Революционные события 1917 г. в восприятии научной интеллигенции Петрограда



Революционные события 1917 г. в восприятии научной интеллигенции Петрограда

oboznik.ru - События революции 1917 г. и Гражданской войны в трудах казаков-эмигрантов

На основе анализа личных писем В. В. Бартольда сравниваются внешние, явные и скрытые социокультурные представления событий начала XX века в России. Доказана тесная связь форм человеческого поведения и стереотипов вербального текста. Дискурсивноисторическая методология помогла выявить черты неосознанного отторжения событий революции, косвенные негативные оценки, ускользающие при использовании традиционных методов. Ключевые слова: В. В. Бартольд, революция, 1905 г., 1917 г, политический дискурс, интеллигенция, востоковед, методы исследования.

Восприятие событий всегда носит личностный характер, отражая и эпоху и самобытность мышления. Революции начала XX века были не просто событиями: они знаменовали переворот сознания всех людей. Этот переход совершался болезненно и был связан и со степенью вовлеченности субъекта в события, его активностью, и с подготовленностью к восприятию происходящего. Обращение к психологическому опыту отдельного человека, переживающего революционные трансформации, позволило сосредоточить внимание на ментальных установках и их реализации одного из представителей научной интеллигенции северной столицы В. В. Бартольда (1869-1930).

С одной стороны, он был рядовым участником исторического процесса конца XIX – начала XX в., а с другой – признанным ученым с мировым именем, отлично осознававшим значимость своих слов. Основным источником стали неопубликованные малоисследованные личные письма востоковеда, находящиеся в архиве АН Петербурга [11] и Ташкентском архиве АН Узбекистана, адресованные деятелям науки и друзьям. Были использованы также и материалы личного архива В. В. Бартольда. Среди эпистолярного наследия ученого наиболее важными являются письма к П. П. и Н. П. Остроумовым [14], его единомышленникам и дальним родственникам, с которыми В. В. Бартольд был удивительно откровенен в высказывании своего отношения к происходящим событиям.

Письма являются свидетельством мыслей, чувств и настроений не только В. В. Бартольда, но и значительной части востоковедов Петербурга-Петрограда в годы коренной ломки привычных устоев жизни, появления новых настроений, новых идей, не сразу понятых и во многом не воспринятых интеллигенцией старого склада и немарксистской научной школы. Сам В. В. Бартольд в своих опубликованных работах под фактом понимал объективное историческое событие. В качестве исторического факта он рассматривал только общественно значимые явления, причем проводил различие между событием и его следом, отражением, интерпретацией в источнике.

По его мнению, те источники, из которых мы извлекаем свидетельские показания, известия о фактах-событиях, тоже являются фактами, но в том смысле, что они – факты духовного облика той эпохи, в которую эти источники возникли [3, с. 207-209, 222-223]. Востоковед справедливо считал, что в них имеется субъективный элемент, вносимый их авторами с позиций «личных симпатий или антипатий» к происходящим или происходившим событиям своего времени. Такой необычный для начала XX века взгляд, различение, но не полное противопоставление факта-события и его отражения, интерпретации в источнике свидетельствует о понимании значимости любого собственного слова. Тем интереснее представляется анализ дискурса востоковеда: индивидуальный рассказ В. В. Бартольда показал, каким образом история современного общества вписана в его язык. В связи с этим возникает проблема частного дискурса.

Под дискурсом понимается, с одной стороны, связный текст, взятый в событийном аспекте, т. е. текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и другими факторами; а с другой – речь, «погруженная в жизнь», рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей, в механизмах их сознания. Выделяется также личностный, частный дискурс – дискурс отдельного индивида, конкретного человека, в нашем случае – В. В. Бартольда, – и институциональный – некий общий, универсальный дискурс. Мир дискурса – это действительно перевернутый мир, созданный на основании одного из главных принципов, провозглашенных М. Фуко – переворачивания [13]. Объектом изучения стал повседневный опыт востоковеда, условия, в которых он жил, т. е. его непосредственный опыт в историческом процессе. С одной стороны, это уже было исследовано с точки зрения стандартных методов познания истории [3, с. 41-53, 80-81]. Для выяснения же неосознанных социокультурных представлений человека прошлого как нельзя лучше применимы пути познания, свойственные скорее лингвистике, то есть дискурс. Исследуя культурный и социальный контекст, приходится сталкиваться с теми символами, которые содержат основную информацию о центральных способах мышления, нормах, идеях, ценностях общества. В историю также пришло понятие «деконструкция». Деконструкция направлена на выявление внутренней противоречивости текста, обнаружение в нем скрытых от читателя и даже автора остаточного смысла, через анализ бессознательно используемых языковых клише его эпохи [6, с. 54].

В связи с этим интересным оказалось исследование дискурсивных практик, – риторических конструктов, связанных с проблемой власти. Данные конструкты проявились через специфическим образом откорректированное, отредактированное знание В. В. Бартольда. Принцип дискурса задает «общий знаменатель» объекта исследований. Понятие «дискурс» характеризует не просто некое высказывание, а высказывание, погруженное в реальность, место встречи научного и повседневного уровней знаний. И здесь чрезвычайно важным оказывается текст писем, где мы видим столкновение этих уровней. Самоценность опыта В. В. Бартольда оказывается напрямую соотнесенной с самоценностью познавательного, мыслительного процесса, который разворачивается в предполагаемой беседе с адресатом, которую по нормам поведения интеллигента должны характеризовать уважительность, взаимная расположенность адресатов, доверительность, допустимость свободного перехода от одного предмета к другому.

Все это способствует снятию монологического дидактизма научного дискурса, свойственного произведениям востоковеда: знание размывается в мнении. Весьма интересным является использование В. В. Бартольдом отрицательной частицы «не». Даже вырванная из контекста, она в количественном отношении (239 частиц на 11580 слов) демонстрирует отторжение востоковедом многих реалий действительности. Обычно системы знаков, с помощью которых описываются позиции индивида, а также с помощью которых он сам описывает своѐ место в обществе, понимаются как непротиворечащие и/ли дополняющие друг друга. В контексте писем выясняется определяющая роль частицы «не» в проявлении мировоззренческого аппарата В. В. Бартольда. Прежде всего, отрицательные частицы используются на протяжении одной фразы трижды или более всякий раз при упоминании чиновников или лиц, мешающих научной деятельности востоковеда. Например: «Может быть когда-нибудь настанет время, когда ревнителям изучения среднеазиатской истории уже не будет надобности вести борьбу с равнодушием окружающих, но это время еще не наступило не только для Ташкента, но и для Петербурга» [14, от 10.12.1899 г., л. 55 об.]. В то же время, уверенный в себе востоковед, излагая в письмах Н. П. Остроумову результаты своих научных изысканий, практически не пользуется оборотами речи с отрицанием: «Я пробыл за границей три месяца, преимущественно в Англии, где занимался в библиотеках Лондона, Кэмбриджа и Оксфорда и собрал много материала, который, кажется, будет новым» [14, от 26.08.1899 г., л. 53]. Слово «кажется» в другом контексте могло бы показаться признаком неуверенности, однако у В. В. Бартольда это, пожалуй, признак отсутствия самомнения и необычной для ученого мирового масштаба скромности и научной скрупулезности.

Анализ применения частицы отрицания позволил выяснить совершенно удивительное: ученый, который постулирует свою неприверженность политике («я как до, так и после революции стоял в стороне от политики») [11, л. 2-3], отгороженность от революционных событий, либерализм, а иногда – лояльность существующей власти, на самом деле считает все происходящие революционные изменения абсолютно неверными, недопустимыми с точки зрения объективности истории. Он отталкивает от себя все, что связано с революциями 1905 и 1917 гг., с советской властью. Отрицательные частицы в наибольшем количестве применяются им при характеристике политических деятелей-революционеров, партий социал-революционеров, социал-демократов, черносотенцев и других. В его четырех письмах 1905 г. появляются определения «раскол», «сумбур», «преступное легкомыслие революционных элементов», «кровавая развязка», «страшные события», «борьба не на жизнь, а на смерть», «страшный погром», «ужасы революции». И именно в это время ученый ассоциирует события года с исследованными на основании мусульманских и китайских источников известиями страшного погрома Самарканда, учиненного монголами в 1220 г.

Что это – невольное сопоставление или позиция ученого? Скорее это проявление той бессознательной реакции, которая неизбежно должна была выразить себя. Социальное изменение для В. В. Бартольда выступает как результат осуществления желаний, превращения воображаемого в реальность. Представление – необходимый элемент социальной реальности. Сдержанный по характеру востоковед, имеющий дефект речи (он сильно заикался) и дефект походки (очень сильно хромал после перелома шейки бедра) фактически не обрел друзей в Петербурге: вокруг был коллеги, с которыми он поддерживал лишь официальные отношения, только в письме близкому человеку вдруг сопоставляет погромы революции с погромами монголов. Поражает проявление немотивированного с точки зрения обывателя, но весьма обоснованного с точки зрения историка оптимизма: «Уроки прошлого и настоящего вызывают некоторую надежду, что жизнь и на этот раз окажется сильнее всех ужасов революции» [14, от 25.12.1905 г. л. 122 об.]. Тем самым, характеризуя в письме восстановление Самарканда через 1-2 года после монгольского погрома, В. В. Бартольд утешает лишь себя: его адресат историк-краевед, живущий в Ташкенте, не хуже него знает и последствия погрома, и рассказы о скором возвращении будничной и праздничной жизни города. В 1906 г., когда острота революционных событий, казалось бы, стала стихать, ученый по-прежнему болезненно переживает недавние события.

Основные определения, характерные для четырех писем этого года: «запрещение», «безнадежно», «тишина перед бурей», «взрыв», «конфликт», «кровавая развязка», «безумство правительства», «измученная страна», «крамола», «смута», «люди с бомбами и браунингами», «напор стихийных сил», «роковая развязка». Следует отметить, что его письма посвящены отнюдь не анализу политической реальности – в них ученый повествует своему адресату о возможной поездке в научную командировку в Константинополь, открытии университета, о работе над статьями для британской «Мусульманской энциклопедии», где он был редактором Среднеазиатского отдела. Из текущих событий он лишь однажды упоминает о начале работы I Государственной Думы. Совершенно иной дискурс в письмах 1907-1911 гг.: и темы научных изысканий и тон текста вполне мирные. Отсутствуют негативные оценочные характеристики, относящиеся к политическим событиям, востоковед с упоением излагает успех своих исследований по поводу «речной» проблемы. На основании исторических известий В. В. Бартольд сумел доказать, что в средние века Амударья впадала не в Аральское море, а в Каспийское. В последующем это было признано геологами и представителями других естественных наук, что чрезвычайно льстило ученому, хотя он выражает в письмах свое удовлетворение весьма сдержанно. Продолжая разрабатывать вопросы развития ислама, В. В. Бартольд не приводит ни единого выражения, термина, фразы с негативной окраской, относящихся к этой религии.

Возможно, это связано с общим мирным фоном взаимоотношений представителей разных конфессий в Российской империи, и ученый через призму языка как социального явления выражает реально существующую действительность. Тем самым социальный мир воспроизводится в языке, используемом В. В. Бартольдом в повседневной жизни: язык предоставляет человеку необходимые объективации и устанавливает порядок, в рамках которого приобретают смысл и значение как сами эти объективации, так и повседневная жизнь человека [7, с. 16]. В. В. Бартольд, говорящий о себе сам, как патриоте, не желающем покидать Россию ни при каких обстоятельствах (даже при наличии возможности), практически не использует термины «Родина», «Отечество» и т. п. в личной переписке. Зато в письмах мы находим 54 упоминания «русские», «русских» и т. п. Следует заметить, что сам Василий (Вильгельм) Владимирович Бартольд происходил из немцев, эмигрировавших из Германии в Россию еще в начале XIX в. По вероисповеданию он был лютеранином, жил в православной среде, а его профессиональными интересами были проблемы ислама. Все это накладывало неизгладимый отпечаток на его ментальность и отражалось на речи, погруженной в жизнь. Язык писем позволяет различать объекты, сущностно важные для востоковеда, и разделение этих объектов на зоны: реальные – удаленные – желаемые. Так трудноуловимое и невыразимое желание В. В. Бартольда слиться с миром «русских» опосредованно находит выражение в лингвистическом оформлении.

Весьма интересным оказалось отношение востоковеда к различным военным действиям. В 1912-1913 гг., в период балканских войн в письмах ученый отражает свое беспокойство не столько самим фактом войны, сколько войной представителей разных религий – мусульман и христиан. Противопоставление представителей этих верований в девяти письмах этих лет встречается на удивление часто: 14 противопоставлений за два года из 46 упоминаний мусульман и 28 упоминаний христиан в письмах вообще.

Сама балканская война ассоциируется востоковедом с «печальным событием», «неприятностями», а предполагавшаяся им в письме от 17.02.1913 г. общемировая война – со «страшным бедствием даже в случае победоносного для нас исхода» [14, от 17.02.1913 г., л. 215 об.]. При этом текст писем показывает подсознательное оправдание жестоких действий мусульман во время Балканских войн. Прямо даже своему другу-адресату он не может выразить восхищение мусульманами, однако проводит несколько исторических аналогий, доказывающих гуманизм мусульман по сравнению с христианами [14, от 13.03.1913 г., л. 217]. И все же ученого крайне тревожит окружающее: в каждом из писем именно 1912-1913 гг. несколько раз упоминается «опасность», «опасение», и т. п. Сознавая неизбежность совместной деятельности (и возможного столкновения) с мусульманами, востоковед в 1913 г. часто упоминает «культурное первенство русского народа в империи», «сближение русских с мусульманами», необходимость «идти рука об руку с мусульманами», «совместная работа», «прогресс среди татарского общества», «культурное влияние».

Тем самым именно в ходе осуществления различных дискурсивных практик происходит конструирование различных аспектов повседневной реальности В. В. Бартольда, в том числе его ценностей и ценностных представлений о мире. Интереснейший блок из 6 писем относится к 1917 г. В них мы видим совершенно новые, несвойственные до этого В. В. Бартольду описания действительности: «трудности переходной эпохи», «преобладание центробежных элементов», «нет власти», «пессимистические ожидания», «спасти», «разрушить», «тревожное ожидание», «живем на вулкане», «грозные симптомы», «жить скверно», «материальный ущерб». Так проявляется естественным образом откорректированное и отредактированное знание реалий, вполне понятная реакция на новые и неведомые до того события года. Гораздо важнее другое: продолжая обсуждать с адресатом проблему развития ислама и мусульманского движения, востоковед применяет совершенно другие определения по отношению к мусульманам: «равенство», «равноправие», но при этом не в качестве желаемого проекта, а в качестве сожаления, что становятся неосуществимыми идеи русского господства в Азии.

Ярко звучат в письмах риторические конструкты, связанные с проблемой «власти» и «безвластия», хотя зачастую речь идет об отвлеченных предметах, не связанных с политикой. Известно, что большинство ученых не приняло Октябрьскую революцию. 21 ноября 1917 г. на экстраординарном заседании Общего собрания было одобрено обращение к ученым страны, в котором высказывалось крайне негативное отношение к революции. Люди науки подчеркивали, что начинавшийся классовый террор и кардинальные изменения в социально-экономической жизни страны приведут к нарушению преемственности в развитии науки и культуры [11, ф. 1, оп. 1а, д. 164]. Осенью 1917 г. Петербург был охвачен крайне тревожными настроениями. Интеллигенция все больше «уходила в себя» [1, с. 193], состояние общества было пропитано осознанием краха и кризиса существующего строя, причем каждый день приносил события, далеко оставляющие за собой самые пессимистические ожидания. В этих условиях востоковед считал, что «составлять какие-нибудь планы на будущее совершенно невозможно; из власть имущих никто не знает, будет ли он у власти завтра» [14, от 02.09.1917 г., л. 264-264 об.]. К осени Россия была непоправимо расколота и в начале октября В. В. Бартольд заметил, что «мы по-прежнему живем на вулкане, и грозные симптомы становятся все заметнее…» [14, от 01.10.1917 г., л. 268]. Именно тогда резко обозначилась линия социального противостояния.

В понимании рабочих интеллигент воспринимался как дармоед. Только революция, считали они, сможет уравнять рабочего с интеллигентом и не позволит последнему выделиться [1, с. 195]. Произошедшие в октябре революционные события крайне болезненно сказались и на научной, и на бытовой жизни ученого, заметившего, что, видимо, жизнь готовит «еще много сюрпризов, не говоря уже о материальном ущербе от неуплаты в срок жалования, закрытия банков и прекращения платежей по купонам» [14, от 28.12.1917 г., л. 271], поэтому, встречая новый, 1918 год, он предчувствовал возможное существенное изменение образа жизни своей семьи. Восприятие Бартольдом новой, советской власти обычно характеризуется как нейтральное [2; 15] или даже сочувственное [8, с. 26].

Письма же демонстрируют иное: в 1918-1920 гг. появляются новые характеристики: «грустные условия», «трескучие фразы», «крикливая статья», «жалкая деятельность», «тяжелое настроение», «равнодушное», «безразличное», «крайне раздражительное», «хозяйственное разорение», «нравственное одичание», «непоследовательность», «неискренность», «лицемерные фразы», «нахальство» (в устах рафинированного В. В. Бартольда это сродни ругательству), «разруха», «расстрелы», «блокада» и наконец – «безвыходное положение». Апофеозом его характерных фраз стали: «власти думают не о России и не о русских», «Восток постарался бы избавиться от русских», «нет самой России», «прелести советского рая». Как нельзя лучше высказывания подтверждают тезис о языковом характере человеческого сознания, о его изначальной расщепленности, каким бы цельным не казался человек. Термины, выражающие классификацию и оценку, пронизывают все тексты В. В. Бартольда. Язык превращает субреальность идеологического языка в реальность повседневной жизни, влияет на поведение человека науки, определяет его действия, воплощая тем самым начала объективности.

Безусловно, письма показывают и влияние политического дискурса тех лет: «антиимпериалистические тенденции», «восточный империализм» – и это – при характеристике собственных работ, посвященных средневековью! Обнаружилась также тесная связь форм человеческого поведения и стереотипов вербального текста. В письмах 1918-1920 гг. чаще появляются слова «неизвестно», «не верю», «не пишу», «не дожить», «не знаю». Даже надеется ученый через отрицание: «я не совсем утратил надежду побывать вновь в Ташкенте». При этом – «стараюсь делать все, что могу» [14, от 20/7.11.1918 г., л. 287.]. Четко проступает тема «ничтожности», «второстепенности», «бесполезности» без указания на собственно первостепенные и главные события. Возникает также ощущение, что востоковед пытается не изложить адресату события, а убедить себя в необходимости своего труда. Вновь появляется (и не единожды повторяется) тема «русской науки», которая для ученого «важнее международной». Тем самым представлено то «историческое априори», которое, по выражению М. Фуко, представляет собой совокупность условий, позволяющих позитивности проявиться в высказываниях В. В. Бартольда. Четко выделяется и сама «позитивность» как единство во времени и пространстве материала, образующего предмет познания.

В письмах последующих лет проявляется ситуативность, подвижный характер представлений В. В. Бартольда, их контекстуальная обусловленность. Его еще гнетут события революции: он весьма своеобразно для самого себя выделяет ее годовщину: на протяжении 12 лет (1918-1929) 7 ноября каждого (!) года он пишет письмо ташкентскому адресату, отмечая произошедшие изменения и в стране, в науке и себе самом. В 1921 г. он обращает внимание на «безучастность населения» (но говорит, скорее, о себе), по прежнему события революции жестко ассоциированы им с нашествием Батыя: он выражает сомнение, было ли хуже или лучше теперь или после нашествия Батыя [14, от 7.11.1921 г., л. 384 об.]. Но с 1922 г. уже практически отсутствуют отрицательные частицы в тексте: он смирился с реальностью. В целом подобный способ интерпретации источников, основанный на постклассических методологиях, позволяет выяснить новые штрихи в достаточно известной картине жизни и творчества В. В. Бартольда, которая оказывается мозаичной, плюральной, учитывающей случайности. Как представитель большинства научных деятелей, имевших дефицит политической активности, В. В. Бартольд вряд ли мог оказать какое-либо политическое влияние на исход событий 1917 года. Ни он, ни другие ученые были не в силах противостоять разрушительному началу: они могли лишь сочувственно относиться к происходящему и тогда в большинстве случаев подвергались остракизму среди себе подобных [1, с. 197], либо могли отстраненно наблюдать за событиями. Представляется, что письма как важный для В. В. Бартольда документ, создавались им в качестве значимой смысловой структуры, средства упорядочивания жизни, позволяя ему разрешать жизненные проблемы. Отражая субъективно-психологические особенности автора, текст писем выражает амбивалентность натуры востоковеда, детерминированную сложными социальными и экономическими условиями. Дискурсивно-историческая методология помогла выявить те косвенные негативные оценки в суждениях, которые ускользают при традиционном анализе текста.

Библиография

1. Абросимова Т. А. Эволюция настроений и позиций интеллигенции накануне Октября 1917 года // Историк и революция. Сб. ст. СПб., 1999. 2. Акрамов Н. М. Выдающийся русский востоковед В. В. Бартольд. Научно-биографический очерк. Душанбе, 1963; 3. Бартольд В. В. История изучения Востока в Европе и России // Бартольд В. В. Сочинения. Т. IX. М., 1977. 4. Витгенштейн Л. Голубая книга: [Лекции и беседы об эстетике, психологии и религии] / Пер. с англ. В. Руднева. М.: ДиК, 1999. 5. Жалменова О. П. В. В. Бартольд: ученый и власть // Власть и наука, ученые и власть: 1880-е – начало 1920-х годов. СПб.: Дмитрий Булавин. 2003. 6. Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.: Интрада, 1996. 7. Козлова Н. Н. Методология анализа человеческих документов // СОЦИС, 2004, № 1. 8. Лунин Б. В. Жизнь и труды В. В. Бартольда // Общественные науки в Узбекистане, 1969, № 11. 9. Марр Н. Я. Вас. Вл. Бартольд. Сообщения ГАИМК, 1931. Январь. 10. Репина Л. П. Смена познавательных ориентаций и метаморфозы социальной истории // Социальная история: Ежегодник. 1997. М.: Рос. полит. энциклопедия, 1998. 11. Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук, Санкт-Петербург (СПФАРАН). Ф. 68. Оп. 2. Д. 52. Письмо В. В. Бартольда А. Вознесенскому. 12. Туманович Н. Н. Архивные материалы об общественной и педагогической деятельности В. В. Бартольда // Письменные памятники и проблемы истории культуры народов Востока. Тезисы докладов II годичной научной сессии ЛО ИНА. Март 1966 г. Л., 1966.

13. Фуко М. Археология знания / Пер с фр. Киев, Ника-Центр. 1996. 14. Центральный государственный архив Республики Узбекистан, Ташкент (ЦГА РУз). Ф. 1009. Оп. 1. Д. 27. Письма В. В. Бартольда П. П. и Н. П. Остроумовым. 15. Якубовский А. Ю. Проблема социальной истории народов Востока в трудах академика В. В. Бартольда // Вестник Ленинградского университета. 1947, № 12.

Жалменова Ольга Петровна




Другие новости и статьи

« Офицерство российской императорской армии в работах Л. Г. Протасова

Ленин, память и революция. Историческая политика большевиков до октября 1917 года »

Запись создана: Воскресенье, 13 Май 2018 в 17:32 и находится в рубриках Современность.

Метки:



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы