Прошлое. Ценности и проблемы



Прошлое. Ценности и проблемы

#прошлое#ценности#проблемы

В качестве вступления к теме, которая меня когда-то заинтересовала, сошлюсь на биографический факт, прямо с нею связанный. Помню, произошло это 17 августа 1991 г., за два дня до так называемого «путча» в Москве, когда страна перестанет быть «советской». Это произойдет буквально через два дня: ко мне на квартиру приедет съемочная группа ОРТ — записать, как заранее условились, мой десятиминутный монолог на свободную тему. Тогда каждое воскресенье вечером эти «монологи» передавали «по ящику». Тему своего «свободного слова» я определил сам — отношение к прошлому, которая стала предметом острых споров и разговоров.

Подсказал эту тему известный в стране историк Михаил Гефтер, назвав ее «болезнью исторической невменяемости». Мой монолог обозначили парафразой «Никому не отдам свою биографию», чем, судя по откликам, телефонным и письменным, я задел тогда многих (как раньше моя же печатная статья о Владимире Высоцком). Четыре года спустя, накануне очередных президентских выборов, Григорий Водолазов в журнале «Мегаполис» вспомнит это мое выступление, опубликовав текст почти без правки.

Понятно, «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними», но интерес к моему скромному слову не был случаен. Тогда прозрели многие участники и свидетели печального итога перестройки, а кто-то, впрочем, еще более «запутался» в своих надеждах и сомнениях. Нашлись те, кто утешал себя в манере знаменитого афоризма Белинского: «Лишь дураки не меняют своих убеждений». И мало кто, меняя их, испытывает при этом сомнения и душевные терзания, переживая нечто похожее на духовную драму того же Александра Герцена. Между тем отношение общества (любого!), отдельных его представителей к своему прошлому, к традициям и ценностям того или иного времени является важным фактором самого его существования и развития. Со временем отношение, конечно, меняется, происходит смена ценностных оснований и базисных опор социума, в ходе которого преобразуется внешний облик, всё внутреннее устройство, характер социума.

Оказывается, прошлое не просто вчерашний день и не набор изживших себя событий, умирающих укладов и образов жизни, а нечто более основательное и содержательное. Прошлое — это то, на чем данное сообщество и мир держатся, типологически выражая и определяя и облик, и судьбу созданного им сообщества. Видимо, из этого исходил Оруэлл, утверждая, что будущее принадлежит владеющим прошлым. Значит, правы те, кто гордится своим «консерватизмом», «не бряцает» новыми идеями и обещаниями лучшего будущего, и вообще не торопится, не отказывается от своего прошлого, не считая его сплошной «черной дырой», «мертвечиной».

К русским это относится напрямую, ибо нас справедливо упрекают за излишне «пафосное» отношение к прошлому, как давнему, так и к недавнему. Представляя его чем-то неясным, даже непредсказуемым. Я имею в виду тех, кто любит, замерев в ожидании, ждать, «а что же будет дальше», и «как сложится дальнейший ход событий», и кто ведет себя так, будто бы они тут не причем, и от них самих вообще ничего не зависит. Наряду с теми, кто не торопится в своих предсказаниях будущего, встречаются и «торопыги», кто, наоборот, полон желания приблизить мечту, опережая время, вроде Никиты Хрущева, который с лёта-налёта, крякнув «эх-ма», пообещал коммунизм к… 1980 г.

Или пример другого «приворота»: многие замерли в ожидании, что же сделает, «предпримет» Владимир Путин после того, как он смело вернул «назад» музыку советского гимна, и что удивительно — не вызвав при этом ни у кого ни сомнения, ни удивления. Гимн так и прижился, сосуществуя с нетронутыми при этом двуглавым орлом и трехцветным флагом, что либералы, вкупе с «новыми демократами», с чем как-то смирились: и с «самодержавием», от которого, судя по всему, «хочешь — не хочешь», а далеко уйти не удастся.

«Зело крепок орешек — эта наша Россия», со всеми своими тысячелетними привычками, нормами культуры, этикой и традициями… Вспоминая советское прошлое, хорошо бы избежать двух соблазнов. Во-первых, избежать распространенного греха — идеализации прошлого, не настаивая на том, что «доброе старое время» лучше нынешнего, будто бы более справедливого и счастливого. По мне, лучше вообще избежать плена мира «возвышающего нас обмана», чем довольствоваться притворной радостью удовлетворенного самолюбия.

Превратить прошлое в обман — значит превратить себя в самодовольного мертвеца. Намного лучше, когда отношение к прошлому (к самому себе прежде всего!) свободное и строго критичное, что доступно каждому, если он достаточно правдив и справедлив. Думаю, быть честным, без чего немыслима желаемая всеми справедливость, начинать надо с себя, а не с окружающего тебя мира. Так что, принимаясь за воспоминания, стоит хорошо подумать: под силу ли будет тебе браться за прошлое, если хочешь — не хочешь придется оборачиваться на себя сегодняшнего?!

Что, вспоминая прошлое, придется всё время думать о настоящем, не перекладывая ответственность за него на прежние «времена». Притом я готов выслушать в ответ любое строгое мнение и суждение. Очень бы хотелось, чтобы мы с читателем независимо от наших «согласий» и «разногласий» попытались друг друга понять и хотя бы в самой малой мере не сняли, а только смягчили приписываемый нам, русским, грех «исторической невменяемости».

Прошлое как таковое…

Признаюсь, мои нынешние размышления и представления — плод достаточно перегруженной памяти, явно уставшей, уже подзабывшей многое, но, полагаю, сохранившей некую толику здравых наблюдений и суждений. На них и надежда: что достаточную долю смысла память сохранила, причем вполне достоверного, достойного внимания. По сути, это продолжение моих размышлений в книге «Консолидация и модернизация…» , где пришлось отвечать на вопрос «Какая модернизация России нужна и какая возможна?»

А предлагаемая вниманию моя новая статья посвящена непосредственно теме российского прошлого — прожитой и пережитой былой истории реальности, с попытками прояснить опыт и уроки многовековой старины и, не скрою, с надеждой автора проникнуть в потаенные истоки и тайны уже новой, нарождающейся России, фиксируя черты и обретения возведенного за последнюю четверть века постсоветского бытия и сознания. Говорю вполне сознательно, ответственно, сославшись на тот же коллективный труд советских и иностранных ученых — книгу Юрия Афанасьева и Марко Ферро «50/50. Опыт словаря нового мышления».

В ней помещена целая «энциклопедия» представлений, идей и прогнозов России будущего мира, сформированных на сломе ХХ– ХХI вв. Запомнилась смелая и проницательная мысль того же Михаила Гефтера на последней странице этой книги. Оказывается, «всё прошлое России отвращает нас от мессианизма, несет в себе и выражает собой всемирную коллизию повсеместной «тесноты» и взаимного отторжения. Уже при нас и с нашим участием совершается смелый, вполне продуманный шаг к миру миров, к тому общему будущему, которое предстанет не мировой коммуной, как мыслилось во времена Советского Союза, и не сверхдержавой, как принято думать в эпоху претензий на всевластие США, и мы, наряду со всеми странами, станем и будем одним из миров в этом новом мире.

А именно? «Всего лишь одним из…» — и кто знает, может быть, именно эта цель будет воспринята людьми как более человечная и практичная из всех, когда-либо и кем-либо поставленных и желанных?!» . Мне понравилась эта нехитрая мысль ученого-историка, как и вера его в то, что сия вполне человечная и практически надежная идея возникнет в наши суетные времена, утверждая реальную возможность появления нового мира, в котором страны и народы смогут одновременно жить врозь, и при этом будут созданы условия, чтобы можно было жить вместе.

Поистине не так-то просто было преодолеть и прежние демаркации мира, с делением народов и стран на «передовые» и «отсталые», а также уже изжившего себя водораздела между «капитализмом» и «социализмом»! Можно ли приучить себя к мысли о единственности всего единого человечества, найти и определить свое место и роль в условиях явной неготовности человечества мириться и сосуществовать в рамках явно не совпадающих векторов развития столь разных образов жизни?!

Гефтер назовет эту ситуацию феноменом исторической невменяемости, имея в виду, что людьми то и делом овладевает амнезия, потеря памяти, притом в той парадоксальной форме, когда забываешь всё, либо, переставляя местами, многое отменяешь, скажем, прошлое, опрокидываешь целые эпохи, которые живут уже «не в затылок друг другу, а рядом, еще вполне живые, добровольно отдающие себя в управление мертвым» .

Чтобы распутать подобные узлы и понять, что к чему и как, приходится считаться и разбираться в самом феномене прошлого: как мы себе его представляем сегодня, какую смысловую роль играет он в нашем историческом развитии вообще, а сегодня — и в частности. Сразу признаюсь, лично я далек от модной ныне манеры или приема принизить, превратить сам термин «прошлое» в пустышку, будто бы не имеющую никакой собственной ценности. Это не так, точнее, совсем не так, как кому-то кажется. Подобно настоящему и будущему, прошлое это целый мир, некое тождество, равное человечеству как таковому. Не только созданные человеком институты, жизненные правила и предписания, это и особого рода реальность — былое, со всем богатством действовавших в нем предписаний, просто привычек, установлений и знаков.

Видимо, все-таки неверно и опрометчиво трактовать прошлое как нечто отмирающее или принять за оное нечто отмершее либо кем-то ложно воспринятое. Ведь прошлое всех эпох и народов содержит в себе немало хорошего, доброго, плодоносного, что можно заметить и отметить в той же России. Ведь среди всего «прочего» в ней было немало того, без чего бы она не стала Россией. Прошлое России не только и не просто важная тема, которая интересовала и волновала меня многие годы, целые десятилетия. Это то, что тобою лично прожито и нажито, надолго запомнилось, либо забылось, не состоялось и оказалось «тщетой».

В отличие от прошлого, будущее не помнят и его не вспоминают, зато будущее можно изменить, представить себе иным, совсем другим, чем ранее представлялось. На прошлое нельзя сетовать, «обижаться», что, увы, люди, даже неглупые, иногда делают. Помню, лет восемь-десять назад, в солидной столичной газете прочел «загадки исподлобья» некой, видимо, остроумной женщины Э. С., которая взялась зло и остроумно обличать прошлое как таковое.

За то, что именно этим «прошлым» проникнуто и пронизано буквально всё из того, что происходило и произошло с человеком и человечеством за всё время их существования, «бытования». Несмотря на всё хорошее и достойное, что при этом ими было «сотворено», создано. Для кого-то и нынешнее настоящее тоже создано из останков и вымыслов прошлого. Автор заметок, конечно, права, отмечая свойственный людям искус — постоянно что-то менять, творить, создавая нечто новое или преображенное, по своему хотению и вкусу, образу и подобию. Что, кстати, свойственно всем и всяким натурам — и реалистам, и циникам с натуралистической закваской, вообще всем, кто любит что-то «творить и вытворять» (скажем, посудачить на тему «что такое хорошо и что такое плохо»).

При этом охотно иронизируя над всем, что нам, таким умным и смышленым, кажется нелепым или смешным. Действительно: многое из того, что сегодня нам нравится, или не нравится, устарело или вышло из моды, но бывает и так — в другое время и в других условиях и ситуациях может нам понравиться и обратить на себя внимание! Как это запросто делает придуманная человеком фотография, которую назвали техникой останавливать реальность, способную, например, убедить человека в том, что он летал на воздушном шаре, как показывает фото, хотя нога его там и… не ступала. Ничего худого в такой подставе нет, и автор заметок по-своему прав, настаивая на том, что мы «вот так и живем» — реальностью действительности наших образов, даже самого далекого прошлого, хотя в самой реальности это были лишь снимки, способные на нас повлиять — на наши поступки, решения и душевные состояния.

Здесь мне ближе других был Георгий Гачев, для которого образы прошлого представляли Космо–Психо–Логос, или единство тела, души и духа человека. Это триединство по-разному представляет и выражает многообразие людских миров — континентальных, национальных и личностных. Скажем, американский мир совсем не похож на британский, а русский — на немецкий или китайский. Особенно важны при этом временные характеристики — эпохальные, вековые и событийные, разные у народов и этносов, и особую роль выполняют часы и погодные смены, выступающие как измерители и показатели состояния человеческого духа и души.

Интересно и то, что русскому уму и духу в оценке прошлого важнее апеллировать не к причине и происхождению того или иного явления и процесса, а скорее к цели своих ожиданий и каких-то действий, эффектов. Совсем иначе роль прошлого трактует, например, кинорежиссер Станислав Говорухин, считая, что его значение вырастает из будущего, и тем, кто собирается что-либо менять или перестраивать, надо обратиться к собственной памяти, извлечь из прошлого ценности и образы, которые когда-то были преданы забвению.

С этим можно спорить, но сама идея связи будущего с прошлым лично мне представляется плодотворной и совсем не простой. Ведь при всех изменениях социального развития прочным и во многом неизменным остается ядро культуры, в рамках и под влиянием которой мы в творчестве «творим и вытворяем». Признаем, не только Говорухин создавал прошлое из настоящего и будущего. Ностальгией болеют многие, и не следует ей излишне доверять, учитывая то несомненное обстоятельство, что именно прошлое подсказывает нам (не редко!) наши душевные переживания, решения и поступки.

Что же касается прошлого самой России, то оно начинается с вопроса: где начало России и что значит быть русским. Эту тему и вопрос однажды мне задал Лев Аннинский, и мне, не историку, пришлось немало попотеть, чтобы на него ответить. Пробуя ответить, я предупредил, что ничего коварного и специфического в самом вопросе не вижу. Скажем, те же латиноамериканцы и сейчас пытаются определить собственную национальную — мексиканскую или бразильскую идентичность. Вроде нас, русских, славян, хотя мы относим себя не к «западникам», а к евразийцам, «почвенникам», и, стало быть, мало чем терминологически от них отличаемся.

Мы тоже, как все, лишь отстаиваем свою «культурную самобытность», ни больше ни меньше. То есть у каждой страны и цивилизации есть свое начало, свой архетип и генотип, отказываться от которого глупо, бессмысленно, да и невозможно, если, конечно, страна и народ не собираются потерять себя, свое лицо, характер. В этом плане и смысле мы, россияне, и пытаемся сохранить обретенную когда-то веками идентичность, удержать и отстоять ее, ибо уйти от себя, отказаться от «русскости» для нас равнозначно самоуничтожению.

Не надо путать потребность в жесткой самокритике с оголтелым и угарным отказом от своего прошлого: в одном XX в., особенно в последнюю его четверть, мы так прошлись-проехались, как поется, «вдоль по Питерской» своей истории, что вместо самокритики и покаяния опустились до грани самоуничижения и самоуничтожения. Мы ведь никогда не были империей в собственном смысле слова, хотя таковой себя сами считали и величали. При этом часто вели себя совсем не «по-имперски», если не путать смысл и суть событий, учитывая результаты и последствия, которые нередко оказывались совсем не теми, какие ожидали.

Но в главном результате ожидаемого — в собирании земель, народов и наций — русские явно преуспели, и Россия оказалась имперской державой по размаху и итогам своей поистине исторической деятельности. Как поется в известной песне — «впереди планеты всей». Заметим и отметим при этом — ни одного «исчезнувшего» народа или этноса, если, скажем, вспомнить историю с индейцами в США. Многое можно заметить и отметить в ряду российских достижений.

Например, сравните Украину до и после ее союза с Россией: скажем, территорию и численность населения до пакта с Богданом Хмельницким и после того, когда она связала свою судьбу с Российской империей, и особенно после того, как с одной из ведущих советских республик в составе СССР. Насколько я знаю, все этносы советского общества сохранили свой язык, письменность, обряды, т. е. свою самобытность, пребывая целые десятилетия в так называемой… «тюрьме народов».

Мы ведь знаем, что дружба народов в рамках СССР была отнюдь не фикцией, а реальностью, плодом многогранной и искренней взаимной деятельности действительно братских республик. Мне понравилась мысль, которую в той беседе высказал Аннинский, задав явно «заковыристый» вопрос: не кружимся ли мы «на одном вечно проклятом месте: то гордимся своим древним благочестием, то, очертя голову, бросаемся в светлое будущее, ожидая, что весь мир снимет перед нами шляпу и последует нашему примеру».

Так что же в нас неизменно, и что должно обновляться? Ответил я на этот не без «ехидства» заданный вопрос, сославшись на Бориса Пастернака, который тогда же, отстаивая истинное новаторство, подчеркнул, что оно «возможно лишь на основе сохранения традиций, при их продолжении и развитии». Имея в виду не одну лишь поэзию, или искусство. Учитывая многонациональную природу российского сообщества, меня интересовало, какие ценности сегодня (тогда!) наше сообщество объединяли или разъединяли, определяли полиэтническую основу созданной в СССР нации-государства, «мира миров», страны одновременно православной и туранской (теперь бы сказали, евразийской).

Отличительной чертой и скрепой общности «государства-нации» здесь, как и в США, выступают некие типажи государственности. Для краткости называют одних «американцами», других «русскими», имея в виду нечто главное в многообразии и своеобразии людского сообщества двух стран. А попросту можно назвать тех и других «янки» и «совками», иногда с подтекстом, имея в виду явно не лучший вариант «людского варева». Сейчас, вот, появились «новые русские», более наглые, жадные и бесцеремонные, чем «старые русские» (советские), которых, однако, к образцам ума и поведения вряд ли можно отнести.

Совсем другое дело в сфере идей — интернационализма, дружбы народов, высокой культуры поведения, пустивших за семьдесят лет советского образа жизни глубокие корни, и это несмотря на все перекосы, изъяны и пережитки «старого мышления». Я познал и хорошо помню это, прожив пятнадцать лет в Баку, где родился и жил посёлке рядом с армянами и азербайджанцами, а затем столько же лет — на Украине, в Николаеве и Одессе.

Немало в юности, в молодые годы повидал и узнал безобразий, отклонений от житейских норм поведения и морального сознания, которые внедрялись, были «впитаны» советским образом жизни, со всеми его плюсами и минусами, что посвоему вписались в тысячелетнее прошлое России, когда в результате, по Льву Толстому, возникло великое государство — Россия.

Да, в чем-то она отставала от Запада, и упрямо продолжает сейчас отставать, а в чем-то просто никогда не хотела гнаться за Западом и его «догонять». В чём именно, кстати, стоило бы давно уже разобраться. Лет двадцать назад на меня произвела сильное впечатление книга американского историка Марка Раева «Понять дореволюционную Россию». В книге обозначены все известные российские зигзаги, повороты, смуты и даже безобразия, достойные порицания и осуждения. Американский автор их заметит и отметит, но не в них увидит своеобразие России, а в том, что любому стороннему человеку покажется странным и непонятным — оказывается, страна по имени «Россия» с годами-веками в чём-то как будто и… не меняется.

Точнее, в чем-то она, конечно, меняется, иногда и очень заметно, до попыток всё изменить, в корне преобразиться, как, например, в случае намерения построить «светлое будущее», притом не только для россиян, а для всего человечества. Марка Раева удивила в жизнедеятельности и поведении России как раз эта тяга и стремление к своей неизменности, подразумевая не застой, а желание сохраниться и остаться такой, какая она есть — вот такой, какая она сейчас.

Что явственно проявилось в пору очередного тупика жизнеустройства, какое образовали впавший в маразм пошлый консюмеризм в слиянии с гедонизмом, выбраться из которого без готовности к духовной аскезе было просто невозможно. Хотя традиционная Россия, где духовное начало всегда превалировало над началом материальным, сама к этому была готова. Я ничего не преувеличиваю: да, верно, что проваливаются одна за другой версии нашей модернизации (и сегодня тоже), но Россия способна, когда очень «нужно», и если она сама этого сильно «захочет», сосредоточится и осуществить мощный мобилизационный бросок и прорыв, чтобы войти в индустриальное, а понадобится — и в постиндустриальное общество.

Что она и продемонстрировала сначала в 30-е, а затем и в военные годы. Пишу об этом, наблюдая и зная, как проваливаются сейчас одна за другой версии модернизации. Но я убежден, уверен в том, что «традиционная» Россия с ее развитым и мощным зарядом духовности способна и может осуществить любой мобилизационный прорыв, «бросок», в новое качественное состояние. Таково ее нынешнее состояние: она пребывает и существует как бы в промежуточном, продуваемом ветрами уникальном местоположении: как бы между Скандинавией вместе с Польшей и Китаем с Индией, между Западом и Востоком, где представлена вся «цветущая сложность человеческого бытия» (К. Леонтьев), что следует считать большим везением (с учетом нагрузок, которое это «везение» в себе и с собою несет). Забегая вперед, выражу уверенность в хорошем будущем «трансконтинентального» мира, в котором, уверен, Россия займет свое достойное место. Связана она внутри не только путами «панславизма» или «евразийства», идеями почтенными, но, думаю, отнюдь не вековечными. И она, не сомневаюсь, выберется из нынешней (очередной, отнюдь не вечной) смуты, разберется в пестрой разнородности своих идей и предпочтений, заняв в ряду почтенных стран вполне заметное место, достойное статуса одной из великих держав. Мне же сейчас хочется обстоятельнее обсудить то настоящее страны, что теперь стало прошлым, тем, что еще сравнительно недавно именовалось Советским Союзом, а теперь стало Российской Федерацией.

Настоящее прошлого

Начну с банального утверждения: история всегда современна, и потому без нее не поймешь ни прошлого, ни нынешнего времени. Живая история как раз и являет собой ту самую реальность, в которой исподволь, незаметно, «вдруг», былое становится своим продолжением — настоящим, готовым стать и быть «прошлым». Шекспир скажет: «Прошлое — черновик будущего». Сказанное мудро: ибо прошлым становится огромный мир действительности, одновременно мертвый и живой, с лицами, событиями, институтами, предписаниями и разного рода «всем другим». Это, помимо всего прочего, место обитания и деятельности новых поколений людей, их небывалых происшествий, банальных приключений и созданных ими «органов» и «институтов».

Тут целый (огромный!) мир, представляющий собой продолжение и одновременно отрицание (безусловно, диалектическое!) реальной действительности с ее героями и злодеями, проблемами и вызовами, необязательно «судьбоносными», но человеку, людям этот мир не чужой, не безразличный. Всего в статье не охватишь, не передашь, но какие-то моменты недавнего настоящего, ставшего «прошлым», вспомнить и обсудить стоит. Читатель, знающий некоторые факты моей биографии, поймет, почему я выделю вопрос и тему того, как мы прощались, точнее, «выпутывались» из прошлого, обретая новое настоящее. Это связано с появлением философского клуба «Свободное слово», где тема прошлого в связи с настоящим и будущим современной России станет одной из ключевых и часто обсуждаемых членами сообщества.

Думаю, тем, кто хочет объемно и достаточно обстоятельно представить себе эту непростую тему и проблему, стоит полистать страницы 11 клубных книжек за двадцать лет его существования. А пробудилось само это желание гораздо раньше, в декабре 1992 г., когда мы с Никитой Николаевичем Моисеевым попробовали создать постоянно действующий семинар при Фонде Горбачева. Цель была простая, тогда всем понятная: попытаться без иллюзий и какого-либо «нахрапа» представить ближайшее и более отдаленное будущее новой России.

Проще говоря, попробовать мысленно вмешаться в процесс рождения будущего, попытаться предугадать возможный ход событий, который, к сожалению, сейчас (тогда!) многими весьма активно трактуется, «объясняется». И мало кем при этом адекватно воспринимется, «понимается». Все охотно говорят о «новой России», не объяснив толком, что конкретное имеется в виду.

Если это новая страна и сообщество, то что и кого на самом деле подразумевает и «разумеет» — империю, нацию или особый тип государственности, культуры, или что-то совсем уже иное, просвещенному сообществу еще неведомое. Интересно узнать и понять, почему она с таким упрямством цепляется за свою самобытность, толком и прилюдно еще не растолковав ни себе самим и никому другому, в чем особость ею представляемого сообщества выражается и проявляется.

Почему эта страна с такой опаской, неохотой собирается войти в новую цивилизацию, явно не доверяя, скажем, проницательным авторам известного сборника «Вехи», позднее — лишенным чувства самодовольного оптимизма лидерам Римского клуба. Уже тогда тонко чувствующий новизну ситуации академик Никита Моисеев определил три центра торжествующей экономической власти того времени — США, Объединенная Европа и Тихоокеанский регион (именно так: не Японию, а всю компанию формирующихся «новых тихоокеанских тигров», включая и стремительно прогрессирующий Китай).

Россия, став второй ядерной державой мира, уже тогд благодаря своим транспортным просторам вкупе с богатствами недр оказалась страной, наиболее экономично, «выгодно» связавшей все три центра мировой экономики и власти. Вот тогда-то и образовалась в Институте философии небольшая, но влиятельная интеллектуальная группа (Ю. Бородай, В. Межуев, И. Пантин, А. Салмин, В. Стёпин и др.), своего рода предтеча будущего клуба «Свободное слово», которая решила по русской традиции заглянуть за «край горизонта» и представить в начале 90-х гг. возможный путь России из прошлого в будущее.

На том заседании на правах председательствующего я в своем заключительном слове активно поддержал коллег, высказанную ими солидарную идею «ограниченного пессимизма», с чем тогда все согласились, поддержав тезис «неизбежности коммунизма» в условиях и рамках «шокового обновления» России. В результате этого обновления, по мнению либерально мыслящих идеологов, Россия «вот-вот» станет страной западной — не «восточной», европейской — не «евразийской». Лично мне нынешнее состояние самой мировой цивилизации показалось «кризисным» и предельно «критичным», притом не в ситуационном, а в парадигмальном смысле и масштабе.

Тогда мы все активно поддержали тезис Никиты Моисеева о том, что судьбу России и создаваемой ею цивилизации нельзя, просто бессмысленно, рассматривать вне контекста, судьбы и общего кризиса человеческой цивилизации. Процитирую тезис из своего заключения: «Сейчас, на пороге третьего тысячелетия, всерьез ставится и обсуждается трагический вопрос о способности человеческого рода к выживанию, подвергаются сомнению основания так называемой техногенной цивилизации, мудрость и целесообразность законов, по которым она живет, развивается… Увы, все созданные человечеством заслоны и противовесы явно не срабатывают, не дают желаемого эффекта, свидетельствуя о том, что причина глобального кризиса лежит внутри человеческой цивилизации, в самой парадигме его существования и развития» .

Недавно, накануне нового 2015 г., весьма серьезные соображения и выводы по поводу возникшей мировой ситуации высказал Владислав Иноземцев, видный специалист по проблемам постиндустриального общества. В споре с прежними и нынешними влиятельными деятелями «Новой России» он зафиксировал коренное различие между нынешней Российской Федерацией и бывшим СССР.

По его мнению, Россия выглядит сейчас противоположностью не только СССР, но и всей прежней Российской империи. По его мнению, можно также сколько угодно говорить о нашем гуманизме, идеалах «соборности» и коллективизма, но нынешняя Россия даже устами самых влиятельных своих деятелей не может отрицать тот принцип, который сейчас исповедует созданный новый «Русский мир». Это явный шаг назад не только от универсализма советской идеологии, но и от разделявшейся многими русскими мыслителями и политиками ХIХ в. концепции панславизма, которую пропагандировали и отстаивали ярые поклонники идеи «русскости». Такова была плата за «самоизмену»: за то, что универсализм, коллективистски настроенное и устроенное советское общество уступили главенство идее «национального» обособления, закрыв себе перспективу стать центром не только «империи» как таковой, но и любого другого успешного интеграционного объединения.

Это не просто заблуждение или чей-то интеллектуальный «вывих», а вполне сознательный отказ от главного принципа, по которому было устроено и жило — действовало прежнее советское общество. Далеко не все от него отказались и ему изменили. В другой газете, «Литературной», на ту же тему размышляет молодой историк Вячеслав Рыбаков. Произносит слова и мысли, «родные» и близкие мне, как будто я их придумал и написал. О том, что наше будущее, выдаваемое за настоящее, оказалось много хуже отвергнутого советского прошлого, которое он запомнил с 1961 г., когда пошел в школу (а я был молодым советским кандидатом наук. Оказывается, разница в возрасте не помеха в жизненной судьбе, и ты со своей разницей в 30 лет, можешь оказаться в одном ряду с ним, и будешь мучится от тех же тревог и мук).

И он, совсем из другого времени, иной по духу восприятия жизни и ценностным пристрастиям, будет ближе и понятнее тебе, чем те, с кем ты сейчас общаешься, участвуешь в общественных «бдениях». Не будучи ни минуты «диссидентом», я со многим из того, что он скажет о советском бытии и быте, был полностью согласен. Подобно ему, историку, воспринял всерьез и надолго запомнил саму перестройку, обещавшую «строй социальной справедливости» и много чего еще из обещаний «перестроенного» социализма, доставшихся нам от брежневского времени «благодати».

Ситуация сложилась непростая, предельно драматическая: прошлое не вернуть, и капитализмом уже никого не соблазнить. О нем тот же Рыбаков скажет: «Капитализм показал нам свое звериное лицо, которым мы насмотрелись вдоваль. А наша нынешняя критика капитализма — вся из прошлого, и ни единого конструктивного слова не падает пока к нам из будущего. Нет ни морковки, ни новой альтернативы, “хоть тресни”. В этой ситуации остается лишь одно: попробовать, используя наш уникальный и страшный опыт, построить САМЫЙ СПРАВЕДЛИВЫЙ капитализм.

Тот самый, который органично бы вырос из общинной культурной традиции, где хозяином, опорой общины является удачливый, дельный и состоятельный сосед. Мы, русские, сделаем это: построим хороший капитализм ЛУЧШЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ, поскольку на себе испытали, к каким чудовищным, непоправимым последствиям ведет и приводит капитализм несправедливый» . Реальное состояние и ценностный кризис современного «посткапитализма», видимо, вернули некоторым россиянам память о социализме, заменив ругань в адрес последнего весомой долей понимания его ценности и человеческой значимости.

Появилась долгожданная солидная монография, посвященная социализму не «вообще», а его действительным ценностям, которые, оказывается, не только не забыты, но, видимо, дождались своего часа, когда вспомнить их побуждает сама современная российская реальность. Имеется в виду солидный труд Владимира Сапрыкина, монография «Ценности социализма», изданная в 2014 г. издательством «Алгоритм». Как бы перекликаясь с Рыбаковым, в данной книге фиксируется и анализируется объективный процесс отрицания и самоотрицания капитализма именно как системы буржуазных ценностей, а среди них на первом месте — вся система агрессивного бизнеса, питаемая и поощряемая идеологией воинствующего индивидуализма.

Автор приводит интересные данные по России, подтверждающие данный вывод. По исследованию, проведенному институтом социологии РАН в 2013 г., только 17 % населения страны приняли капиталистический уклад, 22 % — «за» социализм (плановую экономику и госсобственность), а 56 % предпочитают сочетание социалистических принципов с элементами рыночных отношений. Здесь важно отметить по меньшей мере два момента принципиального характера: вопервых, не надо преувеличивать фактическое признание капиталистического уклада народонаселением России, и во-вторых, следует критически переоценить степень развитости, зрелости самих социалистических начал в советской России, принимая во внимание всю совокупность факторов и возможностей развития страны в условиях царского долголетия.

Вопрос непростой, активно обсуждается на всех этапах постсоветской истории России. В сущности, вся полемика и пафос перестроечной критики советского опыта и достижений прямо или косвенно «ниспровергали» и сам строй, и его доблестных строителей, несмотря на оговорки и смягчающие (лишь до поры до времени!) упреки в адрес «построенного в боях социализма». Мог бы привести массу самых разных по остроте и глубине критических работ, статей и книг, посвященных недостаткам и даже порокам социалистической реальности. Хорошо запомнил, например, как активно и жестко критиковала социалистическую реальность, ее основные принципы и ценности такой опытный идеолог и социолог, как Лилия Шевцова, активно участвовавшая в 90-х и в начале 2000-х гг. в дискуссиях по теме «Куда устремилась постсоветская Россия?». В своей статье «Россия: логика упадка» она назовет главного виновника воцарения в бывшей коммунистической стране системы «назначенной монархии», которая теперь властвует при поддержке так называемых «управляемых выборов».

Проще говоря, она осуществляется руками и хитростью самого «продвинутого меньшинства», тех мнимых демократов, которые и вознесли Ельцина наверх как «спасителя», отдав ему в руки судьбу России. По мнению Шевцовой, дело не в «темноте народа», якобы мешавшего демократам-интеллигентам привести общество к светлому будущему, а в самих демократах, взявших власть в 1991 г. именно для того, чтобы тщательно затоптать все проглянувшие ростки демократии. Шевцова показала, как это было сделано. Не имея мужества и смелости взять судьбу страны в собственные руки, мнимые демократы осуществили в 1993 г. принятие новой Конституции, возвестив появление-восшествие некоего сверх-президентства; затем, уже в 1996 г. была проведена манипуляция с выборами Ельцина и внедрена так называемая модель «управляемых выборов», а в 1999 г. — состоялось назначение Владимира Путина в качестве преемника и гаранта статус-кво.

Процесс пошел… Вспоминаю. Мы с Лилией Шевцовой исповедовали и отстаивали разные позиции и мнения в оценке прошлого и перспектив исторического развития России. Она не только поддержала общий настрой нашего аналитического доклада «О стратегии российского развития», который власть и верные ей аналитики тогда просто «замолчали». Именно Лилия Федоровна активно и «письменно» поддержала нашу тягу вообще ставить и откровенно обсуждать философские вопросы дальнейшего развития страны, в частности в своей статье «Россия: логика упадка» в «Новой газете» . Когда и как приходит прозрение, и ты задумываешься над вещами и проблемами, которые еще недавно считал ясными и понятными? Когда настоящее — то, чем и как ты жил до вчерашнего дня — становится, пусть и не сразу, вдруг, уже не настоящим, а прошлым? Я тоже, подобно упомянутому выше историку, воспринял перестройку с энтузиазмом, и как мог, поддерживал эту идею, считая ее потребностью, нуждой времени и самого общества. Мне стало ясно тогда, что главной бедой и проблемой советского социализма был явный, всё усиливающийся разрыв между личным и государственным, когда провозглашаемая обществом социальная нужда или справедливость всё чаще представляется самим обществом как нечто незаконное, а государство с этим молчаливо мирится.

Произошло это не только в высокой сфере отношений с государством, но и в предельно человеческой области — в сфере потребления. Еще Герберт Маркузе заметил, что потребление в капиталистическом обществе из необходимого условия жизнедеятельности индивида превратилось в смысл жизни, и более того, сама так называемая потребительская экономика и политика корпоративного капитализма сотворили «вторую природу человека», привив ей с помощью чувственных влечений и развлечений товарную форму.

Со временем и с развитием разного рода технологических приемов и приспособлений их освоение и потребление стало неотъемлемой и самой привлекательной частью так называемого «буржуазного образа жизни», ради которого многие люди идут на преступления, не говоря уже об излишествах эксплуатации и извращении человеческой чувственности. Поэтому многие деятели культуры, отстаивающие принципы гуманизма, увидели в разного рода «новшествах технологии и экономики» прямую угрозу самому существованию человека. Но, увы, известные уже всем факты и всевозможные техники (тот же Римский клуб прогнозировал будущее по пяти параметрам — демография, экология, сырьевые ресурсы, сельское хозяйство, капиталовложения) нас мало в чем продвинули и убедили, лишний раз вернув к теме конструирования образа желаемого будущего, этой давней надежде на то, что человек как разумное существо когда-то наконец-то сам «одумается» и найдет разумную альтернативу своему нынешнему состоянию.

Конечно, надежда на человека и его будущее достаточно эфемерна, как, впрочем, и малоосмысленное настоящее и туманное будущее самого индивида, не готового справиться ни со своими инстинктами, ни с притязаниями на власть. Хайдеггер, Фромм, Ясперс — все они, философы не по званию, а по таланту и призванию, считали самого человека причиной своих бед и пороков. И потому весьма трезво, без каких-либо иллюзий представляли себе будущее человека и мира, который он создает, сами оставаясь такими, какими были от рода. Будущее — это как бы умершие ожидания самого человека, включая созданную им пресловутую «систему всеобщей полезности», по Марксу, «нечто само по себе более высокое, правомерное само по себе». Именно неуверенность современного человека в будущем заставляет его «жить одним днем», и ныне она ощущается еще острее, чем раньше, и потому у него не остается другого выхода и альтернативы, кроме как бережного отношения к традициям. Сам же по себе он как таковой вне и без них оказывается всего лишь объектом и средством манипулирования инородных сил.

Никакой серьезной методологии (и науки) для изучения будущего не существует, в отличие от прошлого, которое исследуется исторической наукой. Никакого предвидения и предсказаний будущего просто нет, хотя охотников заняться им всегда было много. К. Поппер даже заострил ситуацию, настаивая на том, что будущее зависит от нас самих, а мы не зависим ни от какой («так называемой»?) исторической необходимости. Тезису «будущего нет!», как и идее «конца истории» верить нельзя, как и появлению антиутопий, по сути подтверждающих исчерпанность порождающих их социума и культуры.

И при этом, увы, в глубинах общественного сознания постоянно возникают образы будущего как продукты «самодеятельности» человеческого воображения, претендующие на роль живых факторов и героев истории. Характерно, однако, то, что среди последних мало кто причислит себя к ортодоксам — коммунистам или капиталистам, настолько оба эти направления «подмочили» свою репутацию в прошлом. Впрочем, вопрос о прошлом возникает и в том случае, когда заходит речь о будущем человечества. Как всегда, интересно рассуждает на эту тему профессор философии Фёдор Гиренок. Чем дальше дороги уводят нас в будущее, считает он, тем меньше места остается для прошлого.

Прошлое — это память. Вернее, зыбкое содержание того, что мы помним. Но помним всё меньше. Ибо нас всё больше окружают вещи, изготовленные серийно. И они, эти серии вещей и событий, ослабляют нашу историческую память. Память же, как заметил Ницше, не идет у нас дальше лопаты, которой копал дед. С дедом и кончается наше прошлое. История не существует как факт. Она существует как продукт рефлексии, как то, что надо постоянно переписывать (Литературная газета. 2014. № 27, июнь). Сказано красиво и умственно завлекательно. Но разрешим себе толику вольности, и сопоставим красоту самой философской мысли с грубой правдой реальности, когда и прошлое может восприниматься и выглядеть совсем иначе.

В описании одного из ветеранов, когда-то мной записанного, советское прошлое выглядит примерно так. Он смутно помнит сталинские времена, сам не был диссидентом, и многое ему тогда не нравилось. Но «однако, рабом, как и многие мои друзья, никогда себя не чувствовал. Служил в советской армии — и много хорошего от нее получил. Учился в МГУ на искусствоведческом отделении, куда поступил без взяток и “волосатых рук”. Работал и делал карьеру, даже выезжал за границу, не будучи членом КПСС или стукачом КГБ. И хочу сказать, что люди тогда были искреннее, честнее и правдивее, нежели сегодняшнее население. Увы!»

Разумеется, есть и другие мнения, которым тоже можно и нужно верить. Но оценка прошлого непростое дело, и тут с «дедом и его лопатой» вряд ли докопаешься до истины. Вдумайтесь, четверти века оказалось мало (пока!), чтобы большАя и бОльшая часть населения страны, попробовав искусы «рыночной свободы», поверила этому «капитализму» больше, чем тому «социализму». Многие читатели, включая и молодых, читали материалы дискуссий вокруг темы застоя. Он царил и правил в брежневские времена и до сих пор вызывает у читателей разноречивое мнение и отношение. Тут дело не во «вкусах» — кому-то нравится арбуз, кому-то свиной хрящик.

Разумеется, не назвали бы «застоем» целую стадию в истории советского социализма, если бы он выглядел и был таким однозначно простым, как хотелось бы представить застой противникам идеи социализма. Видимо, тут было и нечто такое, что даже ярых антисоветчиков заставило с собой считаться. Скажем, на фоне красноречивых провалов современного российского «капитализма» впечатляют такие факты-достижения, как: заметно увеличившаяся протяженность жизни и самая низкая смертность в стране за всю ее историю или начатая именно тогда история массового жилищного строительства.

Если поверить Алексею Нилову из квартета «Ментов», то его самое счастливое время жизни пало на предперестроечные годы: «До 1985 года была нормальная человеческая жизнь. Были профессиональные педагоги, которые нас учили. Были хорошие театры, в которые мы ходили. Никто не считал денег, у людей была уверенность в завтрашнем дне. Не было этой чернухи вокруг нищеты, бездомных и брошенных пенсионеров, ветеранов. Не было обсуждений и пересмотров результатов Великой Отечественной войны. С началом перестройки, с господином Горбачевым, с развалом великой империи и с тем бардаком, который тогда начался, нормальная человеческая жизнь для меня закончилась» (Мир новостей. 2013. 8 января).

Да, мир новостей о прошлом до начала перестройки был многоликим, разным, но, заметим и отметим, не таким «ужасным», каким его изображают, представляют противники социалистического уклада и образа жизни. При всех недостатках и противоречиях Советский Союз был государством национальным и социальным, а не сословным и имперским, как его пытались трактовать идейные противники первого в мире «государства рабочих и крестьян». Целью и задачей перестройки ее вдохновители и сторонники считали демократизацию страны, развитие начал и принципов социального государства и многонационального сообщества населяющих страну народов и наций. Вспоминаю сам и напоминаю другим эти, в общемто известные вещи и факты не без повода и причины. Не так давно читал высказывание одного из идейных противников социализма, настроенного как раз против советского прошлого, считающего, что прошлое можно вспоминать, по нему можно ностальгировать, но его невозможно и не нужно повторять. Чего, кстати, никто и не собирается делать. Просто с прошлым (любым!) нельзя обращаться как с бросовым товаром — хочу сохраню, захочу выброшу. С тем, что социализм однажды был создан, «построен», надо считаться и, кстати сказать, честно разобраться и в том, как советский социализм однажды был создан, и толком разобраться в том, что он собой представлял реально, фактически.

Не потерять бы себя!..

В чём был уверен и на что надеялся я, когда в 1991–1993 гг. решалась проблема будущего России? Прежде всего я не связывал будущее страны ни с «панславизмом», ни с «евразийством», не уповал и на «православное единство» — идею, конечно, славную, почтенную, но исторически уже себя изжившую. С чем был согласен и мой собеседник, Лев Аннинский, хотя его тогда интересовало место, какое в мире уготовано русским: вокруг чего и кого им придется объединяться, в каком составе… Отвечая на этот запрос-вопрос, я высказал тогда мнение, которого придерживаюсь и сейчас. Для меня будущая Россия ни в коем случае «не РСФСР в новом обличье». Думаю, она так и останется суперэтносом, сверхнацией, издавна фиксируемым понятием-словом «русский». Мне давно нравилось и казалось убедительным расширительное толкование этого понятия. Как я усвоил еще когда-то, русские возникли во времена Киевской Руси, позже разделившись на малороссов, белороссов, великороссов. И, стало быть, исторически правопреемниками Древней Руси на равных правах и началах являются Украина, Белоруссия и Россия (когда-то Московская Русь). Но не буду настаивать на своем толковании весьма древнего и тонкого вопроса. Меня больше интересует вопрос о том, что нас, россиян, объединяет в рамках и составе самой русской национальной идеи: какие ценности, заботы, вопросы. Ведь факт, что людей поныне разъединяют вопросы истины, чистоты нации и веры, с чем нельзя не считаться.

В этом убеждаешься, сталкиваясь с понятием и феноменом национализма. Именно национальная идея объединяет и сплачивает людей: но кого, во имя чего и надолго ли? Россия в ее традиционноисторическом понимании сложилась как государственное образование в форме союза двух миров — православного и туранского, и потому ее общенациональной цивилизованной скрепой является именно государственность. Все индивиды, независимо от своего национально-этнического «происхождения», верований и убеждений, самоопределяются по своему отношению к государству — России, как те же США, вполне «имперская» страна, в чём я убедился, встречаясь и общаясь в США с самыми разными людьми: знаешь, что они американцы, но при случае узнаешь, что человек перед тобой — лицо ирландского, мексиканского, еврейского или африканского происхождения. Всё становится на свои места, понятно, кто он от роду, какой язык для него родной и почему ту же Америку он считает своей «второй родиной» и т. д. и т. п. Помню, в разговоре с Аннинским я не удержался и взялся рассуж дать на тему, тогда для меня любимую — как сам я понимаю и толкую связь понятий «советский народ» и его «национальная природа и характер».

Ссылался на Ленина, видевшего в нации чуть ли не единственный «родимый» знак, который сохранится и в будущем обществе. А если и исчезнет, то в числе «последних». Это ленинское мнение в советском обществе никто не ставил под сомнение, несмотря на всевозможные перекосы, изъяны и ущемления национального чувства и достоинства, которые «имели место быть» и в идеологии, и в психологии, в жизнеустройстве народов бывшего Союза. Будучи русским от рождения, живя в Баку, а затем на Украине, «душа в душу» сжившись с людьми разных наций, я хорошо познал быт, привычки и особенности национального характера азербайджанцев, армян, украинцев и евреев (и со многими из них просто дружил). Видел и знал их такими, какими они были «в натуре», ценил лучшие черты и особенности и вполне терпимо относился к отклонениям и издержкам разных национальных характеров. Тогда вообще как-то не принято было сопоставлять и сравнивать национальные характеры, отмечать их «лучшие» и «худшие» черты, хотя иногда приходилось давать и отпор националистам и лже-патриотам. Подобных случаев тогда было, прямо скажу, немного, так что в моем восприятии гораздо сильнее запомнились проявления любви к России и русской культуре. Скажем, мне очень нравилась украинская поэзия и музыкальная лирика, и я отваживался читать стихи и петь романсы перед друзьями и студентами на комсомольских активах и собраниях. Кстати, немало покинувших Россию в те времена спустя какое-то время признавались (не мне одному), что тоскуют по России: не по «березкам» и «грибочкам», а по языку, общению, многим бытовым привычкам, обрядам, манерам.

Я дружил с Михаилом Козаковым, блестящим знатоком поэзии и талантливым актером. И когда он покидал Россию, переехав на жительство и работу в Израиль, я сказал-предрек ему: ты еврей лишь по национальности, и русский по культуре и менталитету, и потому обязательно вернешься в Россию! Так и произошло в реальности… Аннинскому тоже понравился этот поступок Михаила Козакова, он назвал его блистательным. Но вопроса, который мучил актера, — не разрешил. Как я понял Льва Аннинского, для него наше прошлое, вся тысячелетняя история России, говорит о том, что русские не нация, а сверхнация, наподобие тех же индусов, американцев или европейцев. В такой ситуации мир поражает «этнобесия», и любая маломальски различимая группа считает и объявляет себя нацией. Что, конечно, в принципе не так. Если бы это было так, Россия (и не только она) распрощалась бы со своей мировой ролью. Изменилось бы не только ее лицо. Этос меняет и этнос, само лицо.

На всё это я ответил так, как подсказал мой разум. Нравственное лицо России складывается из нескольких ипостасей: из коммунальности общинного типа, т. е. принципиально не индивидуалистического, а коллективистского типа; присущей ей идеократичности, или доминирования духовного, идейного начала над материальным и прагматизмом; а также всемирной отзывчивости, как Достоевский определил ненационалистический дух и характер «русской идеи». Понимаю, что по всем этим пунктам многие найдут что возразить, оспорить и противопоставить.

Скажут, например, что коммунальность может обернутся попранием индивидуальности и недоверием ко всему «частному»; что идеократизм станет тягой к идеологиям и утопиям; а отзывчивость и сострадание — пренебрежением к собственному национальному духу и самоопределению. Короче, не поздоровится многим ценностям и добродетелям. Так уж сложилось, и любой отказ от этих ценностей, великих и в то же время в чём-то ущербных, неизбежно приведет Россию к распаду, о чем сейчас многие говорят, а кто-то и мечтает. Появится нечто иное, но уже не Россия, в свое время занявшая важную нишу всемирно-исторического развития. Однако без всех ее исканий, опыта, обретений и потерь история будет «неполной», как сказал бы Платонов. Хотя бы потому уже, что русский национальный характер отнюдь не утопия, а вполне ощутимая реальность, выразительно представленная в нашей литературе и искусстве, где она так полновесно представлена, что привлекает внимание, озадачивает и удивляет всех, кто с нею встречается лицом к лицу.

Простите, но только русский писатель мог написать роман «Преступление и наказание», где всего лишь одно убийство, притом «никчемной старушки», могло стать предметом огромного художественного исследования. Эти духовные и нравственные скрепы, которыми мы все — сибиряки, казаки, волжане, москвичи и все «нерусские» русские — исторически повязаны и связаны друг с другом, являются залогом и условием нашего самосохранения и просто «живучести». Они-то и есть те самые национальные (если хотите, «сверхнациональные») начала, которые определяют сам смысл появления и дальнейшего существования России как страны, государства, народа. На этом можно было бы закончить и поставить точку в моем «повествовании». Но под конец хочется добавить к изложенному нечто подсказанное уже самой остротой мировых событий последних лет, которые делают прошлое активным соучастником современности.

И не хочешь, а вспомнишь прошлое, чтобы лучше понять и разобраться в настоящем… По давней привычке, попав в сложную ситуацию, русские ищут выход в прошлом, взяв за образец какую-то историческую эпоху или образ правления какого-то исторического деятеля. Но сейчас, увы, никому из них не приходит на ум ни «эпоха», ни «лицо», пригодные для повтора и подражания, и мне вновь приходится ссылаться на покойного Михаила Гефтера, назвавшего переживаемую нами ныне эпоху «эпидемией исторической невменяемости».

Если поверить тому, что сейчас говорится и пишется об истории России, то она вся и сплошь состоит из провалов, «черных дыр». Какую эпоху в прошлом можно считать и назвать «лучшей» или «ключевой»? «Да никакую» — ответят многие, если не большинство. Может быть, поупражняются в догадках некоторые «образованцы» и «манкурты», как правило, запоминающие и фиксирующие лишь «ужасы» да «выверты», не улавливая смысла и преемственности событий. Попробуй я сказать, что «судьбоносными» событиями были Февраль и Октябрь 1917 г. или назвать «эпохальным» День Победы 9 мая 1945 г., очень многие пожмут плечами, а любители выпить-похмелиться пожалеют: «Пили бы сейчас добротное немецкое пиво». Умница Чёрчилль скажет: «Если мы будем воевать с прошлым, мы потеряем будущее». Ни в одной стране мира не воюют с памятью, а есть и такие, кто бесцеремонно гуляет по кладбищу «событий и имен», копается в могилах и выбрасывает на свалку своих сомнительных разборок «прах» прошлого.

В той же истории России есть и преходящее, отжившее, и вечное, нетленное, и нам не грех поучиться у той же Англии, чтя и сохраняя свои традиционные ценности, не боясь прослыть страной «консервативной», быть страной вполне современной. России явно не везло на правителей, которые бы хорошо чувствовали и знали свою страну — уважая ее историю и дух, традиции и привязанности. Не буду называть имена, чтобы не навязывать свои вкусы и симпатии, но замечу, что даром понимания страны, которой кто-то взялся править и управлять, увы, как правило, отличались личности авторитарного и диктаторского склада, не лучшим образом используя даже лучшие свойства и черты народного менталитета.

Нам явно не везет на реформаторов, впрочем, и им самим тоже: на них покушаются, их убивают, подвергают остракизму. В то же время нельзя похвалить, например, Александра II или Горбачева, получишь «отлуп» от самых разных оппонентов. Между тем Россия нуждается сегодня как никогда раньше в личности правителя, непохожего ни на Ивана Грозного, ни на «мямлю» Николая II. Нужен свой, российский, Ганди — синтез напряженной личной аскезы с деятельностью мудрого политического деятеля, воплощающего в себе идею действенного активизма, если хотите насилия. Потому что и сейчас главная российская беда — раскол общества, внутреннее противостояние (не преувеличивайте динамику «поддержки Путина»), скрытый радикализм и экстремизм, заметный и «сверху», и «снизу».

Необходима всесторонняя выдержка и питаемая на всех уровнях общественного сознания интенсивная работа ума, способная вовремя сдержать любой поверхностный «активизм» и имитацию национального единства. Конечно же, обществу нужна вдохновляющая и сплачивающая людей идея, без которой в России никогда не свершалось ни одно большое или великое дело. Так не только в России. Классический пример: знаменитый вывод Вебера — тезис о том, что «дух капитализма» возник на почве религиозной Реформации, в процессе становления протестантской религии и этики. Народ участвует в рождении и утверждении той или иной идеи уже тем, что принимает ее или отвергает. Не сегодня, гораздо раньше я уже говорил о том, что многострадальный народ наш идею рынка принял (хотя заметно от нее пострадал), но он в большинстве своем на дух не принимает самого духа капитализма. Не принимает на уровне менталитета и культуры, если хотите — элементарного «чувства несправедливости».

Надеюсь, мне не нужно это доказывать и показывать, как говорят, «на примерах», список которых с именами и данными может привести добрая сотня тысяч людей. Этот более чем несправедливый капитализм «достал» многих и устраивает лишь тех, кто при нем ловко «устроился» (заметьте, не называю тех, кто просто «хорошо работает и квалифицированно делает свое дело»). И совершенно не ясно еще, куда повернет и чем обернется этот наш «самодельный капитализм», если вовремя и умело наиболее честные и толковые люди не возьмутся за дело и сумеют без всякого «майдана», без суеты, шума и треска внести в действующую модель нашего общественного строя все необходимые поправки, упреждая активную нетерпимость наших «смутьянов». Я верю в такой поворот и оборот событий, прежде всего потому что, несмотря на проявления известного скепсиса и нетерпения, люди еще верят в ценность и волевую силу демократических свобод, прежде всего в справедливость и совестливость как основу национальной идеи нового российского общества. Порукой тому, что это возможно и произойдет, является само прошлое россиян, за последние два века выдержавших неимоверные испытания и проверку волевых качеств. Но сегодня необходим иной, более высокий уровень сознательности и решимости общества в отстаивании своей свободы и мужества в защите собственной программы намерений и действий. Чего я всем нам, россиянам, и пожелаю.

В. И. Толстых



Другие новости и статьи

« Роль церкви в сплочении общества на переломных моментах отечественной истории (от Калки — до Куликова, от пораженчества — к консолидации сил для борьбы с игом)

Основные типы гражданского сознания современной российской молодежи »

Запись создана: Пятница, 12 Апрель 2019 в 1:00 и находится в рубриках Новости, О патриотизме в России.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы