вернемся на уровень теории. В политологии на сегодня есть некая условность, общее место, подкрепленное трудами классиков (Х. Арендт, Ф. фон Хайек, Р. Арон и др.) и почти что приравненных к ним современников (З. Бжезинский, С. Хантингтон, Д. Ростоу и др.).

Речь идет о классификации политических режимов: демократические, авторитарные и тоталитарные. Причем в качестве бесспорных примеров последних приводятся лишь сталинский СССР и гитлеровская Германия (и то нередко с оговорками). Российские учебники иногда расширяют список, добавляя в него Италию времен Муссолини, Португалию времен Салазара-Каэтану, Испанию времен Франко и др. Теория тоталитаризма практически не подвергается серьезной критике, несмотря на то что если заняться поиском различий, а не сходства между фашистскими и коммунистическими режимами, то различий отыщется гораздо больше, нежели сходных черт.

Главное отличие — в тех ценностях, на основании которых консолидировались эти общества. В этом вопросе у автора немало единомышленников в исследовательском сообществе: М. Колеров, В. Симиндей, О. Неменский, А. Колпакиди, Б. Безпалько и др. Что же касается режимов демократических, то в современных либеральных теориях политики есть различные процедуры демократической легитимации власти. Есть шумпетерианский «минималистский» вариант, есть совещательная (делиберативная), есть агонистическая модель3 . Не говоря уже про огромное количество трактовок демократии как классических (прямая, представительная), так и современных (плюралистическая и элитарная, коллективистская и партиципаторная, полиархия, сообщественная, делегативная и т. п.). И в зависимости от позиции исследователя, а также тех критериев демократичности, которыми он оперирует, нередко один и тот же режим в один и тот же отрезок времени, классифицируется одними авторами как демократический, другими — как авторитарный .

Термин «демократия» применительно к той или иной стране обрастает прилагательными не случайно. В настоящее время сложно говорить о реальной политической конкуренции, являющейся неотъемлемой частью демократического соревнования за власть, даже применительно к развитым странам либеральной демократии (тому мешают и предельная бюрократизация избирательного процесса, и безграничные возможности масс-медиа по манипулированию волей избирателя и пр.). Хотя научные коллективы и предлагают различные многомерные модели, призванные оценить место государства в демократической «системе координат» , тем не менее нам очевидна недостаточность любой, даже претендующей на относительную объективность модели, в которой оценивается состояние государственно-политических и общественно-гражданских институтов внутри стран и не принимаются во внимание глобальные тенденции.

А реальность такова, что даже в большинстве развитых стран в настоящее время наблюдается тенденция «сворачивания» демократии, обеднение и «вымывание» ее главной опоры — национального среднего класса (малопроизводительного и много потребляющего с точки зрения глобального международного правящего класса «новых кочевников»). Кроме того, есть несколько соображений здравого смысла, которые «все понимают», но о которых почему-то не принято говорить. Во-первых, существующая классификация (демократия, авторитаризм, тоталитаризм) не воспринимается как ценностно-нейтральная. Тоталитаризм — это «страшное зло», авторитаризм — «зло большое». Такая логика сама по сути является тоталитарной. Например, попытки автора настоящей статьи утверждать хотя бы то, что авторитаризм является законной исторической альтернативой демократии2 , встречают непонимание даже внутри научного сообщества3 .

Согласна с тем, что в исследованиях, имеющих отношение к теме демократии, есть нормативная и есть эмпирическая плоскость. Но даже институционально наисовершеннейшая демократия не может быть абсолютной ценностью, тем более во всём мире. Демократическим путем к власти пришел Гитлер, сегодня — приходят радикальные исламисты. Если речь идет не о формальной стороне вопроса, а о содержательной, т. е. если демократию понимать как учет мнений большинства населения, то она, естественно, ценность. Но не безусловная. Особенно если речь идет не об антично-христианской культурной традиции. Кстати, и в этом случае поздний СССР был куда демократичнее современной России. А если вести речь об учете интересов большинства, то многие автократии справляются с этим гораздо лучше демократических государств.

Существенно большей ценностью, нежели демократия, может быть в определенных условиях государство или стабильность политического режима. В нашей стране, пережившей в свое время Гражданскую войну и иностранную интервенцию, это должны понимать как нельзя лучше. Особенно в свете судеб сегодняшних «несостоявшихся государств» вроде Афганистана, Ирака, а также падения авторитарных режимов на Ближнем Востоке, хаотизация которого ничего хорошего не принесла не только всему населению переживших революции и по-прежнему сотрясаемых протестами стран, но и той его малой части (изрядно разбавленной бузотерами, выступающими против любого порядка), которая в настоящее время «стремится к демократии».

В ситуации, когда демократия трактуется как одна из безусловных общечеловеческих ценностей, а ее недостаток является поводом для вооруженного вмешательства вплоть до бомбардировок мирного населения, многим становится ясна опасность вариативности и размытости демократических критериев. А также двойных стандартов, при которых для оценки режима в одном случае во внимание принимается «фасадная» демократия (формально декларированная в нормативных документах, т. е. институты), а в другом — реальная (процессы и процедуры, т. е. то, как эти институты фактически работают). Вот почему мы предлагаем отказаться вовсе от существующей классификации государственных режимов как от исчерпавшей свои возможности или хотя бы на первом этапе дополнить ее типологизацией государства и общества по иным ключевым признакам, перейдя таким образом к двухили трехмерной модели «государство–общество».

Государства, например, можно классифицировать как идеократические (регулируемые преимущественно с помощью комплекса идей) и номократические (регулируемые правовым путем), возможно, также и на этократические (от греч. «etos» — обычай) . Современные общества легко подразделяются, например, на «общество ценностей» (процедурное, регулируемое преимущественно законодательным способом) и «общество цели» (мобилизационное, регулируемое преимущественно волюнтаристскими методами), возможно, даже и на «общество веры» (исламский мир). Хотя аналитики предлагают и другие понятия в отношении данного региона в рамках принципиально иных объяснительных моделей: например «контрмодерн» (С. Кургинян) или говорят о конгломерате (вкраплениях традиционного общества в современное — А. Богатуров), об оформлении «нового Средневековья» (Г. Мирский). Я отдаю себе отчет в том, что любая классификация — упрощение, что были и будут некие смешанные (с точки зрения «идеальных») типы.

Предлагаемая классификация мыслится как ценностно-нейтральная, во многом зависимая от того, какие цели и какие ценности провозглашаются в качестве ключевых. Если гуманистические — то почему, собственно, «общества цели» не имеют права на существование? Каждый тип, доходя до каких-то крайностей в развитии, демонстрирует свои недостатки. Когда в обществе действует принцип: «Цель оправдывает средства», — последствия могут быть ужасны.

В то же время если относительные ценности воспринимаются как абсолютные и навязываются иным обществам в качестве таковых, мы наблюдаем не менее чудовищные результаты. Вот почему желательный проект будущего видится нам как самодостаточное «общество смысла», способное формулировать новые цели, продуцировать новые ценности, в чём собственно и состоит на сегодня задача гражданского общества в его обновленном понимании. На этом пути российскому социуму еще предстоит осуществить нравственную оценку реформ последних десятилетий. Напрашивается простой вывод: нам пора переходить к проективной политологии. Развивать собственную теорию, обогащать практику преподавания, предлагать свои социально-политические разработки. Иначе мы обречены на вращение в замкнутом круге истории: заимствовать чужие формы (например политические институты), наполнять их своим содержанием (российскими людьми) и сетовать в дальнейшем по поводу результата (почему отечественный аналог отличается от иностранного идеала?). На наш взгляд, мы не хуже и не лучше, мы — другие, и нет смысла отказываться от собственной идентичности, некритично перекраивая российскую действительность по западным лекалам, поскольку на этом пути мы обречены на вечную печать «недоразвитости».

Пути общественной и государственной самоидентификации

Во времена идеологического противостояния СССР и антагонистической ему системы советская демократия противопоставлялась буржуазной либеральной как подлинно народная. После того как идеологический ракурс был смещен на прямо противоположный, появилось огромное количество печатных работ, в том числе отечественных, в которых проводились параллели между сталинским и гитлеровским режимами, осуществлялось приравнивание коммунизма к фашизм1 . Дискредитация отечественной истории к настоящему моменту вылилась во множество дипломатических следствий вплоть до различных переинтерпретаций итогов Второй мировой войны.

С одной стороны, на государственном уровне мы видим стремление противостоять данным тенденциям , с другой — в стране не так давно была проведена вот уже четвертая по счету десталинизация. Первая — хрущевская — осуществлялась частично с целью дополнить харизматической легитимностью легальное избрание на пост генерального секретаря, частично — с целью переложить на Сталина ответственность за собственное участие в репрессиях (об этом подробно пишет историк А. Вдовин в цитируемом в работе источнике). Горбачевская десталинизация проводилась в рамках политики гласности, ельцинская — демократизации. Однако вопреки всему Сталин и сегодня популярная и позитивно оцениваемая массовым сознанием россиян политическая фигура, что подтверждается результатами электронных голосований на различных политических и исторических ток-шоу (которых было особенно много в год сталинского юбилея — 130 лет со дня рождения). Что касается медведевской «модернизации сознания», то ее логика была примерно такова: общество не может начать уважать себя и свою страну, пока оно скрывает от себя страшный грех — 70 лет тоталитаризма, когда народ совершил революцию, привел к власти и поддержал античеловеческий, варварский режим.

Некоторые политические аналитики (например С. Кургинян) прямо называли Дмитрия Медведева Горбачевым № 2 и говорили о проекте перестройки–2, призванном окончательно разрушить наше государство. Действительно, с помощью подобного политического камлания можно добиться лишь одного: заставить народ потерять последние остатки самоуважения. Признание 70 лет советской власти «страшным грехом» тождественно уничтожению согласившегося на такое признание народа. Ведь этот народ почему-то такое совершил?! Причины начинают искать в досоветской истории. За последние 20 лет было издано немало работ об извечной авторитарности России. В итоге и Александр Невский, и Иван Грозный, и Петр Первый трактуются как предтечи Сталина. В подобных заявлениях и работах утверждается, что история России — сплошной дефект и неполноценность, история ошибок и правовых преступлений. «Страшным грехом» вдруг оказывается наполнено всё наше прошлое. Как и почти сто лет назад, в адрес русских людей выдвигаются абсурдные обвинения в колониализме, в общество периодически вбрасывают некие антирусские бренды (тот же «русский фашизм»), а также уже порядком потрепанные клише о неполноценности, незрелости русской цивилизации, ее отсталости, лени и пьянстве русских людей, извечном воровстве. Мощная негативная струя в изображении отечественной истории не иссякает. С другой стороны, выходили и выходят научные и научно-популярные труды (хоть и не в таких объемах), в которых делаются попытки непредвзятой оценки российской истории. Работы В. Мединского следует упомянуть здесь в первую очередь, не столько ввиду их особой значимости, сколько по степени влияния на массовое сознание .

Но они далеко не единственные. В монографии И. Фроянова «Грозная опричнина» дается, как мне кажется, вполне объективная оценка эпохи правления Ивана Грозного как весьма непростого периода отечественной истории, причин, породивших опричнину и т. д.2 В свое время Вадим Кожинов писал о том, что Иван IV был ничуть не свирепее своих европейских «коллег» и некорректно оценивать его политику согласно моральным критериям нашего времени. Предпринимаются попытки «отстоять» и Петра I, который победил шведов, совершил огромные территориальные завоевания, создал совершенно новую армию и, сломав сословные перегородки, открыл новый канал вертикальной мобильности для общества. Пётр не просто «стриг бороды», а перераспределил возможности, отняв их у бояр и отдав прогрессивным на том этапе группам (прежде всего дворянству). Создал свою базу поддержки в виде так называемых «потешных полков». «Смерды» при нём были системно введены в элиту феодального общества.

Вошли в новую элиту и нужные царю старообрядцы, готовые развивать индустрию, и часть боярства (Ромодановский, Шереметев и др.). Опять же раздаются здравомыслящие голоса, которые объясняют некорректность оценки монарха периода просвещенного абсолютизма с позиций сегодняшних этических норм. Впрочем, Пётр I — фигура, в большей степени демонизируемая почвенниками, сторонниками особого русского пути. Он осуждается ими как европеизатор, историческая фигура, «исказившая» аутентичное российское развитие. Так, по мнению В. Мединского, Пётр уничтожил демократический уклад российского общества, отбросив страну на два столетия назад . А. Глинчикова выдвигает аналогичные обвинения в адрес другого российского монарха — Алексея Михайловича Романова. Высказываясь по поводу современных баталий в отношении осмысления российской истории, С. Кургинян в телепередаче «Суд времени» утверждал, что Россию «приговорило» мировое сообщество, а демонтаж нашей истории был затеян ради демонтажа народа и страны3 . Вынесенный коллективный вердикт, с его точки зрения, был продиктован тем, что мир перестраивается определенным образом. А тот, кто отстает (в частности ослабленная либеральными реформами Россия), выпадает из системы. Современное мировое «разделение труда» (по Александру Неклессе) создает четкое членение мира на экономические макроструктуры — в зависимости от «модернизированности» экономики и места в глобальном сообществе.

Высокоразвитый богатый «Север» (он же «Запад» плюс Япония), экономически и политически доминирующий, вступает в стадию «постиндустриальной культуры», в которой главным предметом производства являются высокие технологии, идеи и т. д. Место промышленного лидера переходит к «новому Востоку», азиатским, прежде всего тихоокеанским странам, пережившим и переживающим «экономическое чудо». «Юг», расположенный преимущественно по Индоокеанской дуге, испытывает муки провалившейся модернизации или же проедает естественные ресурсы, прежде всего нефть. Я присоединяюсь к тем авторам, которые полагают, что нам нет необходимости говорить о модернизации России, потому что это — позавчерашний день в нашей истории, а надо вести речь об аутентичном развитии. Действительно, модернизация в чистом виде, как переход от доиндустриального общества к индустриальному, у нас невозможна, поскольку в России нет социального вещества (традиционного общества), которое можно «бросить в топку модернизации». Мы уже пережили модернизацию, жили в индустриальном обществе и подошли к постиндустриальному уровню. Последние 20 лет в чёмто отбросили нас далеко назад.

На вопрос «Кто же в этом случае мы?» ответить непросто, поскольку в нас всего понемногу. С одной стороны, у России пока еще не утрачен советский интеллектуальный потенциал, чем она выгодно отличается от новых индустриальных стран (того же Китая, который успешно копирует чужие разработки, но пока не имеет культуры создания принципиально нового). В чёмто этот потенциал деградирует, в чём-то развивается, но он пока не утрачен. Произошедшая деиндустриализация и потоки мигрантов из стран постсоветского пространства делают нас похожими на постиндустриальный «Северо-Запад». Сырьевая зависимость приближает к «Югу». Развитие отверточной сборки в последнее время — к «Востоку». А в общем и целом, с точки зрения геополитики и мировой экономики мы опять «сами по себе».

Размеры статьи не позволяют обозреть российскую историю «от Рюрика до наших дней». Да в этом и нет необходимости, поскольку мы лишь предлагаем к обсуждению ряд дискуссионных моментов. К тому же основной период модернизации (и момент, когда в стране действительно сформировалось современное общество) пришелся в нашей стране на XX в., и конкретно — большей частью на сталинскую эпоху. Ускоренная догоняющая модернизация осуществлялась после Гражданской войны и иностранной интервенции перед лицом угрозы Второй мировой, затем — в военных условиях, в период послевоенного идеологического противостояния. Осуществлялась в кратчайшие сроки жесточайшими методами. Совершенно очевидно, что невозможно оценивать данный период российской истории с позиций сегодняшних моральных критериев, поскольку речь шла о сохранении государства, время было иное, когда ценность человеческой жизни воспринималась совершенно иначе, нежели сейчас (люди массово гибли от голода и болезней, и это было обыденной реальностью).

Советское общество сформировалось как «общество цели», ради достижения которой оно было готово идти на многие жертвы. К тому же в оценках того периода до сих пор присутствует много подтасовок. Это касается, в частности, репрессий, масштаб которых нередко преувеличивается. А. И. Вдовин озвучивает следующие данные: за 1936 г. по делам НКВД были приговорены к расстрелу 1118 человек. В последующие два года «большого террора» было репрессировано: в 1937 г. — 353 074 человек; в 1938 г. — 328 618 человек. Это много, но это гораздо меньшие цифры, чем те, что называют обычно в полемическом задоре. Доля оправдательных приговоров достигала 15 %, регулярно проводились амнистии политических заключенных, в то время как сейчас оправдательные приговоры составляют от 1 до 3%. Репрессии 1936–1938 гг. были обусловлены страхом перед надвигающейся войной и возможностью появления «пятой колонны» из числа старых большевиков или завербованных агентов из Германии1 . Еще один «камень преткновения» — так называемые «депортации народов». Расистские стереотипы мышления, феномен коллективной ответственности, помещение в концлагерь были обычными политическими практиками первой половины XX в. Вот только некоторые примеры, имеющие отношение не к гитлеровской Германии, а к странам либеральной демократии.

В 1922 г. Верховный суд США принял постановление, согласно которому иммигрантам монголоидной расы запрещалось давать американское гражданство. В 1938 г., когда Германия захватила Судеты и оттуда побежали враги Гитлера, Канада согласилась принять три тысячи немцев, но только шесть еврейских семей. Госсекретарь Блэйр сказал тогда: «Даже один еврей — это слишком много!» А Сталин принял отвергнутых Западом беженцев. В 1941 г. в США было создано 10 концлагерей для 120 тысяч японцев, проживающих на территории страны и являющихся ее гражданами2 . Советский Союз был построен по принципу коллективных прав, а такое мышление, доведенное до своего логического предела, оборачивается коллективной ответственностью, в рамках которой репрессии против группы в целом вполне легитимны. Именно поэтому, когда значимое количество индивидов, «приписанных» к этнической группе, сотрудничало с фашистскими оккупантами , вся группа утрачивала доверие и у высшего руководства не возникало и тени сомнения в том, что выселять надо всех. В воспоминаниях переживших депортацию людей часто указывалось на тяжелые условия перевозки в ссылку и многое другое.

Однако время было военное, когда не хватало вагонов даже для перевозки людей и грузов к линии фронта. И армия, и труженики тыла тоже находились в нечеловеческих условиях. И было бы странно, если бы депортированным предоставляли более комфортные условия. Прошло время, люди были реабилитированы, вернулись в родные места, получили компенсации за утраченное имущество. Пора бы закрыть эту проблему. Тем более что с тех пор появилось немало других «кровоточащих» тем, более современных, в частности мирный и не очень исход представителей иных этнических групп из республик ранее репрессированных народов. Ответ на вопрос: почему Сталин несмотря на несколько кампаний десталинизации так популярен сегодня, — лежит на поверхности. Во-первых, политика и сегодня не делается в белых перчатках. И зачастую политическому деятелю приходится выбирать из нескольких зол даже не меньшее, а оптимальное.

Во-вторых, сталинский СССР — как бы парадоксально это ни звучало — это «свой» проект. Аутентичный. Незападный. О сворачивании Сталиным большевистского проекта «мировой революции» и разворачивании «построения коммунизма в отдельно взятой стране» подробно пишет А. Вдовин в своей монографии «Подлинная история русских. XX век»1 . Вот почему этот исторический персонаж (как и многие другие, способствовавшие российскому величию) столь ненавидим на Западе. По этой же причине сегодня столь неприемлем для мирового сообщества вполне умеренный режим А. Лукашенко, при котором Республике Беларусь удалось сформулировать государственную идентичность на основе переосмысления, а не отрицания советской истории. Мотивы такого отношения подробно разбирал В. Кожинов, анализируя западные нелицеприятные характеристики роли Византии в истории.

Главный из них: неприятие конкурирующего проекта, альтернативной Западу цивилизации , — тоталитарная по своей сути логика. В-третьих, в материальном смысле (несмотря на чудовищный технологический износ) мы до сих пор живем в стране, построенной или по крайней мере задуманной, заложенной в основном при Сталине. Дороги, каналы, мосты, плотины, дома… Страна была дважды полностью воссоздана из руин — после Гражданской и Великой Отечественной войн. Конечно, СССР не стоял на месте и при последующих руководителях. При Хрущёве массово решался жилищный вопрос в городах, при Брежневе — развивалась советская деревня. Но как «эффективный менеджер» Сталин до сих пор не знает себе равных, хотя и заплачено за эту эффективность большой ценой.

В-четвертых, свою роль играет запрос на социальную справедливость: российское общество истосковалось по руководителям, которые способны думать не только о том, как бы «урвать» для себя и своей семьи.

В общем, «спрос на Сталина» создает поразительная беспомощность и корыстолюбие современной российской власти. В-пятых, Сталина не оставляют в покое его идеологические противники. Как в советское время некоторые возникающие проблемы объясняли неизжитым наследием царского режима, так и сегодня в собственных просчетах и ошибках до сих пор обвиняют «рябого грузина»1 . Россия современная как наследница византийского и советского проектов вполне может предложить глобальную альтернативу мироустройству, в котором есть постмодернистский Запад, модернистский Восток и контрмодернистский Юг. Выдвинуть нечто новое и одновременно узнаваемое, укорененное в российской действительности. Такая новизна может быть создана только на основе переосмысления нашей истории, в том числе советского опыта, потому что именно в этот период у нас сформировалось общество цели.

Советский проект необходимо осмыслить со всеми его достоинствами и недостатками, тогда наша история может стать отправной точкой для полноценного движения в будущее. Почему это необходимо сделать? Футурологи говорят о том, что мы не можем идти путем красной авторитарной модернизации (Китай, Вьетнам), либеральной полуавторитарной модернизации (Индия) или националистической авторитарной модернизации (Сингапур, Южная Корея и т. д.). Что классический модерн ушел на Восток, куда бежит капитал, жаждущий в огромном количестве молодых, дешевых, дисциплинированных рабочих. Постмодерн как отказ от индустриализма, переход на оказание проблематичных финансовых, управленческих, информационных и прочих услуг, демонтаж классической морали, размывание национальных государств, втягивание в себя огромных масс мигрантов как дешевой и неассимилирующейся рабочей силы, — стал уделом Запада. России, не вошедшей ни в Запад, ни в Восток, они предрекают участь жертвы Юга, который (не без помощи Запада) на основе радикального ислама движется в контрмодерн (сознательный отказ от развития и связанных с ним ценностей) и в оформление нового Средневековья.

Принесение в жертву России позволит отодвинуть во времени необходимость перестройки глобальной финансово-экономической системы, находящейся сегодня в глубочайшем кризисе1 . Я полагаю, что всё не так однозначно, хотя опасность стать «жертвой Юга» для России действительно существует. Авторов, предлагающих отечественные проекты развития, на сегодня немало: как публицистов (Максим Калашников), так и ученых (Александр Неклесса), а также и тех и других в одном лице (Михаил Делягин, Сергей Кургинян)2 . Многие из них вошли в 2012 г. в состав так называемого Изборского клуба (под председательством Александра Проханова), члены которого считают осуществление «сверхмодернизации» России, превосходящей западные инновационные достижения, единственным шансом, сохраняющим за нашей страной перспективу выживания в геополитическом соперничестве. Несмотря на то, что образовательные реформы в нашей стране успешно противодействуют появлению людей с системным мышлением в будущем, формируя «квалифицированных потребителей», пока еще в ходе текущей реформы не разрушена окончательно система Российской академии наук и не заменена на «исследователей при университетах» (а это случится довольно скоро), мы действительно имеем некий шанс на научный прорыв.

Для успешности будущего российского рывка очень важно ответить на вопрос: почему же аутентичный российский (советский) проект деградировал и рухнул? Нам думается, что любой мобилизационный проект может «работать» только в течение определенного и весьма ограниченного времени. К тому же цели, сформулированные в нелегких условиях становления советского государства, были в основном достигнуты. А затем в отсутствие гражданского общества, которое бы реально участвовало в формировании повестки дня, элитой формулируются ложные и чуждые нашему обществу цели: 1) догнать и перегнать Америку (при Хрущёве); 2) удовлетворение всё возрастающих потребностей советского человека (при Брежневе). Мы фактически перестаем отличаться в этом вопросе от той системы, которой себя противопоставляем, только имеем для достижения поставленных целей гораздо меньше ресурсов и механизмов (в отсутствие частного предпринимательства), чем заранее обрекаем себя на поражение. Об ограблении метрополиями колоний сказано еще в советское время столько, что нет нужды повторяться. О потерях и разрушениях, которые понес СССР в военные годы, знает каждый.

Помимо человеческих жертв захватчики разрушили или сожгли 1710 городов, более 70 тыс. сел и деревень, уничтожили 6 млн. зданий, 31 850 промышленных предприятий… Об экономических способах закабаления бывших колоний, применявшихся в послевоенные годы, механизмах консервации отсталости «третьего мира» («свою» часть которого СССР, напротив, развивал, тратя дефицитные ресурсы), применяемых и сегодня мировыми экономическими лидерами и ТНК, достаточно написано неомарксистами и антиглобалистами. Войны и революции в нашей стране в XX в. сопровождались потерей как финансового (речь идет о царском золоте, золоте партии, современном «бегстве капитала»), так и социального капитала (мы пережили несколько волн эмиграции, в том числе утечку советских «умов»). На закате существования СССР в стране уже было немало критиков системы (диссидентское движение и т. п. общественные силы). При невозможности для гражданского общества принять реальное участие в формулировании целей ими ставится одна главная — разрушение СССР.

Цель, которая с успехом была достигнута во многом изза идеализации Запада, а также вследствие негибкости политической системы, топорности идеологической пропаганды. В 1960-х гг., еще до студенческих революций, в случае пересмотра старых марксистских догм с опорой на труды фрейдомарксистов, самым известным из которых тогда был Г. Маркузе, у СССР был реальный шанс получить импульс идеологического обновления и стать лидером мирового протестного движения. К сожалению, той политической элите было невозможно осознать имеющиеся потенции, а после подавления Пражской весны шанс уже был упущен и страна, «где так вольно дышит человек», дискредитирована в глазах мирового сообщества. Итак, Советский Союз в силу большого количества причин уже более 20 лет как перестал существовать. Но современный россиянин (особенно тот, который имеет опыт жизни при «развитом социализме», а не читал об этом периоде в трудах Института экономики переходного периода Е. Гайдара) получил уникальную возможность на личном опыте сравнить достоинства и недостатки административнокомандной и рыночной систем.

Благодаря чему понимает, что эпизод про Дядюшку Тыкву и его домик из произведения Джанни Родари «Чиполлино», который он читал в детстве, был не сказочной аллегорией, а правдивым рассказом о человеке, который много лет трудился и выплачивал ипотечный кредит ради того, чтобы стать собственником малогабаритной квартиры, но состарился и лишился работы, после чего был вышвырнут на улицу суровыми судебными приставами. Советско-российский человек, глядя на нашу деградировавшую деревню, осознаёт, что на самом деле в СССР производилось достаточно качественных продуктов питания, чтобы потреблять на необходимом для человека уровне (хотя были вполне решаемые проблемы с сохранением сельхозпродукции). А сегодняшнее «торжество изобилия» — предложение заведомо некачественных, несвежих и неизвестно как произведенных продуктов питания. Глобальный рынок в сочетании с отечественной торговой мафией так же не предоставляет нам выбора, как не предоставляла плановая экономика: едим египетскую картошку, уругвайские яблоки, турецкие арбузы и колбасу из генетически модифицированной сои, слегка приправленную усилителями вкуса и мороженной аргентинской говядиной, запиваем соком, «восстановленным» из ядовитого китайского порошка. Всё дело в том, что на самом деле глобальный капитализм блокирует конкуренцию, даже если на начальном этапе и практикует демпинг ради захвата новых рынков. Уничтожив же отечественного производителя, мировые монополисты получают возможность максимизировать прибыль, любыми способами повышая цены и снижая издержки, в том числе и теми, что наносят вред здоровью потребителя. Советско-российский человек понимает, что на самом деле в сложившейся в нашей стране ситуации капитализм тормозит развитие, а не является его двигателем, поскольку собственник почему-то вместо того, чтобы инвестировать средства в новые прогрессивные и экологически чистые технологии, предпочитает продолжать эксплуатировать приватизированные за бесценок вредные производства, получать сверхприбыль и вывозить капитал за рубеж. Одной из иллюстраций (далеко не единственной) данного положения является строительная отрасль, продолжающая «скармливать» нам цемент, в то время как существует огромное количество дешевых и безвредных технологий. Вообще тех фундаментальных открытий, что были сделаны отечественной наукой еще в XX в., даже при точечном внедрении хватило бы для того, чтобы изменить человеческую жизнь в лучшую сторону. Но этого не происходит. А многие из тех зол, что мы имели при советском режиме (например бюрократизм и коррупция), напротив, неисчислимо умножились. Во многом это связано со спецификой нашего государства (о чём пойдет речь ниже).

Одно несомненно: укрепление общероссийской идентичности и консолидация российского общества невозможны без принятия общественным сознанием отечественной истории. Почему, собственно, в истории Англии смутное время государственного переворота по свержению Якова II Стюарта носит название «Славной революции», а в России момент фактического рождения гражданского общества — Смута? Взвешенно переосмыслить свою историю, принять ее такой, какая она есть, — вот первый и наиглавнейший шаг на пути к обретению коллективной идентичности.

Ключевые особенности государства и гражданского общества

Для меня очевидно, что в России сложилась своя, специфическая политическая система, которую мне придется анализировать в рамках устоявшихся в политологии критериев, поскольку предлагаемые мною выше по тексту новации пока носят дискуссионный характер. Одно из главных составляющих отечественной политической системы — это идеократическое государство, которое неизменно присутствовало в досоветский, советский и постсоветский периоды, просто в каждом из них была своя властная идея: великодержавие с опорой на православие, социализм (вначале коммунизм) с опорой на марксизм-ленинизм, либеральная демократия. Каждый комплекс идей, пришедших к нам извне (начиная от православия и заканчивая либеральной демократией), был на этапе заимствования радикализирован, а затем существенно преображен, приспособлен к российской почве. В процессе стабилизации российской политической системы после реформ 1990-х в какой-то мере, на новом витке развития, произошла реставрация ряда черт, присущих режиму советскому. С одной стороны, степень допустимой свободы стала несравнимо больше во всех сферах, включая политическую, хотя в последней она и присутствует в гораздо меньшей степени. С другой — появились новые рычаги воздействия и ограничения этой свободы, присущие странам либеральной демократии1 . Важный фактор, на сегодня препятствующий полноценному диалогу субъектов гражданского общества с государством — то, что демократический способ легитимации власти не успел «укорениться» на российской почве.

Наоборот, произошел возврат к устоявшимся принципам устройства «Русской системы» . Общеизвестно, что еще Макс Вебер выделил харизматический, традиционный и рационально-легальный типы господства, каждый из которых имеет различные способы легитимации . Демократический способ легитимации политической власти, ее подотчетность должны были, по мысли Вебера, предохранять общество от всевластия современной рационально-легальной бюрократии. Применительно к Китаю и России Вебером был описан патримониальный тип бюрократии, который вообще-то был свойственен на определенных этапах развития многим обществам, но в этих укрепился и задержался. Мы полагаем, что такому положению вещей способствовал именно идеократический характер данных государств. В Китае комплексом регулятивных идей выступало конфуцианство, в Российской империи — православие. И хотя основу власти патримониальной бюрократии образует присвоение чиновниками должностей и связанных с ними привилегий и экономических преимуществ, однако «правящая идея» такого государства случит более или менее надежным ограничителем окончательной «приватизации» государства.

На особый тип российской власти обращали внимание и многие современные авторы, в том числе Ричард Пайпс, который считал, что вотчинный (или патримониальный) тип власти сохранялся и в СССР. Его ключевыми признаками являются слияние власти и собственности3 , а также снисходительное отношение к нарушению формальных законов (широкое «поле терпимой противозаконности»4 , невозможное в государстве с устойчивыми институтами собственности). Сегодня Михаил Афанасьев в своих монографиях говорит о клиентарной бюрократии, расширяя границы явления далеко за пределы российской почвы. Немало исследований подтверждают тот факт, что мы в этом вопросе не одиноки даже на европейской части постсоветского пространства5 , не говоря уже о странах Латинской Америки и других регионов мира.

Действительно, для российского чиновничества характерно сохранение и воспроизводство кланово-корпоративных, патрон-клиент ских отношений, в частности: произвольное назначение по принципу личной преданности, а не ради служения долгу, которое в итоге приводит к вырождению власти в привилегию, в апроприацию должности, когда обязанности чиновника выполняются лишь в расчете на вознаграждение. Личностный, а не формально-правовой характер взаимоотношений пронизывает всю систему, начиная от взаимоотношений между главой государства и высшими чиновниками, и заканчивая любым министерством, агентством, ведомством. Строгость и необязательность исполнения российских законов всегда играли и играют значительную роль в общей спаянности системы, основанной на постоянном нарушении законов и способной произвольно покарать отступника . После Октябрьской революции руководство в СССР осуществляла номенклатура с опорой на рационально-легальную бюрократию.

Тот факт, что номенклатура в послесталинский период стала самодостаточной, а выборы в СССР имели «фасадный» характер, несколько сглаживался идеократическим характером советского государства, имевшим как достоинства, так и существенные слабости. Именно в силу данной специфики СССР (как и Российская империя) рухнул в одночасье, как только были дискредитированы его основополагающие идеи. Сегодняшнее всевластие бюрократии во многом объясняется тем, что современное российское государство (во всяком случае декларативно) пытаются на западный манер превратить в номотическое, в котором бы господствовал закон, а не идея. В итоге данной иррелевантной российской политической культуре реформы никак не удается построить правовое государство, а напротив, происходит в худшем случае приватизация государства в личных целях высшего чиновничества, в лучшем — вырождение государства в этатическое, в государство-для-себя, что тоже противоречит интересам гражданского общества. На самом деле побороть чиновничий произвол не такая уж сложная задача можно выровнять уровень доходов в частном и государственном секторах, устранить произвол в назначениях (сегодня аттестационные комиссии полностью подконтрольны руководителям, которые комплектуют службы лично лояльными людьми, а доходы чиновника состоят из микроскопического оклада и множества надбавок, которых он может быть лишен по решению руководства), закрепить предсказуемость чиновничьей карьеры (когда госслужащий точно знает, что, проработав определенное количество лет без взысканий, он поднимется на следующую ступеньку карьерной лестницы), запретить заниматься иной оплачиваемой деятельностью (часто приобретающей характер закамуфлированной взятки), ужесточить санкции за злоупотребления.

Но это означает посягнуть на систему, которая комплектуется и функционирует именно таким, патрон-клиентским способом. Важный фактор, препятствующий укоренению демократической легитимации власти в России, — позитивизм в правоведении, правоприменительной практике и обыденном мышлении. Естественноправовая традиция у нас практически отсутствует. И хотя советские юристы протестовали против юридического позитивизма, их подход к праву, по сути, оставался позитивистским. Принцип: «Запрещено всё, что не предписано», бытующий в России и сегодня, ведет к разбуханию законодательных актов, но не решает ключевых системных проблем, в том числе проблемы коррупции. Положение усугубляется тем, что ограничитель, зафиксированный Вебером, у нас не работает: для того, чтобы быть легитимной, российская бюрократия не нуждается в подотчетном политике, избираемом путем плебисцита. Напротив, политик, как правило, получает свою легитимность благодаря патримониально-бюрократическому, а не демократическому способу легитимации. Это потом ему «подращивают харизму» с помощью политических технологий. Видимо, для того чтобы стать устойчивым, любой способ легитимации власти, в том числе и демократический, должен стать «традиционным». На ранних этапах становления сословной демократии, клановой или бюрократической автократии и т. п. опора на харизму является необходимым дополнением для нового типа легитимации. Потом, когда новый способ становится «традиционным», а политическая система — стабильной, харизма ликвидируется за ненадобностью. Спрос на харизматиков иногда возрождается в кризисные для политической системы моменты. В доперестроечном СССР последним харизматиком был Хрущёв, которому пришлось развенчать культ «вождя народов» для обоснования легитимности решения о собственном избрании, принятого Политбюро ЦК КПСС.

Однако в условиях постсовременности (сжатия пространства и времени) — установившийся режим не имеет времени на то, чтобы новый способ легитимации власти утвердился и, радикально нуждаясь в устойчивости, реанимирует прежде присущие способы легитимации. Так, например, в условиях тяжелейшего кризиса власти в азербайджанском обществе становится востребованной харизма Алиева-отца, ему наследует сын уже в силу традиции: «так было всегда» — клан Алиевых находился у власти на протяжении длительного временного периода. Демократической форме легитимации в России не удалось стать «традиционной». Для того чтобы это произошло, надо было пережить несколько смен власти. (А это создавало риск передела собственности вплоть до пересмотра итогов приватизации.) Что же произошло? Произошел, напротив, возврат к патримониально-бюрократическому способу легитимации, устоявшемуся в СССР.

Но без возврата к идеократии. В таких условиях современное российское государство попадает в некий порочный круг, когда провозглашенная борьба с коррумпированным чиновничеством еще больше подкрепляет мандат доверия к политической власти, увеличивая объем полномочий для борьбы с явлением, являющимся неотъемлемой частью системы, укрепляет авторитарные тенденции, уменьшает подотчетность, — и всё это в отсутствие идеи-ограничителя. Избирательные процедуры в данном случае предназначены лишь для внешнего потребителя: это необходимое зло, с которым приходится мириться. Фактически единственными демократическими выборами в нашей стране, если говорить о президентском уровне, были первые президентские выборы — Ельцина. Его же переизбрание на второй срок сопровождалось мощным применением административного ресурса. Затем появился институт преемника, которому присуща обратная закономерность: человек назначается на высокий государственный пост, затем его рейтинги поднимают, используя всю мощь государственной пропагандистской машины. Опять же, отсутствие реальной политической конкуренции влечет за собой необходимость не просто победы на выборах, а победы с подавляющим большинством голосов. Как следствие — дальнейшее укрепление институтов управляемой демократии или электорального авторитаризма, в том числе пресловутого административного ресурса. Мини-модель, на которой такие технологии были опробованы — российские регионы в 1990-е гг.

«Недемократическая консолидация российской власти»1 отчасти объясняется полученным негативным опытом. Демократизация российских регионов, раздача суверенитетов по принципу «кто сколько сможет проглотить» в свое время привела к чудовищному произволу. На уровне республик мы получили вырождение региональных демократических движений в этнонационалистические, режимы региональных баронов, которые федеральная власть была вынуждена «обуздывать», укрепляя авторитарные тенденции. С одной стороны, политика укрепления «вертикали власти», покусившаяся на республиканские административные полномочия, по-видимому, противоречила демократии и федерализму. Хотя этот процесс должен был привести — и отчасти привел — к равной реализации всеми российскими гражданами (безотносительно их этнической принадлежности) либеральных прав и свобод. Правда, реформаторский импульс быстро угас.

Стабильность и предсказуемость сложившихся региональных режимов значили для федеральных властей гораздо больше, чем формальные нарушения прав человека и демократических процедур, финансовые злоупотребления, коррупция и пр. При выборе из двух «зол»: 1) поставить институты «управляемой демократии», укрепившиеся к 2000 г. в России на уровне регионов, на службу федеральной власти, или 2) пережить демократическую смену «наместников», а с нею, возможно, и передел собственности, — победа осталась за первой альтернативой. Наиболее одиозных региональных баронов потом сменили, но уже гораздо менее демократическим путем. Главная причина такого развития событий кроется в том, что институты собственности для того, чтобы закрепиться, нуждались в стабильности режима в целом на общефедеральном уровне. Сказать, что они в итоге закрепились, означало бы погрешить против истины. Для формирования в России «гражданской нации, объединенной узами солидарности», важна не только «прочность горизонтальных гражданских связей»2 , но и выполнение государством своих обязательств по «вертикальному контракту». В начале 1990-х гг. государство фактически отказалось от выполнения обязательств перед гражданами: произошел резкий инфляционный скачок, вызванный тем, что сначала были отпущены цены, а потом проведена приватизация, а не наоборот. Вместо того чтобы дать возможность реально поучаствовать советским гражданам в приватизации, их сбережения, бывшие результатом многолетнего труда, уничтожили с помощью инфляции в ходе поспешной реформы.

Девальвация рубля, лишившая всех сбережений десятки миллионов граждан, практический отказ государства от выполнения социальных гарантий, введение частной собственности, а затем и ее перераспределение путем залоговых аукционов, когда государство за государственный же кредит передавало особо приближенным к власти лицам практически все важнейшие отрасли экономики, и всё это на фоне невыплаты пенсий, социальных пособий и заработной платы, а также массовой безработицы — в итоге породили криминальный капитализм . Последствия реформ сказывались очень долго: обыватели предпочитали хранить сбережения в наличной валюте, предприниматели — выводить прибыль за рубеж. Однако без полноценных сбережений в национальной экономике нет возможности осуществлять инвестиции с опорой на внутренние резервы. Наспех проведенная российская приватизация (чтобы не было пути назад), до сих пор не легитимирована в общественном сознании. И вряд ли ее легитимация возможна по такому «облегченному» сценарию, как предлагал М. Ходорковский2 . Скорее всего, с учетом нарастания имущественной поляризации российского общества, идеи полной или частичной национализации еще долго будут достаточно популярны. Сегодняшнее бегство капиталов из России — следствие как растущей неуверенности в завтрашнем дне обеспеченного меньшинства, так и банального отсутствия веры с его стороны в будущность России.

Заключение. Понять и принять

Вызовы постсовременности ставят перед российской политической системой две противоположные задачи: устойчивости и динамичности. Устойчивости требуют интересы самосохранения, динамичности — вызовы глобализации. Одним из таких вызовов является дефицит суверенитета признания: когда законными считаются только те режимы, которые отвечают неким критериям демократичности. Так вот, реализация интересов устойчивости нашей политической системы с неотвратимостью приводит к тому, что для западного мира мы в ближайшей перспективе так и останемся недостаточно демократичными. И тот факт, что во всём мире сегодня происходит сворачивание демократии, ничего не меняет. У нас просто нет времени на то, чтобы попытаться построить либеральную демократию по западным стандартам: пройти в короткие сроки путь, который Запад проходил в течение столетий: пережить, например, эпоху первоначального накопления капитала, «дикий» капитализм и прочие издержки становления. Тем более что переживать это придется в мире, где утвердились определенные стандарты прав человека, в том числе и социальных прав. Ошибкой было бы пытаться догнать западные стандарты, в то время как сам Запад радикально меняется и давно уже далек от тех идеалов демократии, которые он декларирует.

Мы уже предприняли такую попытку во время шоковой терапии 1990-х гг., и данный опыт, кстати, отрицательно повлиял на утверждение демократического типа легитимации власти, вообще на восприятие российским массовым сознанием демократии как ценности. Более того, проект либеральной демократии принадлежит определенному времени и контексту (благодаря чему во многом иррелевантен нашей политической культуре) и уже практически исчерпал себя. Главный российский парадокс заключается в том, что либеральный вектор развития сохраняется в нашей стране только благодаря недемократическому характеру власти, игнорирующей общественные протесты против монетизации льгот, реформ здравоохранения, образования, науки и т. п. Нормой является прямой обман избирателей: правящая партия сразу же после окончания избирательной кампании, проходившей целиком под социальными лозунгами, может начать пакетами принимать радикально либеральные законопроекты. Если же у нас будет реальная демократия, то она будет явно не либеральной. Осмысление и извлечение уроков из отечественной истории особенно важно для общества, чтобы впредь борьба с несовершенством режима не приводила к разрушению государства, как это уже было дважды в отечественной истории ХХ в. Отказаться от революционного типа преобразований в пользу эволюционного, несмотря на то, что особенности российского общества и государства являются определенным препятствием на данном пути, можно только путем принятия собственной истории такой, какая она есть. Ибо другой нет, а если этого не сделать, то уже и не будет.

С. Г. Ильинская