1917: русские революции в западной историографии с 1991 года до наших дней

В нашем докладе я хотел бы представить как можно более полную картину интерпретаций, предложенных англо-американской и итальянской историографией начиная с 1991 г. в отношении русских революций 1917 г. К анализу мы привлекли, прежде всего, работы Ричарда Пайпса , Орландо Файджеса , Шейлы Фитцпатрик3 и Джеффри Хоскинга ; а среди работ итальянских исследователей – в первую очередь труды Франческо Бенвенути , Андреа Грациози6 и Джованны Чильяно .

Фокус пал на книги и статьи, опубликованные после 1990 г., поскольку на исторические разыскания этой эпохи оказало решительное влияние открытие советских (в последствии – российских) архивов. Однако, в отличие от других крупных тем исторических исследований (как, например, сталинизм), нельзя сказать, что события 1917 г. предстали перед нами в принципиально новом свете при введении в оборот новых архивных материалов. Выработать новое видение темы историкам помогли прежде всего изменения в политическом климате, совершившиеся с окончанием Холодной войны и распадом Советского Союза.

С этого момента российская история ХХ века перестала быть ареной борьбы исторических интерпретаций, зачастую диктовавшихся политическими интересами. Западная историография не должна была непременно оправдывать или осуждать «советский эксперимент» и могла сосредоточиться на новых проблемах и предложить различные периодизации широкого охвата. Как написала Ш. Фитцпатрик, события 1991 г. позволили по-новому взглянуть на события 1917 г. как эпизоды бескрайней реки русской истории. Все известные нам труды англо-американских и итальянских исследователей сходятся в том, что в феврале 1917 г. имела место двойная революция:

социальная и политическая. Городские массы возглавили социальный переворот, в то время как интеллигенция способствовала рождению первых демократических институтов. Меньшевики и эсеры, выбранные в первый петроградский Совет, поддержали власть Временного правительства, и вынуждены были разделить его неудачи. Только Ленин понял, что городские и крестьянские массы стремились к самоуправлению и не испытывали никакого доверия к парламентской демократии, и тем более к правительству, решившему продолжить участие в войне. Кроме того, многие исследователи согласны в том, что в России не было условий для упрочнения демократической системы, но расходятся в оценке того, что именно этому помешало.

Кто-то утверждает, что это были военные события (Хоскинг), кто-то признает вину интеллигенции в неуспехе (Пайпс), другие историки говорят о том, что у народных масс не было необходимой демократической культуры (Файджес). По мнению многих исследователей, демократия могла бы победить в России, но только если бы страна вышла из войны и если бы были претворены в жизнь реформы, которых после Февральской революции требовали крестьяне (Фитцпатрик, Смит8 ). Однако все сходятся в том, что после лета 1917 г. было уже невозможно построить парламентскую демократию и что Ленин воспользовался возможностью радикализации масс, чтобы осуществить государственный переворот, несмотря на сопротивление отдельных большевиков. В основном западные ученые говорят о двух параллельных революциях 1917 г.

С одной стороны, «большевицкая» революция: совершенная под знаменем Советов, но поведшая за собой уничтожение либерал-демократических институтов и местных органов самоуправления. С другой стороны, имела место социальная революция – переход земли к крестьянам и фабрик к рабочим. В то время как приход к власти большевиков представляет собой несомненный итог действий Ленина, социальная революция, по мнению многих западных историков, была неизбежна и могла произойти и без участия большевиков (Файджес, Грациози). В этой связи разнится и периодизация революционных событий. Для одних исследователей смерть Ленина (1924) оказывается финальной точкой (Пайпс), другие говорят о том, что борьба между местным самоуправлением (в особенности крестьянским) и централизованным правлением завершилась окончательно только с началом сталинской «революции сверху» и Большого террора (Фитцпатрик).

Таким образом, мы видим, что интерпретации революционных событий 1917 г. в англои итальяноязычной научной литературе последних трех десятилетий расходятся в некоторых ключевых моментах. Однако по сравнению с предыдущей эпохой можно наблюдать переход от разногласий, нередко диктовавшихся идеологическими причинами, к выработке на отдельные проблемы более объективного взгляда, основывающегося в том числе на введении в оборот богатой архивной документации. Сегодня отдельные расхождения историографических концепций могут только способствовать более глубокому пониманию событий, определивших ход истории всего ХХ века не только в России, но и за ее пределами.

Борелли Андреа, Ph.D. (Фонд Антонио Грамши, Италия)