На пути к революции: как становились революционерами в России?
Во второй половине XIX – начале XX в. Российская империя переживала глубокую трансформацию, связанную с демонтажем господствовавшей в течение нескольких столетий феодально-крепостнической системы и становлением индустриального общества. Процессы эти сталкивались с серьезными проблемами и противоречиями в экономической, социальной, политической сферах и, как следствие, сопровождались активизацией общественной мысли, политизацией социума и усилением освободительного движения.
Тем не менее, при кажущейся на первый взгляд незамысловатости и очевидности ответа поставленный вопрос является далеко не простым. И многие историки, и сами революционеры пытались понять, как становились революционерами, почему одни шли в революцию, а другие – нет, почему одни оставались преданными революционному движению до самого конца и готовы были пожертвовать своей жизнью и всем «ради блага народа», а другие уходили из революции. Какие факторы влияли на радикализацию образованной части населения, способствовали формированию революционной идентичности, определяли выбор жизненного пути?
Почему принадлежавшие к привилегированным слоям общества лица, которых могла ожидать блестящая карьера, государственная служба, профессиональная, общественная, предпринимательская деятельность, выбирали дорогу, ведущую в ссылку, тюрьму, а порой и на эшафот? Что заставляло их отказываться от привилегий, комфорта, карьеры? Эсер Е.С. Созонов, например, вспоминал, что поступил в Московский университет «с жаждой знания, с мечтой пройти несколько факультетов, чтобы, в конце концов, сделаться земским врачом, непременно врачом для бедных». Будущему убийце министра внутренних дел В.К. Плеве пришлось сильно разочаровать своего отца отказом «последовать его совету поступить в какое-нибудь специальное высшее учебное заведение, «чтобы потом сделать блестящую инженерную карьеру». Слово «карьера», по его собственному признанию, было ему невыносимо (Это я виноват…: Эволюция и исповедь террориста: Письма Егора Созонова с комментариями.
М., 2001. С. 30). Заявленная проблема усложняется еще и тем, что в силу многообразия человеческой природы членами революционных организаций становились совершенно разные люди, по-разному понимавшие смысл и цели революции. Известная революционерка В.Н. Фигнер связывала становление революционной идентичности с влиянием трех элементов: 1) сильным, глубоким чувством; 2) каким-то событием в жизни, ставшим потрясением и заставившим переосмыслить ее; 3) целенаправленным чтением (Сабурова Т., Эклоф Б. Дружба, семья, революция: Николай Чарушин и поколение народников 1870-х годов. М., 2016. С. 14).
При этом решающую роль она отводила периоду детства, когда происходило формирование основ будущей личности. Не умаляя значение данных элементов и учитывая нередко имевшую место быть их взаимосвязь, которая, безусловно, в значительно степени усиливала общую тенденцию революционизирования индивида, рассмотрение проблемы необходимо начать с взгляда на саму эпоху. Ведь названные элементы были обусловлены закономерным и оказавшимся судьбоносным этапом исторического развития страны. Революционер-народник, впоследствии социал-демократ О.В. Аптекман в своих воспоминаниях прямо отмечал влияние на его поколение окружавшей «определенной, исторически данной социальной обстановки: пореформенной России, с ее политической организацией, экономическим строем, правовыми нормами и общественным движением, в широком смысле этого последнего слова» (Аптекман О.В. Общество «Земля и Воля» 70-х гг. по личным воспоминаниям. Пг., 1924. С. 11). Лидер партии социалистов-революционеров (ПСР) В.М. Чернов, рассуждая о разных исторических эпохах, выделял так называемые «кануны мировых драм», когда еще отсутствовал «ослепительный фейерверк событий», но вместе с тем «волна неслышного, внутреннего подъема народной и общественной энергии» властно захватывала своим течением всех и вся и «поветрием революции» стягивались в сферу ее магнитного притяжения самые разнообразные элементы. По мнению эсеровского идеолога, это было время, когда, согласно старому народному присловью, «резвенький сам набежит, а на тихонького Бог нанесет». «Рекрутский набор» революции в такие эпохи шел, как заявлял В.М. Чернов, наиболее успешно (Чернов В. Записки социалиста-революционера. Кн. 1. Берлин; Пб. М., 1922. С. 9–10).
Безусловно, сохранение самодержавно-полицейского режима, сословной структуры и, соответственно, юридического неравенства, отсутствие гражданских прав и свобод, несправедливость и половинчатость крестьянской реформы, консервация феодально-крепостнических пережитков – все это вызывало крайнее негодование российского общества, особенно образованной его части. Под вопрос было поставлено множество скомпрометированных традиционных ценностей. Кроме того, в известном смысле революционное движение в России являлось реакцией на развитие капитализма. Нежелание царского правительства решать стоявшие перед страной проблемы, неготовность довести начатую модернизацию страны до логического конца лишь усиливали общее раздражение.
В связи с этим следует согласиться с графом С.Ю. Витте, который в своих мемуарах писал: «Все революции происходят оттого, что правительства вовремя не удовлетворяют назревшие народные потребности. Они происходят оттого, что правительства остаются глухими к народным нуждам» (Витте С.Ю. Избранные воспоминания, 1849–1911 гг. М., 1991. С. 541). Помимо непосредственного воздействия «родной русской действительности» бесспорное влияние на формирование революционного подполья оказывала также «западноевропейская жизнь, с ее особенно выдающимися явлениями того времени: научным социализмом, с его теорией и практикой» (Аптекман О.В. Указ. соч. С. 11–12). Видный революционер-народник С.М. Степняк-Кравчинский в знаменитом труде «Подпольная Россия» отмечал, что русское революционное движение было «результатом западноевропейских идей и событий, сильно повлиявших на умы русской молодежи, которая, в силу особенных условий России, была предрасположена воспринять эти влияния с самым крайним увлечением» (Степняк-Кравчинский С.М. Подпольная Россия // Степняк-Кравчинский С.М. Сочинения. Т. 1. С. 344). Распространению свободных мыслей способствовала «оттепель» общественно-политической жизни, наступившая после воцарения Александра II и нашедшая свое проявление, в первую очередь, в гласности. «Все то, – свидетельствовал в «Записках революционера» князь П.А. Кропоткин, – о чем поколение, представленное в литературе Тургеневым, Герценом, Бакуниным, Огаревым, Толстым, Достоевским, Григоровичем, Островским и Некрасовым, говорило шепотом, в дружеской беседе, начинало теперь проникать в печать» (Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1990. С. 124). Именно литература транслировала основные достижения общественной мысли – «передовые», «прогрессивные» идеи человечества, после знакомства с которыми было нелегко мириться с нелицеприятными реалиями жизни.
От беспорядочного чтения переходили к систематическому, к штудированию серьезной литературы, что, в конечном счете, порождало «новые ощущения, понимание огромного значения человеческого разума и его казавшихся безграничных возможностей» (Аврус А.И., Голосеева А.А., Новиков А.П. Виктор Чернов: судьба русского социалиста. М., 2015. С. 29). Чтение усиливало умонастроения идеалистически настроенной молодежи, укрепляло мечты и веру в человека и его «светлое будущее». Вот весьма характерные строки из ученической тетрадки будущего социалистареволюционера В.Н. Рихтера: «Цель жизни – служение обществу. Необходимость для общества труда одиночных лиц. Борьба за идеи и ее значение. Нет тружеников-идеалистов – нет прогресса… Имя «человек» – награда служивших обществу» («Сын вольного штурмана» и тринадцатый «смертник» процесса с.-р. 1922 г.: Документы и материалы из личного архива В.Н. Рихтера. М., 2005. С. 32). Об одержимости идеями и революционных мечтаниях («о «деле», о «подвигах», о «великой борьбе») говорила в воспоминаниях народница В.И. Засулич (Засулич В. Воспоминания. М., 1931. С. 15).
Довольно выразительно об увлечениях своей молодости высказался О.В. Аптекман: «Я вообще был тогда склонен к мечтательности и всяким порываниям. О чем мечтал? К чему стремился? Ну, конечно, прежде всего – к знанию, к развитию, чтобы стать полезным для общества членом. То был завет 60-х годов, тому учили нас Писарев, Добролюбов и Чернышевский в первую голову. Передо мною носились образы Базарова, Лопухова и Кирсанова. Так, – мечтал я, – надо жить. Само собою, все это было крайне смутно, неясно, расплывчато – по крайней мере, в моей голове, но оно-то именно тянуло меня в какую-то прекрасную даль, в какую-то недосягаемую высь, откуда для меня маячили приветливые “огоньки”» (Аптекман О.В. Указ. соч. С. 44). Настоящей настольной книгой тогда являлся роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?» «Для русской молодежи того времени – писал П.А. Коропоткин – она (книга «Что делать?» – Э.К.) была своего рода откровением и превратилась в программу, сделалась своего рода знаменем» (Кропоткин П.А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907. С. 306–307). Даже по прошествии времени роман, по свидетельству В.И. Засулич, продолжал перечитываться молодыми людьми (Засулич В. Воспоминания. М., 1931. С. 18).
Одним из самых значимых героев произведения был революционер Рахметов, друг Кирсанова и Лопухова, которому Н.Г. Чернышевский посвятил короткое отступление в 29-й главе под названием «Особенный человек». В «беседе с проницательным читателем» (31-я глава) автор признавался, что «хотел изобразить обыкновенных порядочных людей нового поколения», людей, которых он встречал «целые сотни». «Я взял, – отмечал писатель, – троих таких людей: Веру Павловну, Лопухова, Кирсанова» (Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. М., 1980. С. 347). Далее Н.Г. Чернышевский обосновывал необходимость появления «настоящего героя» Рахметова: «Не покажи я фигуру Рахметова, большинство читателей сбилось бы с толку насчет главных действующих лиц моего рассказа. Я держу пари, что до последних отделов этой главы Вера Павловна, Кирсанов, Лопухов казались большинству публики героями, лицами высшей натуры, пожалуй, даже лицами идеализированными, пожалуй, даже лицами невозможными в действительности по слишком высокому благородству. Нет, друзья мои, злые, дурные, жалкие друзья мои, это не так вам представлялось: не они стоят слишком высоко, а вы стоите слишком низко. Вы видите теперь, что они стоят просто на земле…
На той высоте, на которой они стоят, должны стоять, могут стоять все люди. Высшие натуры, за которыми не угнаться мне и вам, жалкие друзья мои, высшие натуры не таковы. Я вам показал легкий абрис профиля одной из них: не те черты вы видите» (Там же. С. 348–349). Те новые люди, которых пока еще не столько видел вокруг себя, сколько декретировал Н.Г. Чернышевский, должны были появиться. Авангардом освободительного движения по понятным причинам выступала студенческая молодежь – по словам одного из авторов сборника «Вехи» А.И. Изгоева, «квинтэссенция русской интеллигенции» (Изгоев А.С. Об интеллигентной молодежи (Заметки об ее быте и настроениях) // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М., 2007. С. 148). Именно российское студенчество являлось «не только свидетелем, но и деятельным участником повседневных внутриполитических событий всероссийского масштаба». «Я всегда был врагом “старого режима”» – эти слова организатора литературной жизни времен «Серебряного века» Г.И. Чулкова мог тогда повторить едва ли не каждый студент (Иванов А.Е. Студенческая корпорация России конца XIX – начала XX века: опыт культурной и политической самоорганизации. М., 2004. С. 284). Прогрессивные идеи, по признанию П.А. Кропоткина, проникали даже в благонамеренные учебные заведения и отражались в умеренных кругах общества. Российская школа, по крайней мере в начале 1860-х гг., как указывал знаменитый анархист, резко отличалась от западноевропейской тем, что молодые соотечественники в университете или в военной школе проявляли живой интерес к социальным, политическим и философским вопросам (Кропоткин П.А. Записки революционера. С. 112, 124).
Известный своими консервативными воззрениями и ненавистью к нигилизму физиолог, доктор медицинских наук, журналист и публицист И.Ф. Цион говорил о царившем тогда всеобщем характере увлечений радикальными идеями: «Кто из нас в молодости не испытал на себе прелести, которую крайние идеи оказывают на наше студенчество? Пишущий эти строки, девятнадцати лет от роду, переехал из Киевского университета в Берлинский… Я присутствовал в большей части собраний, где происходили прения… и, хотя я был абсолютно некомпетентен в решении спорного вопроса… – также мало компетентен как все наши поклонники Лассаля, тем не менее, я сделался горячим приверженцем его теорий и… я даже записался одним из первых членов в его Allgemeiner Deutscher Arbeiterverein» (Цион И. Нигилисты и нигилизм. М., 1886. С. 23–24). Высшие учебные заведения, в которых концентрировалась стремившаяся к знаниям молодежь, с точки зрения правительства были настоящими «рассадниками революционной заразы». Е.С. Созонов вспоминал, что «университетская наука и умственные богатства», которые он нашел в публичной библиотеке, произвели в его уме «целую революцию». «Достаточно было нескольких месяцев, – сознавался эсер, – чтобы появились бреши и трещины в мировоззрении, создавшемся всей прежней жизнью.
Но это была лишь интеллектуальная революция» (Это я виноват… С. 31). Конечно, она была подготовлена гуманистическими запросами, полученными от чтения русской литературы в более раннее время, однако характерна быстрота, стремительность этого переворота. Для появления брешей и трещин во взглядах, создавшихся всей прежней жизнью, не потребовалось многолетней углубленной работы мысли. Стремление к свободе было закономерным итогом тяги к знаниям, расширения кругозора, роста образованности, или, по замечательному выражению А.С. Пушкина, «неминуемым следствием просвещения» (Пушкин А.С. Заметки по русской истории XVIII века // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 16 т. Т. 11. М.; Л., 1949. С. 14). Об этом в период острого противостояния российского общества и государства писал С.Ю. Витте. В представленной Николаю II записке от 9 октября 1905 г. им излагались основные предпосылки революции в России и объяснялась необходимость «усовершенствования государственного порядка».
В частности, в документе утверждалось: «Не год назад, конечно, зародилось нынешнее освободительное движение. Его корни в глубине веков – в Новгороде и Пскове, в Запорожском казачестве, в низовой вольнице Поволжья, церковном расколе, в протесте против реформ Петра с призывом к идеализированной самобытной старине, в бунте декабристов, в деле Петрашевского, в великом акте 19 февраля 1861 года и, говоря вообще, в природе всякого человека. Человек всегда стремится к свободе. Человек культурный – к свободе и праву: к свободе, регулируемой правом и правом обеспечиваемой» (Витте С. Записка о необходимости реформ, представленная императору Николаю II 9 октября 1905 года // Красный архив. 1925. № 4–5. С. 52).
Вместе с тем не стоит преувеличивать влияние высшей школы на революционизирование российской молодежи. Тот же Е.С. Созонов, в частности, будучи студентом, о революциях не только не помышлял, но и «относился к ним равнодушно, скорее неодобрительно». «К студенческому движению 1899 г., – замечал он, – я остался непричастен, чего желали студенты, хорошо не понимал, на сходки не ходил и только из простого товарищеского чувства отказался держать экзамены на второй курс, я, человек наиболее обеспеченный из всех своих земляков, устыдился оставлять на 1-ом курсе своих замешанных в волнениях товарищей» (Это я виноват… С. 33–34). Лишь на второй год пребывания в университете известный впоследствии террорист «случайно натолкнулся на вопросы общественного характера, благодаря чтению книг по политической экономии и по всеобщей истории» (Там же. С. 34).
И чем больше Е.С. Созонов «умственно рос и развивался», тем более идеалистическими и либеральными становились его взгляды, впрочем, в гуманитарном смысле, а не политическом. Второй год университетской жизни прошел для него также благополучно: «Я не принимал участие даже в земляческих кружках, существовали ли кружки другого рода – я не знал, о существовании рабочего вопроса в России ничего не ведал, с нелегальной литературой был совершенно незнаком» (Там же. С. 36). Вхождение в политические будни для многих студентов, как правило, начиналось со столкновений с учебной администрацией и полицией. Каждый такой конфликт для кого-то из студентов был «первым политическим конфликтом». «Мы были чужды революции психологически, идейно, социально. Как, однако, мы не оставались глухи к политике, как не отворачивались от ее зовов, политика все же врывалась в нашу непотревоженную жизнь.
Мы гнали ее, и не пускали в дверь, она пролезала в окно», – вспоминал студент Московского университета, будущий социалист-революционер М.В. Вишняк (Вишняк М. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 56–57). Однако, отвергая революцию морально и идейно, и отрицая ее политическую целесообразность, в то же время он не склонен был отказываться от активного участия в общественной жизни страны. Изоляционизму в данной сфере М.В. Вишняк был «чужд и принципиально, и по всей своей натуре». Считая своим долгом положительно утверждать и на деле демонстрировать, во имя чего революцию отрицает и что ей противополагает, по возвращении из-за границы он столкнулся с серьезной дилеммой: «Вопрос этот не только для меня, но для всей страны из мира отвлеченных идей перешел вскоре в мир вещей – встал практически» (Там же. С. 91). Решение московских студентов поддержать и публично выразить «профессиональную» солидарность с пострадавшими во время разгона студенческой демонстрации в Петербурге коллегами оказалось близким будущему эсеру. Далее – участие в демонстрации, арест, тюрьма (Там же. С. 92). Взятие под стражу, конечно же, не могло не отразиться на сознании человека. «Лишение свободы, – размышлял в мемуарах М.В. Вишняк, – это особое состояние, которое надо пережить, по описанию о нем судить нельзя. Как здоровье или воздух, свободу ощущаешь и особенно ценишь, когда ее нет.
Отсутствие свободы не только громадное лишение, физическое и моральное, это и прямое оскорбление достоинства человека, превращающее его в объект чужой воли, направляемый извне, со стороны. К этому труднее привыкнуть, нежели к тусклому свету, дурному запаху, скудному питанию, отсутствию свежего воздуха и элементарных удобств» (Там же. С. 94). Внешние преследования укрепляли психологию героизма, на что обращал внимание философ С.Н. Булгаков, – страдания и гонения больше всего канонизировали героя и в его собственных глазах, и для окружающих. И в этом отношении влияние полицейского режима не только на внешние судьбы людей, но и на их души, на их мировоззрение было велико.
Если юный интеллигент еще имел сомнение в том, что он созрел уже для исторической миссии спасителя отечества, то признание этой зрелости со стороны министерства внутренних дел обычно устраняло подобные сомнения (Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции) // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М., 2007. С. 73, 74).
Событием, наиболее существенно повлиявшим на подданных царя, способствовавшим стремительной радикализации общества и, собственно, ознаменовавшим собой начало Первой российской революции, стало «Кровавое воскресенье». «Именно этим днем, – писал М.В. Вишняк, – надлежит и датировать начало русской революции. И я, к революции до этого дня никак не причастный, с этого дня перестал быть тем, кем был раньше». Вполне вероятно, что подсознательно свою роль сыграли «и удар шашкой, и месячное заключение». Но сама мысль включиться в революционное движение возникла у него лишь после 9 января 1905 г. и в связи с ним: «Мои «бессмысленные мечтания» были разбиты и – навсегда.
Это, конечно, – «малая история» того, как нереволюционно настроенный молодой человек превратился в революционера… Задуманное как мирная демонстрация и кончившееся кровью, 9-ое января убедило меня в несостоятельности моей антиреволюционной позиции. И я сделал вытекавшие отсюда выводы. Мне исполнилось 22 года, когда я принял определившее всю мою дальнейшую жизнь решение» (Вишняк М. Указ. соч. С. 95–97). К тому времени он «продвинулся уже несколько вперед в своих взглядах» и на опыте убедился, что студенческое движение, идущее в том же фарватере, что и происходившие события, слишком аморфно и неопределенно, так как включает в себя разные элементы. Для эффективной же борьбы с деспотизмом были необходимы «большая сплоченность и большее согласие относительно средств и целей борьбы».
Этими свойствами обладали политические партии. «Такого рода выводы,– констатировал решивший вступить в партию эсеров М.В. Вишняк, – делало тогда множество людей, особенно из молодых» (Там же. С. 98). Вспыхнувшая в январе 1905 г. революция привела к многократному увеличению численности революционных партий и организаций, что неизбежно сказалось на качестве движения, политическом и культурном уровне его участников. Выигрывая в массовости, силе и широте, оно проигрывало в сознательности и чистоте. В воспоминаниях народника и социалиста-революционера Л.К. Чермака содержится примечательный эпизод из истории принятия членом ЦК ПСР А.Ю. Фейтом «желавших записаться в партию»: «Я просидел с ним до окончания приема, наблюдая приходящих записаться. Какая это была пестрая публика и по возрасту, и по национальности, и по положению! Большинство уходило ни с чем, так как уже с первых слов выяснялось, что кандидат в партию имел самые смутные представления о ПСР. По-видимому, многие приходили просто в надежде получить револьвер – они так и говорили и были очень разочарованы, когда Фейт говорил им, что револьверов он не раздает.
Вероятно, что среди них были и подосланные полицией ради получения вещественных улик» (Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 1337. Оп. 2. Д. 67. Л. 240). Многие вступившие тогда в революционные организации рядовые обыватели являлись, по сути, лишь формальными их членами, преследовавшими личные, корыстные цели. Таким образом, во второй половине XIX – начале XX в. разные пути вели подданных Российской империи в революцию. Увлеченные идеями социализма, охваченные борьбой за политические и гражданские права, одержимые верой в возможность построения справедливого общества и ненавистью по отношению к самодержавно-полицейскому режиму, российские революционеры, являясь выразителями длительного и драматичного конфликта общества и государства, достигшего своего апогея в начале прошлого столетия, выступали от имени будущего или, по крайней мере, претендовали на это. Оказавшийся неизбежным катаклизм XX в., вполне материалистически объяснимый, требовал, как метко заметил современный российский писатель и публицист Д.Л. Быков, новой генерации людей.
И эта новая генерация (речь в данном случае идет об истинных, сознательных революционерах, а не о формальных членах «противоправительственных организаций») не замедлила появиться, став естественным следствием бурного XIX в., который, как мы видим, «сначала описал этих людей, а потом они появились». Сначала Н.Г. Чернышевский описал Рахметова, а «потом тысяча Рахметовых появились по России». И в этом не было ничего удивительного. Русские революционеры стали результатом той антропологической революции, которая была закономерным итогом взлета русской культуры в XIX в., следствием развития общественной мысли и социально-политической жизни страны.
Э.Р. Кадиков
Другие новости и статьи
« Холодное оружие героев смутного времени
Запись создана: Понедельник, 17 Декабрь 2018 в 0:10 и находится в рубриках Современность.
метки: революция
Темы Обозника:
COVID-19 В.В. Головинский ВМФ Первая мировая война Р.А. Дорофеев Россия СССР Транспорт Шойгу армия архив война вооружение выплаты горючее денежное довольствие деньги жилье защита здоровье имущество история квартиры коррупция медикаменты медицина минобороны наука обеспечение обмундирование оборона образование обучение охрана патриотизм пенсии подготовка помощь право призыв продовольствие расквартирование ремонт реформа сердюков служба спецоперация сталин строительство техника управление финансы флот эвакуация экономика
Комментарии