Проблемы Октября 1917-го в современной историографии



Проблемы Октября 1917-го в современной историографии

oboznik.ru - Проблемы Октября 1917-го в современной историографии

oboznik.ru - Проблемы Октября 1917-го в современной историографии

Немало верного, на наш взгляд, в недавних горьких словах Ю.А. Полякова о том, что «никогда прежде Россия не имела и, вероятно, никогда уже не будет иметь такого значения на мировой арене, такого влияния на международную жизнь, как после революции 1917 г.», и потому «история Октября… является своеобразным индикатором… состояния историографии».

Добавим индикатором умонастроений, интеллектуального и нравственного самочувствия общества в целом. И главное возможность (или невозможность) подрыва цивилизационного культурного кода, способности нации не потерять себя окончательно сегодня оказывается четко увязана с отношением к советской эпохе, Октябрю 1917г. Между тем с крушением СССР решенные казалось бы в историографии вопросы о событиях 1917 г. оказались снова дискуссионны.

Заговор, переворот, германские деньги, катастрофа, бланкизм, авантюра-эксперимент, сюрреалистический спектакль, всемирно-исторический обман, самообман-ловушка, контрреволюция, стечение обстоятельств и т.д. все обозначавшиеся когда-либо подходы в опровержение Октября как объективно обусловленного революционного процесса ныне востребованы, дополнены и активно внедряются в сознание общества. Даже «Октябрь составная буржуазной революции», «Октябрь как русский ответ на вызов эпохи модернизации» ныне под вопросом. Не случайно известные английские историки С. Смит и П. Дьюкс фиксируют тенденции нарастания «игнорирующего» или «амнезианского» подхода к Октябрю и одновременно явления своего рода ренессанса «тоталитаристской модели советской истории». Заметим, что отчетливо обозначилась необходимость определиться в революциологических категориях.

Однако эти категории не могут быть прояснены без постановки их в историософский контекст, который по необходимости связан с контекстом антропологическим. Сегодня формула: «после, следовательно, потому» и простая конъюнктурность радикально перевернули «расклад сил» в интерпретации 1917 г. Не «пессимизация» «оптимистов» («оптимистов» относительно возможностей царизма) и не «конвергенция» сторонников теории «модернизации», с одной стороны, и советских «новонаправленцев» с другой; западных «ревизионистов» и советской историографической традиции, что происходило в 60-80-е гг., а совсем напротив. Реальностью 90-х гг. стали: радикальная «оптимизация» отечественных гуманитариев (с подачи политиков и публицистики), ренессанс «традиционного» прежде всего «тоталитаристского» подхода на Западе с превращением его на территории бывшего советского пространства, едва ли не ранее самого западного ренессанса, в повальное увлечение, в расхожие штампы.

Показательны в этой связи работы и эволюция представлений профессора русской истории Калифорнийского университета М. Малиа, попытавшегося подвести некоторые итоги «постсоветским» подвижкам в советологии, историографии вообще и получившего хорошую прессу и поддержку в современной России. В известной статье 1992 г. «В поисках истинного Октября (Размышления о советской истории, западной советологии, новой книге Ричарда Пайпса)»1 Малиа признает, что «Октябрьская революция 1917 г., явившаяся переломным событием в судьбе России, в известной мере отразилась и на истории каждой современной нации… стала политическим событием огромнейшего поляризирующего значения в мире», чему способствовал и «воинствующий антибольшевизм фашизма». Более того, по выводам автора, «англоамериканская историография недавних лет (теория модернизации, социальная история и ревизионизм) почти единодушно» отстаивала представления о «легитимности "Великого Октября" как пролетарской и социалистической революции», во всяком случае революции «подлинно народной», при том что Сталин, по этим рассуждениям, являл собой «"аберрацию" ленинской нормы», заключавшей в себе потенциал «гуманного и демократического социализма».

Впрочем, М. Малиа уточняет, что «вторая», «более смелая» ревизионистская школа, предлагает «должным образом понять», очистить «от некоторых крайностей» и в итоге принять и сталинизм, в такой интерпретации «единосущный» ленинизму. В целом профессор признает к началу 90-х гг. «доминирующее влияние ревизионизма на историческую науку». Между тем верным от начала и до настоящего времени старым «сорокалетней давности» тоталитаристским ориентиром советологии предстает Р. Пайпс.

Октябрь в этой системе не революция, но переворот на фоне серьезных поражений России в ходе мировой войны «насильственное прерывание многообещавшего движения… страны в сторону конституционной демократии», и сталинизм здесь естественное продолжение Октября. Правда, Р. Пайпс, как отмечает М. Малиа, предлагает «чрезвычайно оригинальную трактовку тоталитаризма», суть которого сводится к «русской национальной традиции» патримониализму. При этом последняя работа американского «тоталитариста» фиксирует, что с 60-х гг. XIX в. ради поддержания конкурентоспособности страны самодержавие прибегло к модернизации экономики, общества и культуры.

Но модернизацией не была затронута политическая сфера. Результатом такой рассинхронизации стало нарастающее давление на правительство со стороны интеллигенции, борющейся за конституцию. Однако, по мнению Р. Пайпса, на пути политической модернизации России стояли два роковых препятствия: крестьянство «с веками рабства в крови» без чувства частной собственности и правосознания и интеллигенция, не готовая к политике компромисса.

Правда, эта бескомпромиссность, как оказывается, есть результат политики самодержавия, которая просто исключала «общество» из политической жизни.

В итоге «левые» прибегали к методам революционного террора, а государство в ответ формировало «всепроникающий полицейский режим». В этих условиях радикализм интеллигенции распространялся и на крестьянство, и на рабочий класс. «Полуреволюция», по определению Р. Пайпса, 1905-1907 гг подлинно конституционного строя России не дала, как не обеспечила и стабильности. В результате был открыт путь еще более серьезному кризису, который и разразился под влиянием тягостей мировой войны. Но значит 1917 г. не случаен. Виновниками революции выступают: непреклонность государства, дикость масс, фанатизм интеллигенции, безответственность либералов. И все-таки революция оценивается автором как «преступная глупость». Таким образом, объективно следует: если бы не было российского самодержавия, российского «дикого» народа, интеллигенции и, вдобавок, либералов в общем России, тогда можно было бы избежать «преступной глупости» революции. Но в таком случае: закономерна или нет революция 1917 г.?

А суждения относительно «шайки беспощадных идеологов» с их «безграничной жаждой власти и всепоглощающей ненавистью» и проч., которые «воспользовались доверчивостью либералов и незрелостью масс», были «самозванцами» и т.д., существа дела не меняют. Расклад событий и обстоятельств, представленный автором, со всей полнотой обоснования ведет к подобному результату. Кроме того, «революция преступная глупость», Октябрь заговор; но Р. Пайпс сам, как это и фиксирует М. Малиа, говорит о русской революции с 60-х гг. XIX в. вплоть до смерти Сталина, или о революции в «узком смысле слова» с конца XIX в. до утверждения власти большевиков при Ленине. То есть само это понятие революция объективно присваивается Р. Пайпсом и Октябрю 1917 г. М. Малиа удивительным образом не замечает данных обстоятельств, полагая, что ((тоталитаристская» схема несомненно выдержана Р. Пайпсом при всех модификациях этого подхода. Вместе с тем сам Малиа упрекает Пайпса в игнорировании серьезных «ревизионистских» наработок по 1917 г., подчеркивая, что большевики действовали в «обстановке подлинной… социальной революции», что рабочие, солдаты Петроградского гарнизона и крестьянство в 1917 г. заслуживают гораздо более высокой оценки, нежели оценка их в работе Пайпса, что, наконец, его примитивизация большевистской идеологии не позволяет понять, как большевикам «удалось захватить власть над Россией и приступить к "переустройству" мира», став «притягательной силой мирового масштаба».

Правда, сам критик причину притягательности большевистской идеологии вряд ли раскрывает, хотя «грандиозность диалектического историзма Гегеля» и «мощное оружие (большевиков) в лице марксизма» фиксирует. И одновременно подчеркивает, что «недооценка роли идеологии в революции» закономерно привела Пайпса к завышению роли «русской традиции… русского наследия», что «постулат о незамутненной русскости случившегося» Пайпс довел «до абсурда». Но в таком случае,что явил собой 1917 г. в России и что означал в его пределах Октябрь в истолковании М. Малиа? Профессор от начала и явно шокирующим образом провозглашает, что, «получив от… Октября эмоциональный заряд огромной силы, западная историография… не может быть беспристрастной и непредвзятой», «в этом её уникальная особенность». И потому конец советской истории «недвусмысленным образом требует инвентаризации всего… что было наработано советологией… переоценки всех её основных категорий». Правда, на деле у М. Малиа речь идет о несколько ином: о переоценке преобладавших к концу 80-х гг. позиций (что, впрочем, вполне адекватно заявленной автором зависимости соотношения «оптимистов» и «пессимистов» относительно Октября от реального положения дел в Советском Союзе).

И потому: коли, как полагает М. Малиа, уже лето 1991 г. означало «эпохальную победу антикоммунистических сил», вынесение гражданами страны «вердикта» о полном «банкротстве… предприятия, начавшегося в октябре 1917 г.», то значит «по "большим" вопросам о закономерности Октября» и т.д. «прав Пайпс, а не ревизионисты», которые вообще занимались «малосущественными вопросами». И проблема теперь, оказывается, «начать расследование» причин сомнительного уклона «ревизионистов», а главное «довести это дело до конца», поскольку «вряд ли вклада Пайпса будет достаточно» и по причине «в чем-то устарелости» его подхода, а главное из-за чрезмерной «воинственности», не позволяющей «оппозиции капитулировать с честью». Но, как показано выше, объективно Р. Пайпс приходит к констатации глубинной обусловленности Октября в качестве исхода продолжительных российских событий и долговременных обстоятельств. В значительной степени как раз благодаря обращению к аспектам ментальной истории, что по разряду «устарелых позиций» никак не провести. Более того, М. Малиа сам неоднократно признает в качестве позитива «ревизионизма» антропологические изыскания.

Однако основная критика Пайпса сведена его американским рецензентом к проявлениям именно данного историко-ментального подхода, причем не столько к доказательству некорректности полученных результатов, сколько к отрицанию правомерности самого подхода. Видимо, по этой причине и явно проступающая в статье Малиа пайпсовская картина основательной укорененности Октября в России абсолютно игнорируется, как игнорируется и очевидное противоречие между данной картиной и явно проговариваемыми Р. Пайпсом характеристиками Октябрьского исхода. Более того, начав с критики Р. Пайпса за игнорирование им продуктивных наработок «ревизионистов», М. Малиа завершает свой анализ пайпсовской работы выводом о провале социальной истории «пришло время сдать наши социально-исторические модели в архив», они, оказывается, «не в состоянии объяснить происхождение и динамику политических систем», политика и культура для них «независимые переменные»; в общем да здравствует теория тоталитаризма её реаниматор Р. Пайпс (но не весь: Пайпс за отсечением его внимания к «русскости»).

Однако как же в таком случае быть с несомненным для Малиа конструктивом «ревизионистов» в их обращении к проблемам антропологии, ментальности (Школа анналов)? Кстати, позднее он именно по линии «ревизионизма» проводит «трактовку советской системы как неотрадиционализма», забыв совсем о Р. Пайпсе. Из всех этих противоречий нечто вроде явно непоследовательного выхода предложено М. Малиа в виде модели: теория тоталитаризма (политическая история), плюс углубленное изучение идеологии (что, в общем, укладывается в первое), плюс историческая антропология, но сведенная к психопатологии.

А кроме того, позднее просто тотальный отказ от традиционных наработок истории социальной, шире от академических наработок общественных наук относительно политической, идеологической, экономической и вскользь этической советской системы, которые, оказывается, только дезориентировали Запад относительно «советской угрозы», способствуя ненужному перенапряжению госбюджетов и внутренней политики и т.д. И окончательный вердикт: для анализа советского, коммунистического опыта «единственно правильной является… тоталитарная модель», которая позволит Западу наконец успокоиться, рассматривая советско-коммунистический опыт как ненормальное временное отклонение от правильных, Западом отработанных стандартов; модель, которая, помимо прочего, поможет всем «иным» высвободиться от своего «иного».

Все авторские проговорки ещё 1992 г. относительно «Октябрьской революции», Октября как «российской революции», отразившейся «на истории каждой современной нации», как «первой марксистской революции» с «универсалистской идеологией» и т.д., оказываются без объяснений за скобками тоталитаристского вывода об Октябре. И выясняется, что речь идет о «беспрецедентном опустошении, причиненном 74-мя годами советской власти», о «катастрофической неконкурентоспособное™ "социализма"», «бесплодности развития» СССР и проч. А все апелляции к полезным наработкам «ревизионистов» фактачески оказываются необходимыми, чтобы обозначить реальность «нормальной» вполне по западным образцам революционной перестройки России, отсекая как раз обнаруженную Пайпсом глубинную через «русскость» обусловленность большевистского Октября. То есть наиболее существенное, что определяет поиски М. Малиа, самый жесткий европоцентризм порочная линейность, не годящаяся даже для физических сложноорганизованных систем.

Подход, противостоящий не только постаеклассической, но и в значительной степени неклассической познавательной парадигме. Призыв к психопатологическим изысканиям, вроде бы комплементарный последней, тем не менее протаворечит неклассике своей нарочитой зауженностью и одновременно обнаруживает предельно откровенную предвзятость ту самую «позицию боевых порядков», в наличии которой М. Малиа упрекает Р. Пайпса.

Если же речь у автора о понимании человека вообще о сведении человека вообще к психопатологии, то в этом случае обозначается серьёзнейшая проблема относительно антропологических представлений. А главное, и приблизительного ответа на вопрос: «Как могло столь фантастическое начинание, как большевизм, в отсталой, разоренной России так долго выступать в качестве всемирно-исторической альтернативы "капитализму" и как смогли большевики на глазах у всего света так долго выдавать за истину то, что с самого начала было всемирно-историческим обманом?» сам автор, М. Малиа, не дает; дать в тоталитаристском контексте, по нашему убеждению, не может.

ПРИМЕЧАНИЕ

1 Малиа М. В поисках истинного Октября (Размышления о советской истории, западной советологии, новой книге Ричарда Пайпса) // Отечественная история. 1992. № 4. С. 178-186.

В.Б. Шепелева




Другие новости и статьи

« А.А. Кизеветтер о методологии изучения Русской революции

Военное строительство России в Арктике занимает 700 квадратных километров »

Запись создана: Четверг, 9 Ноябрь 2017 в 5:20 и находится в рубриках Первая мировая война, Современность.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы