1917 год. Ожидания и реальность



1917 год. Ожидания и реальность

oboznik.ru - К вопросу о причинах революции 1917 в концепции П.Б. Струве

oboznik.ru - Создание красной сверхдержавы
#история#1917#историяроссии

Февральская революция произошла стихийно, «без революционеров» и с ошеломляющей быстротой. В течение 8 дней, оказавшийся в полной изоля ции, царский режим рухнул. Даже верхи русской православной церкви от вернулись от своего главы, встав на сторону Временного правительства. Да и армия, включая генералитет, отказалась от главнокомандующего. К моменту революции авторитет власти настолько упал, что народ видел в государственной власти преимущественно отрицательную величину, кото рую уже нельзя реформировать, а можно только насильственно разрушить. Значительная часть рабочих и интеллигенции, желая ликвидации самодержа вия, боялась «улицы» и это заставляло их занимать выжидательную позицию.

Восстание не планировали. «События возникли, писал А. Г. Шляпников, – вне плановой предусмотрительности… . Ни по своему характеру, ни по клас совым силам Февральская революция не была и не могла быть организован ной и вызванной» . Среди причин, обусловивших столь стремительное развитие революции, нужно указать на высокое напряжение, которое существовало в стране. Страну начало лихорадить еще в начале ХХ века. После революции 1905– 1907 гг., не решившей стоявших перед ней задач, новая революция стала лишь вопросом времени. Безусловно, ход событий ускорила война. Доста точно было искры, чтобы взрыв произошел.

С победой Февральской революции, казалось, проблем станет меньше, произойдут демократические преобразования. Создавалось ощущение, что «мартовские настроения» захватили всех без исключения. Все были зараже ны эйфорией праздника. Ждали «чуда истории». Задачи, которые предстояло решить, были сформулированы в лозунгах, с которыми толпы людей выхо дили на улицы: необходимость созыва Учредительного собрания, выход из войны и заключение мира без аннексий и контрибуций, передача земли кре стьянам и т.д. Люди верили и надеялись, что с победой революции неизбеж ны кардинальные изменения к лучшему не только в экономической, но и в духовной, нравственной сферах жизнедеятельности общества.

Так, проходивший в апреле 1917 года первый съезд физиологов с удовлетворением от мечал, что он проводится «в свободной теперь России»2 . Безусловно, не все приветствовали революцию. «Большинство моих то варищей, … как и я сам, далеко не были в восторге от революции, – вспоми нал кадет В. А. Оболенский, – хорошего мы от нее не ждали, а потому с пер вого же дня стали, в известном смысле, контрреволюционерами, всячески старались препятствовать «углублению революции»3 . Но со стихией револю ции уже справиться было невозможно. Ликованию не было предела. Девуш ки рвали свои красные блузки (красный материал и бумага с прилавков исче зали мгновенно) и делали из них «символы революции» .

Во всех частях го рода проходили различные митинги. Массы были полны энтузиазма. Еще вче ра бесправные, а сегодня освободившиеся от тирании старого режима, полу чившие демократические свободы, они удовлетворяли свою потребность в по литическом общении, упиваясь шумными фразами. Жили надеждой на обнов ление мира, ожидая общественное состояние разрешающее все людские про блемы и устанавливающего жизнь изобильную и справедливую. Народ, вовле ченный в политику, но политически неискушенный, не затруднял себя анали зом позиций того или иного оратора. «Все хорошо говорили – вспоминал рабо чий завода Айваз – все, в сущности, много обещали»5 . Большинство считало, что если выступает оратор против царя, значит, его и надо поддерживать. Интеллигенция не оставалась в стороне. К примеру, часть вузовских преподавателей охотно откликнулись на призыв Временного правительства идти «в народ»6 . Преподаватели вели просветительскую работу среди насе ления, лишенного возможности получить высшее образование. Не все разде ляли точку зрения о том, что нужно читать публичные лекции и отдавать приоритет общеполитическим задачам. Более того, порой профессоров раз дражала бесцеремонность, с которой улица врывалась в университет, пыта ясь сорвать занятия7 . На фоне общего ликования стала просматриваться тен денция безнаказанности и вседозволенности. Происходящее скорее предо пределяло не демократический, а охлократический путь развития общества.

Просматривая разной направленности газеты тех дней, обнаруживаешь, что информация в них не о забастовках, а о происходящих бытовых бесчинствах. Еще больше негативной информации встречаешь в воспоминаниях рабочих. Работница Октябрьской фабрики Боканова вспоминала, как они топили сво его хозяина за отказ прибавить зарплату: «Мы его вывезли на тачке к Невке у Гренадерского моста, но в последний момент пожалели и спасли» .

В те дни было очень много противоречивого. Общество самоорганизо вывалось. Возродились и вновь возникали массовые организации трудящихся – советы, профсоюзы, фабзавкомы, кооперативные, женские, молодежные и другие самоуправляемые объединения. Власть не оказывала и не могла оказывать никакого влияния на эти орга низации. Временное правительство было занято вопросами создания системы выборов в Учредительное собрание, реформированием в различных областях жизнедеятельности, разработкой законопроектов и т.д., пребывая в собствен ном мире далеком от нужд и потребностей основной части общества. Оно ви дело в этом свою основную задачу. Вся эта законотворческая работа «на бу дущее» народу была безразлична. Массы ждали от Временного правительства быстрых действий, с помощь которых их нужды будут удовлетворены. Проводить политику полностью соответствующую воле народа невоз можно. Разброс интересов разных групп столь велик, что принять решение, которое устраивало бы всех или хотя бы большинство, нереально. Но счи таться с мнением народа и проявлять готовность и желание помочь людям власть должна.

Люди, пришедшие к власти в феврале 1917 года, были полно стью лишены государственного инстинкта. Они возложили надежды на то, что все само собой отрегулируется. Власть либералов демонстрировала ос новной принцип либерализма, который можно передать французской форму лой «laissez – faire», что по-русски звучит как «пусть идет как идет». В результате очень скоро, как отмечал И. В. Наживин, «облака фанта стического мира рассеялись, – угар начал проходить»9 . «Теперь всякий чест ный человек, – отмечала в дневнике Е. Н. Сайн-Виттенштейн 19 июля 1917 года, – и пальца не протянет для спасения этой свободы и этой револю ции…». Г. А. Князев, делопроизводитель в архиве Морского министерства, с горечью писал в своем дневнике о результате Февральской революции:

«Так хорошо началось… Полгода… и глаза не смотрели бы… Куда бы уе хать, уйти… Нет, кажется, больше сил смотреть на происходящее. Боже, как больно сжимается сердце. Невыносимо грустно. Банкротство великого наро да»11. Историк и издатель Н. Н. Бородин вспоминал о резком изменении об щего настроения: «От радостного и полного надежд, оно перешло в тревож ное и у некоторых дальнозорких людей в близкое к отчаянию»12. Долгождан ная свобода превращалась в разнузданность, разрушавшую государствен ность. Временному правительству «не хватало мужества создать какое-то яд ро принудительной власти, заставить себя слушаться». Общенациональный кризис нарастал. Продолжавшаяся война требовала огромных вложений.

Правительство с трудом оплачивало половину необходи мых на войну затрат, что фактически означало банкротство государства. Фи нансовый коллапс привел к всеобщему кризису. Не хватало топлива и металла. Прогрессировал развал транспорта, разрушивший традиционные связи между регионами и отраслями народного хозяйства. Закрывались предприятия, выбра сывая на улицу десятки тысяч безработных. Неудержимо росла инфляция. И эта надвигавшаяся катастрофа как бы фокусировалась для широчайших масс насе ления, прежде всего в резком ухудшении государственного снабжения. В очередях за хлебом, мясом, молоком, мылом, керосином люди про стаивали часами. И хотя карточные нормы были мизерными, они никогда не отоваривались полностью. Продовольственные беспорядки сопровождались разгромом лавок и складов. Периодическая печать изобиловала материалами об углублении кризиса. «Речь» обвиняла правительство в отсутствии поли тического стержня, «определенной правительственной программы». Газета «Утро России» призывала правительство перейти, наконец, от слов к делу. Усиливавшееся с каждым днем чувство тревоги никого не по кидало.

Об этом постоянно сообщала пресса, сама во многом способство вавшая росту апатии, страха и смятения. К осени психологическая уста лость и нервное напряжение значительно усилились. «Политика как никогда еще раньше бесцеремонно и глубоко вторгалась в частную жизнь отдельных людей, вдруг потерявших почву из под ног, уверенность в завтрашний день, за жизнь свою и своих близких…»16. Большинство интеллигенции не могло разобраться в происходящем, а поэтому покорно и пассивно принимало свою судьбу, пытаясь адаптироваться к обстоятельствам. В то же время некоторые ощущали приближение пугающего конца – не лично каждого, а коллективно го. И. Г. Эренбург признавался: «Как только будет возможность, уеду, чтоб спасти для себя Россию17. Выехать из России уже тогда хотел и В. Ф. Ходасе вич. Пытался эмигрировать С. В. Рахманинов: «Хотя бы в Норвегию, Данию, Швецию… Куда-нибудь!»18. Некоторых удерживал даже от временной эмиг рации страх навеки лишиться родных стен, русской земли19. Но по городам России разъехались многие. Состояние общества было пропитано осознанием краха и кризиса сущест вующего строя. Приближение нового этапа революции ощущалось во всем. Ак триса Александровского театра О. Н. Гильдебрант-Арбенина в своем дневнике писала 17 октября: «Будет, говорят, революция. Господи, сохрани моих близких и всю Россию»20. Резко обозначилась линия социального противостояния. Рабо чими интеллигент воспринимался как дармоед. Только революция, считали они, сможет уровнять рабочего и интеллигента по социальным признакам и не позволит интеллигенту выделяться. Психологическая вражда, агрессивность, особенно со стороны масс, усиливали напряженность и размежевание.

К осени Россия была непоправимо расколота. Компромисс между выс шими и низшими слоями общества уже был невозможен. Не многие из интеллигентов решались в темное время находиться на улице, это было небезопасно, народ питал злобу не только против вообра жаемого класса «буржуазии», но и конкретно против живых людей, встре чаемых на улицах, в трамваях или в поездах железной дороги. В общест венном сознании царила атмосфера ненависти и вражды. 19 октября 1917 го да академик В. И. Вернадский, отмечал, что «атмосфера тревожная как будто накануне гражданской войны. Никто не хотел идти на уступки». «У «нас» и у «них», – писала Е. Н. Сайн-Виттенштейн, – обе стороны желают не понять друг друга, не сойтись, а желают победить. Это приведет к самому большому несчастью, которое может постигнуть страну – к междоусобной войне». Классовые интересы, максималистское сознание вышло на первый план. За бытыми оказались такие общечеловеческие ценности как милосердие, тер пимость, нравственность. Особенно это ощущалось со второй половины ок тября, когда неизбежность столкновений стала очевидной. Большинство ин теллигенции, имевшей дефицит политической активности и отличавшейся эклектическим мировоззрением, не могло оказать никакого политического влияния на исход борьбы. Интеллигенция, в основной своей массе, боялась революции, считала курс на социалистическую революцию опасным заблуж дением, хранила веру в возможность мирных перемен, в творческую силу компромисса.

Народные массы были куда более агрессивны и решительны. Если раньше тяжелый физический труд, низкая зарплата, лишения вы званные войной рассматривались как неизбежные, то в новых условиях этого никто не хотел терпеть, «кротость и смиренность – подчеркивал Н. А. Бердя ев – перешла в свирепость и разъяренность… Народ, живший иррациональ ными верованиями и покорный иррациональной судьбе вдруг почти поме шался на рационализации всей жизни»24. Сформированные потребности не находили удовлетворения. Поэтому массы проявляли готовность к жесто чайшему насилию ради приближения ожидаемого (и не наступившего) улучшения положения. Все устали от тяжелейшего экономического кризиса, хаоса и анархии, существующих в стране. Политика балансирования и лавирования перестала удовлетворять не только радикально настроенные слои населения, но и либерально консервативную интеллигенцию. К тому же интеллигенцию пугала акти визация масс, отождествляемая с анархией. Так в резолюции 1-го съезда врачей отмечалось, что «связь между партийными доктринами и стремле нием народных масс породила «острый психоз». Для «ускоренного выхода из аморфного беспомощного состояния государства» медики предлагали отказаться от созыва Учредительного собрания и ввести военное положе ние с помощью контрреволюционной вакцины»25. По мере нарастания на пряженности в стране, вопрос о режиме становился непринципиальным.

Интеллигенция была готова приветствовать режим, способный силой пре кратить всеобщий распад, разложение фронта, предотвратить сползание к национальной катастрофе и гражданской войне. Не пугала даже перспек тива военной диктатуры. 26 августа 1917 года М. А. Волошин писал в письме И. Г. Эренбургу: «Вся Россия перенасыщена влагой безумия и исступления. Российский бед лам нуждается в опытном дирижере и церемониймейстере»26. В роли «сильной авторитетной личности» рассматривался генерал Л. Г. Корнилов. Вокруг него концентрировались элементы, считавшие, что наступила пора бить в «контрреволюционный набат». В голове бывшего тер рориста Б. В. Савинкова, назначенного Керенским управляющим военным министерством, родился оригинальный план: создать прочную власть «под красным знаменем Керенского и крепкой рукой Корнилова».

В середине ию ля Л. Г. Корнилова назначили верховным главнокомандующим. Подтверждая свою репутацию человека жестких действий, уже в день принятия командо вания в телеграмме А. Ф. Керенскому он потребовал санкционировать смертную казнь для дезертиров, причем в таких угрожающих выражениях, что Б. В. Савинков, также поддерживающий суровые меры, был вынужден вмешаться и настоял на изменении текста послания27. «Пророчат Наполео на»28 – писал А. А. Блок. Газета «Речь» прямо указывала, что лишь «суровы ми и решительными мерами можно спасти Россию»29. В корниловской ставке разрабатывалась программа. Суть ее была проста: для спасения страны необ ходимы три армии: «армия в окопах, армия в тылу и армия железнодорожни ков». Фактически полная милитаризация всего и вся. Смертную казнь пред полагалось распространить не только на фронте, но и в тылу. Поскольку сопротивление этой программе наверняка окажут Советы и, конечно, большевики, с ними придется покончить. В 20-х числах августа че рез Савинкова было достигнуто соглашение: в момент, когда правительство объявит Петроград на военном положении для проведения «корниловских мер», ставка направит к столице кавалерийские войска.

Но в ставке это со глашение было принято по-своему: раз Керенский согласился, значит, он слаб. Значит надо сделать так, чтобы при благоприятных обстоятельствах вместе с большевиками и Советами скинуть и Временное правительство. 27 августа 1917 года Корниловым была предпринята попытка переворота с целью установления военной диктатуры. Установлению режима военной диктатуры помешали левые силы, подтвердившие огромную потенцию со вместных действий всех социалистических групп. Надо, однако, признать, что все социалистические партии – от большевиков до эсеров и энесов – ока зались не на высоте государственных задач, перед которыми поставила их история после корниловщины. Партийные распри пересилили понимание общенациональных интересов. Сохранись этот блок и в дальнейшем, граж данская война, по крайней мере, в том масштабе, в каком она развернулась, стала бы невозможной. Но блок просуществовал всего несколько дней. В политическом плане мятеж кардинально изменил ситуацию. На нет были сведены все попытки А. Ф. Керенского упрочить правительственную власть, резко расшатанную июльскими событиями. Ушли в отставку минист ры, поддерживающие Л. Г. Корнилова. Правительство практически оказалось в самоизоляции. Кризис, тем временем, только углублялся. Корниловские ге нералы, арестованные в Быхове, ждали теперь, когда волна разлившейся анархии захлестнет страну.

Они готовились… Но Октябрьское вооруженное восстание, явившееся ударом в слабый блок правительства Керенского и меньшевистско-эсеровского ВЦИК, их опередило. 26 октября 1917 года в стране была провозглашена Советская власть. Октябрьская революция развивалась как прямое продолжение и завер шение февральской демократической революции.

Драматизм и своеобразие ситуации состояли в том, что осенью 1917 года страна для своего спасения нуждалась в глубоких действительно революционных, но в тоже время об щедемократических преобразованиях. Народные массы могли принять только такое общественное устройство, которое в соответствии с их воззрениями смогло бы им дать абсолютное со циальное равенство, в первую очередь, равенство в потреблении. Социали стическая революция отвечала их чаяниям. Восприятие интеллигенцией происшедших событий было сложным и индивидуальным. Февральская революция таила в себе огромное обаяние для большинства русских интеллигентов, но Октябрьская революция была вос принята ими исключительно как контрреволюция.

Т. А. АБРОСИМОВА



Другие новости и статьи

« Отмена (умаление) права на дополнительную жилую площадь у некоторых категорий военнослужащих (бывших военнослужащих)

Заявительный порядок в перерасчетах военных пенсий: судебный детектив о правовых последствиях нелегитимности свершившегося правосудия »

Запись создана: Пятница, 23 Ноябрь 2018 в 2:43 и находится в рубриках Первая мировая война.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы