О боеспособности русских запасных нижних чинов и нижних чинов германского ландвера в августе 1914 года (по воспоминаниям русских офицеров)



Ежегодно 20 июня Военно-морской флот России чествует специалистов минно-торпедной службы. Профессиональный праздник этого подразделения был учрежден в 1996 году приказом Главнокомандующего ВМФ России — в память о первом успешном применении минного оружия российскими моряками. Согласно историческим источникам, в 1855 году, во время Крымской войны, англо-французская эскадра вошла в Финский залив, чтобы атаковать российские военно-морские базы, в первую очередь, Кронштадт.

Чтобы защитить свои рубежи, русским морякам пришлось применить минное оружие. В результате противник потерял четыре боевых корабля и отказался от нападения. А торпеду впервые в истории применил будущий вице-адмирал Степан Макаров в ходе Русско-турецкой войны (1877—1878). В ночь на 14 января 1878 года он атаковал турецкий сторожевой пароход «Интибах» на батумском рейде. Торпеда попала в цель и затопила вражеский корабль. 

Не меньший профессионализм и мужество проявили специалисты минно-торпедной службы и в годы обеих мировых войн, защищая рубежи страны. Сегодня мины и торпеды составляют основу вооружения Войск береговой обороны, в чьи обязанности входит защита пунктов базирования сил ВМФ РФ, портов и других важных участков побережья. Кроме того, торпедное оружие входит в комплектацию торпедных подводных лодок. Их предназначение — оборона от подводного флота противника, а также эскортирование ракетных подводных лодок и надводных кораблей.


О боеспособности русских запасных нижних чинов и нижних чинов германского ландвера в августе 1914 года (по воспоминаниям русских офицеров)

oboznik.ru - Восточный фронт в 1914—1918 гг.

КАК ИЗВЕСТНО, бόльшую часть рядового и унтер-офицерского состава армий, вышедших в августе 1914 г. на Первую мировую войну, составляли лица, призванные из запаса: отслужившие срок действительной военной службы до войны и уволенные потом в запас армии.

Одна их часть пополнила до штата военного времени кадровые (первоочередные) части и соединения, а другая была использована для формирования второочередных (в Германии эти последние были представлены резервными и ландверными).

В России рядовые и унтер-офицеры запаса (запасные) не делились на категории, и при мобилизации как в первоочередную, так и во второочередную часть могли быть зачислены запасные любого возраста – от 24до 38-летних. В Германии рядовые и унтер-офицеры запаса в возрасте от 22 до 25 лет числились в резерве армии (запас 1-й очереди, по русской терминологии), а 26–38-летние – в ландвере (запас 2-й очереди).

Чины резерва при мобилизации шли на доукомплектование первоочередных и формирование резервных частей, а чины ландвера – на формирование ландверных. Понятно, что за время пребывания в запасе призванные утратили часть полученных на службе знаний, умений и навыков и что второочередные части требовали времени для своего сколачивания. Уже поэтому считалось, что по боеспособности второочередная часть уступает первоочередной (а ландверная – еще и резервной). Эти тезисы неоднократно обосновывались в военно-исторической литературе1 , но качество людского материала, призванного в 1914 г. из запаса, исследователями подробно не изучалось. Между тем попытка такого изучения поможет существенно уточнить наши представления об армиях 1914 года, причинах их побед и поражений.

Предпринимаемая нами попытка изучения степени боеспособности рядовых и унтер-офицеров, призванных в 1914 г. из запаса, будет основываться на воспоминаниях офицеров русской армии – участников кампании 1914 года. Привлечение источников только личного происхождения оправдывается, на наш взгляд, тремя обстоятельствами.

Во-первых, тем, что нашу попытку следует рассматривать скорее как постановку вопроса, как средство привлечь к нему внимание исследователей. Во-вторых, достаточно большим количеством мемуарных источников и их информативностью. И, в-третьих, тем, что значительная их часть – это воспоминания, написанные в 1920-е гг. по просьбе собиравшего в эмиграции материалы по истории Первой мировой войны генерал-майора В.В. Чернавина. по своему характеру они фактически являются чем-то средним между источником личного происхождения и служебной документацией. Дело в том, что Чернавин был официальным лицом – сотрудником сначала Русского заграничного исторического архива, а с 1928 г. – чехословацкого МИД, – и предлагал своим респондентам (далее мы будем обозначать их буквами РЧ) специальный вопросник.

Эти обстоятельства должны были повысить ответственность мемуаристов – ставя их в условия, как если бы они составляли служебные аналитические записки2 . Для германской стороны в качестве объекта изучения будет взят лишь рядовой и унтер-офицерский состав ландверных частей: откровенно второсортными в отечественной литературе считаются лишь они (а не резервные).

Под боеспособностью рядового и унтер-офицерского состава мы будем понимать сочетание его боевой выучки, дисциплинированности и политико-морального состояния. Рассматривая свидетельства мемуаристов о русских запасных 1914 года, мы сталкиваемся с преобладанием положительных оценок! Даже писавший в СССР и свысока отзывавшийся о русской армии генерал-лейтенант М.Д. Бонч-Бруевич отмечал, что те из мобилизованных, кто служил срочную после 1905-го, «на второй день после появления в казармах» возглавлявшегося им 176-го пехотного Переволоченского полка 44-й пехотной дивизии «ничем не отличались от кадровых солдат» . (Пополнение, уточняет эту оценку один из офицеров полка (РЧ), состояло из уволенных в запас в последние

перед войной годы, и солдатский состав мобилизованного полка оказался, «в общем, отличный»4 .) Генерал-лейтенант К.М. Адариди тоже признал, что в возглавлявшуюся им 27-ю пехотную дивизию при мобилизации прибыли люди, «не забывшие еще то, чему их учили, не утратившие выправки и не отвыкшие от дисциплины».

Пополнение «мобилизованными местными элементами», подчеркивал он еще раньше, в середине 20-х гг. (РЧ), на «боевой ценности» рядового и унтер-офицерского состава «не отразилось и не могло отразиться, так как пополнение было из молодых, недавно уволенных в запас»6 . (Свидетельство тем более интересное, что оно опровергает утверждение бывшего командира 3-го армейского корпуса Н.А. Епанчина о снижении стойкости его войск – и прежде всего 27-й дивизии – из-за разбавления большим числом мобилизованных инородцев .

А равно и утверждение бывшего командира роты 106-го пехотного Уфимского полка 27-й дивизии А.А. Успенского о подаче командиром 105-го пехотного Оренбургского полка полковником Н.А. Комаровым рапорта, «что его полк благодаря этому сделался небоеспособным»8 . И это несмотря на то, что свалить неудачные действия 27-й в бою под Шталюпёненом 4 (17) августа 1914 г. на некачественное пополнение начальнику дивизии было бы еще выгоднее, чем командиру корпуса.) По утверждению известного военного писателя полковника Е.Э. Месснера (РЧ), не ухудшили качества войск и запасные, влившиеся в его 15-ю пехотную дивизию – «молодняк», отслуживший действительную сравнительно недавно и «быстро втянувшийся в службу»9 . Раздававший в своих воспоминаниях всему и вся исключительно негативные оценки генерал-лейтенант А.Н. Розеншильд фон Паулин признал тем не менее, что запасные, пополнившие 29-ю артиллерийскую бригаду, «были настолько хороши, что, по заявлению некоторых батарейных командиров, уже с 3-го или 4-го дня они почти не отличались от старослужащих»10. То же и запасные, присланные в 9-й Сибирский горно-артиллерийский дивизион. По словам капитана М. Кириченко (РЧ), они «быстро ассимилировались и скоро не отличались от старых солдат [срочной службы. – А. С.]»: у них была «прочная подготовка»11. Что запасные «быстро вспомнили старую выучку», засвидетельствовал и бывший офицер 5-й батареи 34-й артиллерийской бригады полковник М.С. Де-Лазари (РЧ).

В горном дивизионе 52-й артиллерийской бригады, утверждал в 1926 г. его бывший офицер полковник А.Л. Писарев (РЧ), личный состав «не был испорчен запасным по мобилизации» даже при том, что пополнение на 60 % состояло из бывших кавалеристов (хоть и сравнительно молодых)13. Запасные, поступившие на формирование 290-го пехотного Валуйского полка 73-й пехотной дивизии, писал его бывший командир генерал-майор А.Г. Ушаков (РЧ), «прибыли с твердо усвоенной ими дисциплиной, привитой им за 4 ½ года действительной службы».

Поскольку дисциплинированность есть необходимое условие успешного изучения военного дела (во многих аспектах малоприятного или надоедливого), можно с уверенностью предположить, что на высоте была и боевая выучка. Такое же предположение можно сделать и относительно 30–32-летних рядовых запаса, прибывших в 46-й пехотный Днепровский полк 12-й пехотной дивизии. Мне, писал в 1929 г. генерал-майор М.П. Башков (РЧ), «было несказанно приятно любоваться такими молодцами, которых я получил в роту (более 100 человек) и которые так быстро и охотно и довольно основательно все требуемое от них усваивали и проделывали». Унтер-офицеры же запаса «все» были «люди толковые и довольно порядочно знали и понимали, что они раньше, будучи на службе, изучали; требовалось немного времени, чтобы возобновить в их памяти все необходимое»15. По сообщению бывшего офицера части полковника А.К. Фартушного (РЧ), «во всех отношениях отличным боевым элементом» оказались и запасные, пополнившие 26-й Сибирский стрелковый полк 8-й Сибирской стрелковой дивизии16. Особо выделим свидетельства о хорошем политико-моральном состоянии запасных. «После мобилизации качество полка не понизилось, а наоборот, как бы повысилось во всех отношениях благодаря всеобщему подъему патриотич[еских] чувств» , – настаивал в 1929-м прапорщик М.Л. Грицюк (РЧ; в августе 1914 г. – фельдфебель 127-го пехотного Путивльского полка 32-й пехотной дивизии)17. «Настроение их было великолепным, и видно было глубокое сознание долга», – вспоминал генерал-лейтенант М.А. Иностранцев о запасных, образовавших 265-й пехотный Вышневолоцкий полк 67-й пехотной дивизии (в которую Иностранцева назначили начальником штаба)18. Есть и отрицательные оценки.

По свидетельству полковника И.М. Шастина (РЧ), рядовые запаса, влитые в 5-й Сибирский стрелковый полк 2-й Сибирской стрелковой дивизии и на Дальнем Востоке, и по пути на фронт, в Вятке, все забыли и требовали много времени на строевую подготовку, подготовку к бою и «внедрение дисциплины». Знанием службы не отличались и унтер-офицеры запаса, а запасные, служившие ранее в кавалерии и артиллерии, в стрелках службу несли «безразлично, халатно, лениво»19. Никуда не годными оказались варшавские запасные, влитые во 2-ю бригаду 3-й гвардейской пехотной дивизии. «Совершенно неудовлетворительный материал в физическом и моральном отношении», – отозвался о них в 1926 г. бывший офицер лейб-гвардии Санкт-Петербургского полка, полковник чехословацкой армии Я.Я. Червинка (РЧ). В первом бою – 18 (31) августа под Нейденбургом, в конце Танненбергского сражения, – они целиком хлынули в тыл («в строю остались только кадровые»).

«Слабо обученные, зачастую и мало пригодные физически», – вспоминал в 1930-м и бывший командир лейб-гвардии Волынского полка генерал-майор А.В. Геруа21. Слабоватым оказалось моральное состояние запасных 40-й пехотной дивизии. В сражении под Гумбиненом 7 (20) августа 1914 г., вспоминал в 1925 г. бывший офицер 4-го мортирного артиллерийского дивизиона подполковник Крыштановский (РЧ), в 40-й «бросалось в глаза большое число «палечников» [членовредителей, ранивших себя в палец. – А. С.] из полученного по мобилизации пополнения (люди из Могилевского [и] Оршанского у.у. [уездов. – А. С.]; из Шклова, Копыся и других городов»22. Хорошо известна оценка генерал-лейтенантом Н.А. Клюевым боеспособности запасных, влитых в его XIII армейский корпус (1-ю и 36-ю пехотные дивизии): еще по пути на фронт они выглядели «переодетыми мужиками». Правда, после первого боя 1-й дивизии – под Хохенштейном 15 (28) августа 1914 г., в ходе Танненбергского сражения, – Клюев признал, что «все-таки этот материал был превосходный»23. Об «одетых в мундиры мужиках» и об «отличном материале, из которого можно было после некоторого обучения выработать хороших солдат», писал в 1950-х гг. и бывший офицер 1-го пехотного Невского полка 1-й пехотной дивизии граф Г.П. Беннигсен24 (если только это не заимствования из прочитанных им записок Клюева или работ, где они цитировались). Но из запаса этот материал поступил, как видим, совершенно сырым.

По крайней мере, в 3-м пехотном Нарвском полку 1-й пехотной дивизии у них не было мотивации не только для добросовестной учебы, но и для готовности подчиняться воинской дисциплине. Значительная часть прибывших в Нарвский полк запасных была откровенно враждебна всему, что связано с государством и армией. «Нахальные, грубые и все критикующие (таких тоже было много), – писал в 1925 г. бывший командир полка полковник Н.А. Загнеев, – они вредно влияли на товарищей. Многие из них оказались даже неприкосновенными к понятию о патриотизме, чувстве долга (особенно из распропагандированных [социалистами? – А. С.]) и совершенно лишенными какого бы то ни было военного одушевления». При первых признаках опасности многие начинали искать случая «исчезнуть», а в первом бою (под Хохенштейном) «делали это под самыми разнообразными предлогами» – угрожая подчас задерживавшим их офицерам револьверами.

В целом же отрицательных оценок боеспособности запасных рядовых и унтер-офицеров, мобилизованных в июле 1914 г., все-таки заметно меньше, чем положительных. Это тем показательнее, что наша выборка оценок образовалась случайно. Как и составившая значительную ее часть выборка, образованная сведениями В.В. Чернавина – ведь респонденты отбирались Чернавиным по принципу их доступности для почтовой связи или устной беседы, т. е. по принципу, не имеющему отношения к военному делу. Приведенные выше оценки, во-первых, лишний раз подтверждают основательность боевой подготовки и воинского воспитания, которые получали в русской армии начала ХХ в. рядовые и унтер-офицеры срочной службы. Даже после 5–8 лет пребывания в запасе у них в большинстве случаев сохранялись вполне достаточные навыки и умения, а также привычка к дисциплине. Во-вторых, в ряде случаев явно просматривается связь между боевыми качествами запасных и местом их жительства. Давшие в Гумбиненском сражении большой процент «самострелов» жители Могилевской губернии вызывали в армии нарекания и до войны; так, прокомплектовавшись 5 лет кряду могилевскими, 159-й пехотный Гурийский полк 40-й пехотной дивизии из отличного стал очень слабым.

А отличный состав запасных, поступивших в 176-й пехотный Переволочненский, явно был связан и с тем обстоятельством, что эти запасные были жителями Черниговской губернии, а не Курской, пополнившей 173-й пехотный Каменецкий и 174-й пехотный Батуринский полки той же 44-й пехотной дивизии. До войны курские новобранцы оказывались «много слабее» черниговских26. В-третьих, в ряде случаев просматривается явная же связь между боеспособностью запасного и родом его занятий. Русскому офицерству конца XIX – начала ХХ в. по многолетним наблюдениям была хорошо известна меньшая природная дисциплинированность горожанина по сравнению с крестьянином.

Труд крестьянина кормил его и его семью непосредственно, кормил в прямом смысле слова; уже одно это приучало землепашца переступать через собственное «не хочу» и подчиняться тому ритму трудовой деятельности, который диктовался ему никак не зависевшей от него природой. Так вырабатывалась привычка подчиняться установленному свыше порядку вещей, в армии оборачивавшаяся готовностью служить царю и подчиняться воинской дисциплине. В городе же работник мог позволить себе и поблажки вроде прогулов, загулов и т. п.; город предлагал многочисленные соблазны в виде питейных заведений, публичных домов и т. п. А неизбежно расширявшийся при жизни в городе кругозор, увеличивавшееся общее развитие оказывались у рабочего или крестьянина, связанного с отхожими промыслами (т. е. работой в городе) еще не достаточными для выработки сознательного отношения к гражданским обязанностям, но уже достаточными для того, чтобы отрицать многое из того, что землепашцу представлялось незыблемым и единственно возможным. У представителя городских низов несравненно чаще, чем у земледельца, возникал пресловутый вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?» – причем понимался он куда более примитивно, чем недоучившимся студентом у Достоевского. Не зря известный воспитатель войск генерал от инфантерии М.И. Драгомиров сразу сообразил, что злоумышленника, испражнившегося в алтаре полкового храма, надо искать среди унтер-офицеров сверхсрочной службы, т. е. среди тех, кто по развитию «от солдат отошел, до офицера же не дошел».

Ведь «офицер не позволит, солдат не посмеет»28… И действительно, отличный контингент запасных, полученных 15-й пехотной дивизией, чуть ли не целиком состоял из хлеборобов Екатеринославской, Таврической и Херсонской губерний, которые «были прекрасным воинским матерьялом, как воск мягким в руках хороших воспитателей офицеров и унтер-офицеров, небольшой процент среди них горнорабочих Криворожского бассейна не портил качества всей массы»29. Запасные, пополнившие 46-й пехотный Днепровский полк, с их «добронастроенностью» и старательностью – это крестьяне Проскуровского и Летичевского уездов Подольской губернии и Хотинского – Бессарабской; патриотически настроенное пополнение 127-го пехотного Путивльского полка – это крестьяне Овручского уезда Волынской губернии.

В 5-м Сибирском стрелковом полку до войны лучшие солдаты получались из уроженцев чисто земледельческих Орловской, Тобольской и Томской губерний, а не промышленных Пермской и Екатеринбургской31. В свою очередь, полковник А.В. Бржезицкий отмечал в 1927 г., что уроженцы Рязанской губернии, пополнявшие в войну его 2-й Кавказский стрелковый полк 1-й Кавказской стрелковой бригады/ дивизии, были «неудовлетворительными» именно «как привыкшие к отхожим промыслам и [вследствие, видимо, именно этого. – А. С.] непатриотично настроенные».

О низкой боеспособности жителей Варшавы уже говорилось; по-видимому, именно большим процентом рабочих и/или крестьян, тесно связанных с отхожими промыслами, надо объяснить и небоеспособность многих запасных 3-го пехотного Нарвского полка. На это указывает и отмеченное Н.А. Загнеевым знакомство многих из них с антиправительственной пропагандой, проводившейся прежде всего среди «пролетариата». Правда, относительно боеспособности запасных из рабочих мы располагаем и шестью ясными свидетельствами противоположного содержания. «Настроение было довольно шумное и неспокойное, – вспоминал о запасных, прибывших в лейб-гвардии Финляндский полк 2-й гвардейской пехотной дивизии бывший офицер полка Б.В. Сергеев, – и то сказать, все это были по большей части мастеровые, уроженцы Петербурга». Однако в поход солдаты-финляндцы выступили «бодро и с сознанием своего долга».

По утверждению бывшего офицера 4-й Финляндской стрелковой бригады Я.А. Демьяненко, запасные, влитые по мобилизации в XXII армейский корпус (т.е. в части 1-й – 4-й Финляндских стрелковых бригад), хоть и были по преимуществу рабочими Петербургского промышленного района, «оказались прекрасным боевым элементом»34. Бывший офицер 5-го гренадерского Киевского полка 2-й гренадерской дивизии подполковник М.М. Липинский в беседе 27 ноября 1927 г. со специально выяснявшим этот вопрос В.В. Чернавиным не подтвердил «мнение о том, что пополнения из московского района (фабричные, вообще жители гор[ода] Москвы) оказались морально ненадежными и только понизили качество солдатского состава» 1-й, 2-й и 3-й гренадерских дивизий. 14 декабря 1927 г. то же самое заявил Чернавину и бывший офицер 3-й гренадерской артиллерийской бригады: «он отрицает мнение, что якобы пополнение из Московск[ой] губ[ернии] и жителей г[орода] Москвы (влитое по мобилизации) оказались [так в тексте. – А. С.] неудовлетворительными и понизили качество частей»35. Бывший командир 12-го гренадерского Астраханского полка 3-й гренадерской дивизии генерал-майор М.И. Пестржецкий в своих мемуарах дважды повторил, что влившиеся в июле 1914-го в полк московские запасные (и в том числе фабричные рабочие) на фронт «прибыли, сроднившись с полком и с его прежними подвигами, вполне надежными солдатами».

Это же отмечал, описывая первый бой роты под Замостьем 14 (27) августа 1914 г., в ходе Томашовского сражения, и бывший командир 12-й роты астраханцев полковник П.В. Сушильников: «Та беспорядочная, шумная толпа мастеровщины, которая запрудила при разбивке казарменный двор, теперь, под влиянием кадров полностью восприяла боевую обстановку».

Однако относительно 1-й и 2-й гренадерских дивизий В.В. Чернавину сообщали в 1920-е гг. и прямо противоположное: в ходе сражения под Красником и оборонительных боев южнее Люблина «запас, выставленный гренадерам Москвой и ее губернией, исчез в течение двух недель, составив в подсчетах потерь гл[авным] образом рубрику «без вести пропавших»38. Что же до участвовавшей в Томашовском сражении 3-й гренадерской, то из кого, если не из запасных, состояли в первых ее боях те толпы беглецов, о которых писал 14 ноября 1925 г. Чернавину бывший командир 2-го дивизиона 3-й гренадерской артиллерийской бригады генерал-лейтенант А.Ф. Макалинский? Собранные 14 (27) августа 1914 г. под Замостьем беглецы, излагает содержание его письма Чернавин, «неудержимо разбегались, преднамеренно перемешивались, скрывали звание, номера рот и проч.» Разбегаться стало и не бывшее в бою прикрытие дивизиона Макалинского; будучи задержаны, эти горесолдаты «пребывали в полном бездействии: вырыли углубления, опустили туда головы и положили ружья на землю»39… Поскольку значительная часть гренадер 3-й дивизии дралась в тех боях стойко, логично заключить, что разбегались все-таки запасные – т. е. рабочие и другие горожане…

Правда, продолжает Чернавин, из письма Макалинского «видно, что как будто бы пехота после первых боев выровнялась» (после первого боя, отмечал Я.Я. Червинка, лучше стали держаться и варшавяне из лейб-гвардии Санкт-Петербургского полка – тогда уже лейб-гвардии Петроградского)40. В целом выявленные нами мемуарные источники указывают на то, что русские части 1914 года, укомплектованные рабочими и другими горожанами, по своей боеспособности уступали частям с крестьянским контингентом не всегда, но – как правило.

Воспоминания русских офицеров свидетельствуют также о достаточно высокой боеспособности нижних чинов германского ландвера 1914 года. Так, в сражении 7 (20) августа под Гумбиненом офицерам русской 25-й артиллерийской бригады бросилось в глаза, как «одетая в темно-синие мундиры, густыми цепями образцово наступала немецкая пехота41. Это демонстрировала хорошую выучку восточнопрусская ландверная дивизия Бродрюка (кампанию 1914 года на Русском фронте германский ландвер провоевал в темно-синих мундирах, так как введенной в 1910-м серой полевой униформы хватило лишь на кадровые и резервные части). А вот воспоминания С.С. Некрасова, участника одного из переломных боев Галицийской битвы – под Тарнавкой 26 августа (8 сентября) 1914 г.

Когда цепи лейб-гвардии Московского полка подошли к занятой германцами высоте 314, внезапно «на фоне светлого неба ясно встала линия острых наконечников германских касок – немецкая пехота, идущая нам навстречу! Почему немецкий командир решил не ждать нас в окопе, а послать своих во встречную атаку – не понимаю. Очевидно, был слишком доблестен! Но немцы, а не австрийцы, шли на нас такой же правильной шеренгой, как и мы на них»42. Это были подразделения силезской 4-й ландверной дивизии (штыковой схватки, правда, все же не принявшие). Когда московцы ворвались на огневые позиции ландверной артиллерии, ее расчеты до последнего отстреливались из револьверов, и, писал в 1927 г. командовавший в том бою 3-й ротой московцев полковник Г.Ф. Климович (РЧ), в конце боя «около каждого орудия и пулемета лежали убитыми все номера. Никто не бежал»43. А пытаясь на следующий день отбить захваченные московцами орудия, силезский ландвер не раз доводил дело до штыкового боя…

На высоте были и дух и выучка противников 3-го пехотного Нарвского полка в бою 15 (28) августа под Хохенштейном – бременскогамбургского 75-го и мекленбургского 76-го ландверных пехотных полков ландверной дивизии Гольца. «В бинокль, между складками местности, – вспоминал командовавший Нарвским полком полковник Н.Г. Загнеев, – видны были участки цепей противника, наступавшего частью шагом, частью бегом. Занимавшиеся ими стрелковые позиции были едва заметны: на перегибах холмов мелькали лишь темными точками головы стрелков, в касках, покрытых защитными чехлами».

С учетом того, что мундиры на людях 75-го и 76-го полков были темно-синие, следует признать, что наступавший перебежками северогерманский ландвер хорошо применялся к местности – умение, обычно считающееся козырем лишь русской пехоты 1914-го… Именно «в день 15 августа на поле боя», подчеркивал в 1925 г. Загнеев, «я оценил» «национально настроенный, воинственный, знающий и преданный своему долгу личный состав противника»46. «Мы все здоровы, мы все хотим идти!» – весело-нетерпеливо крикнул один из верманов (рядовых ландвера) 75-го полка перед медосмотром на мобилизационном пункте в Гамбурге. Сравним этот настрой с тем, что преобладал среди запасных Нарвского полка… Собственно, в достаточно высоких боевых качествах германского ландвера нет ничего удивительного. Возраст служивших в нем практически соответствовал возрасту русских запасных. М.П. Башков восхищался 30–32-летними запасными, пополнившими 46-й пехотный Днепровский полк – но и большинству верманов и унтер-офицеров 75-го и 76-го ландверных пехотных было от 31 до 35 лет48. Учили в германской армии не хуже, чем в русской, и «запасный немец не так скоро терял солдатские качества», как русский49. Более высокую, чем ее принято представлять, боеспособность германского ландвера обязательно надо учитывать при анализе хода и исхода Восточно-Прусской операции 1914 года.

Так, при оценке не слишком успешных боев русской 6-й пехотной дивизии против 20-й и 70-й ландверных бригад под Мюленом 14 (27) – 15 (28) августа 1914 г., в ходе Танненбергского сражения, надо, с одной стороны, не относиться пренебрежительно к ландверу, а с другой – учесть, что запасные, влитые в 6-ю пехотную, были «старых сроков службы» и влиты были уже на походе50, т. е. времени на их дообучение и на сколачивание пополненных ими подразделений практически не было. Вообще, утверждение тогдашнего командующего германской 8-й армией П. фон Гинденбурга о том, что в Восточной Пруссии немецким «старшим поколениям приходилось воевать против цвета русской молодежи»51, имеет очень мало общего с действительностью.

В целом же свидетельства русских офицеров – участников кампании 1914 года показывают, что, вопреки устоявшемуся мнению, нельзя недооценивать боеспособность ни русских запасных нижних чинов 1914 года, ни нижних чинов тогдашнего германского ландвера.

А.А. Смирнов (Москва)



Другие новости и статьи

« Револьвер системы Наган (обр. 1895 года)

Вестернизация ценностной системы России и ее влияние на формирование своеобразия российской социально-политической модели в имперский период »

Запись создана: Четверг, 25 Октябрь 2018 в 21:11 и находится в рубриках Новости.

Метки:



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы