Архитектура и революция в России. Связи и разрывы. Предварительные замечания
1. 2017 был год столетия Великой Русской революции. Единственный соизмеримый аналог такому юбилею – столетие Великой Французской революции, с большим размахом отпразднованное в 1889 г. во Франции и, как писали тогда, «во всем цивилизованном мире».
Празднование проходило в атмосфере столкновений полярных и зачастую резко негативных оценок прошлого. Но все же в тот столетний юбилей родина Французской революции нашла в себе силы принять как нечто уже неотделимое от нее всю непостижимо сложную ткань очень по-разному оцениваемых событий – и блистательных, и столь жутких, что сознание просто отказывается их принимать.
Революция ХХ в. в еще большей степени, чем революция ХVIII в., вылилась в растянувшиеся на десятилетия общепланетарные потрясения, сопровождавшиеся распадом после двух мировых войн огромных империй, появлением новых социальных систем, рождением новых государств, больших и малых, перекройкой всей географии планеты.
Как ни оценивай «всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции» или (при другой оценке события) «октябрьского переворота» – оно беспрецедентно хотя бы по планетарным масштабам своих, уже ставших историей, необратимых последствий.
2. Одной из существенных трудностей осмысления действительно существовавших связей архитектуры и революции является глубокая политизация этой темы на Востоке и Западе, коммунистами и демократами, космополитами и патриотами. Даже человек, аполитичный и деидеологизированный, окунаясь в атмосферу рассказов и текстов о той «революционной эпохе», невольно проникается презумпцией существования вне той архитектуры некой исходной ее причины и исходного содержания.
Самое удивительное, что видение природы происходящего у людей, придерживающихся противоположных позиций, не сильно отличается. Многие помнят, как тексты об «Архитектуре, рожденной революцией» сменялись диссертациями по архитектуре «Социалистического реализма» и наоборот, а в 1990-е мысль, не меняясь по существу, даже вывернулась наизнанку: пошли лекции по архитектуре тоталитаризма (нередко тех же авторов), в которых извечные антиподы – конструктивизм и сталинский ампир – оказались в одной обойме.
3. И сегодня распространено представление о том, что Русский архитектурный авангард порожден революцией, а левизна взглядов в искусстве связана с левизной общемировоззренческой и политической. С этой точки зрения «левые» художники-новаторы тяготели к «левым» взглядам в философии, экономике, политике, традиционалисты – к «правым». Крайним выражением представлений о внеархитектурных истоках архитектурной мысли являются исторические обзоры, в которых борьбу идей в архитектуре Советской России связывают с изменениями идеологий политических линий и даже политической борьбой тех лет.
Выглядит исторично, научно, убедительно. Популярно на Западе и (в отдельные периоды) в СССР. При нередко диаметральной противоположности оценок эти два сознания поразительным образом совпадают в видении причин и исходных механизмов происходящего.
Между тем мы располагаем свидетельствами архитекторов, вернувшихся из эмиграции около 1923 г., которые за границей напряженно следили за партийными дискуссиями по западной прессе, а приехав в Советскую Россию были поражены, что в частной жизни в среде их коллег и шире – интеллигенции – никто об этом ничего не слышал и этим не интересовался.
4. Революция, и в особенности последовавшие за ней годы «Великого перелома», возможно, привели к крупнейшей в истории страны культурной катастрофе, в конечном счете, поставившей под вопрос само ее существование. Но в то же время в тысячелетней истории России появился период, когда именно из ее центра расходились энергетические импульсы, определявшие пути развития идей и событий в самых разных точках мира, когда русская культура играла роль, в чем-то схожую с той, которую играла итальянская культура в четырнадцатом веке или французская в восемнадцатом.
При этом экспансия идей 1917 г. парадоксальным образом питалась дореволюционными впечатлениями Европы от русских «Дягилевских сезонов», успех которых в свою очередь был подготовлен воздействием на «читающую Европу» великой литературы Толстого и Достоевского.
В то же время международный интерес к послереволюционному искусству и архитектуре Русского авангарда в самых разных странах столь же парадоксально раскручивался некой весьма агрессивной информационной амальгамой, от одного из полюсов которой исходили потоки сообщений о зверствах большевиков, в то время как от другого – восторги людей, для которых «Солнце новой жизни» восходило с Востока. Не следует забывать, что революция в искусстве даже по времени предшествовала революции социальной и явно питалась совсем иными источниками. Время, которое на Западе нередко называли «Героическим периодом советской архитектуры», – это время, в котором революция в «левом искусстве» по неизбежности тесно и конфликтно переплелась с социальной революцией 1917 г.
И все же революционную архитектуру не стоит связывать только с авангардом (и наоборот), а разные варианты историзма – с «архитектурой сталинизма». Борьба с «леонидовщиной» началась внутри современной архитектуры и задолго до публикации известных формулировок властей 1932 г. по результатам конкурса на Дворец Советов, послуживших началом всеобщего поворота к архитектурному историзму. Реальным источником борьбы идей в послереволюционную эпоху все чаще становится борьба интересов.
5. Одной из парадоксальных особенностей периодов радикальных сломов в архитектуре является то, что эти сломы совершались людьми, рожденными, воспитанными, профессионально выученными как раз в ту предшествующую эпоху, которую они отрицали и ниспровергали. Отцы-основатели тем и отличаются от своих радикальных последователей, что глубоко погружены в предшествующую отрицаемую ими же традицию. Новатор потому и новатор, что делает не то, чему выучен, и не так, как выучен. Но старая школа просвечивает в новой мысли. В этой двойственности особое очарование, блеск и полнота образа многих теперь уже классических работ раннего авангарда – Гропиуса и Мис ван дер Роэ, Весниных и Никольского.
Все было перемешано в тогдашней России. Ошибка думать, что политическая система так уж фатально меняет установки жизни и творчества. В любом случае архитектура продолжает делаться людьми, сформировавшимися, жившими, действовавшими «до того». Кто-то из них и сделал то, что произошло, с кем-то это сделали, кто-то принял новое, кто-то нет, кто-то уехал, а ктото и просто жил, и продолжал жить. Жизнь кардинально меняется не тогда, когда меняется социальная система, а когда уходят люди, несущие в себе еще «ту» традицию, когда их жизненные привычки перестают что-либо определять, а профессиональный и культурный уровень их радикальных преемников начинает падать.
6. Революционная власть поощряет только одно направление, и горе тому, кто в него не вписался. Однако множественность и разнообразие профессиональных поисков в это драматическое время были неизмеримо выше, чем когда бы то ни было позднее в России или где бы то ни было еще. Такое противоречивое множество крупных личностей, разных творческих позиций, сложных жизненных путей – наследие прошлого, результат культурных накоплений предшествующих столетий. Внешние события вторгались во все, ломая в том числе и внутреннюю жизнь, но направления рикошетов могло быть непредсказуемым.
Эти люди были способны «переваривать» в своем творчестве любое сколько-нибудь серьезное мировоззрение и извлекать оттуда импульсы для совершенно иных идей. Едва ли не все известные архитекторы и творческие объединения работали с новыми политическими установками как с новым архитектурным материалом, хотя делали это очень по-разному: искренне, творчески, бессознательно, трезво, цинично. При этом как раз искренние попытки соотнестись с новой идеологией нередко давали результаты в наибольшей степени от нее отличные и с ней несовместимые.
7. К.С. Малевич, К.С. Мельников, Н.А. Ладовский, А.С. Никольский, И.В. Жолтовский в разной степени и каждый по-своему были или безразличны к советской власти, или чужды, даже враждебны к ней. При этом каждый из них создавал свою программу грядущего счастья, свою архитектурную Утопию, которая, формально соотносясь с официальной идеологией, внутренне кардинальнейшим образом от нее отличалась. Рабочие клубы как «Дома грядущего счастья» К.С. Мельникова или «Остров Цветов» в «Городе Солнца» И.И. Леонидова широко известны, менее известны материалы «Острова Утопии» А.С. Никольского; между тем этот грандиозный замысел был частично реализован и близок к полному осуществлению.
Проект стадиона им. Кирова и Крестовского острова А.С. Никольского – это нечто большее, чем проект архитектуры – это модель устройства жизни. Рисунков стадиона, парка и текстов к ним Никольский оставил множество – рисунков, пропитанных то ли духом раннего итальянского Ренессанса, то ли ощущением Рая – Эдема, то ли чем-то еще, чему не подберешь названия. Никольский проектировал не просто галереи, башни, театры – он проектировал какую-то веселую, красивую, чувственную жизнь. Его архитектура говорит не только об архитектуре, но и об этой виртуальной жизни.
Может быть, в этом и заключается особая притягательность архитектурных образов Никольского. Одной из наиболее впечатляющих черт архитектурных утопий революционной эпохи является их глубинная связь с историческими и народными корнями, античностью, средневековьем, мифами древности. Это можно проследить уже на первом конструктивистском проекте – «Памятнике III Интернационала» В. Е. Татлина.
О.И.Явейн