Ленин, память и революция. Историческая политика большевиков до октября 1917 года



Ленин, память и революция. Историческая политика большевиков до октября 1917 года

В статье представлено, как Владимир Ленин использовал историю в политических целях в период до захвата власти большевиками в октябре 1917 года. Автор доказывает, что транснациональный характер исторической политики РСДРП (б) постоянно переплетался с элементами русской революционной традиции.

Одновременно Ленин пытался монополизировать память об Александре Герцене и революции 1905 года, считая себя их единственным наследником. Уже до октября 1917 сложился главный пантеон памяти большевиков, хотя в статьях опубликованных тогда Лениным не представлено практичной концепции того, как вести историческую политику. Другими словами, так называемый «план монументальной пропаганды» являлся продуктом революционного 1917 года.

Ключевые слова: Ленин, историческая политика, большевики, революция

Революции последних двухсот пятидесяти лет являются одной из наиболее исследованных тем в гуманитарных науках. Однако до того, как они стали частью академических споров, увековечение этих событий было, а в некоторых случаях дальше остается, очень важным элементом идентичности национальных либо политических сообществ. Даты 4 и 14 июля в американском и французском календарях занимают место самых важных государственных праздников, которые напоминают обществом обеих этих стран о революционных событиях XVIII века. Революции – этот совершенно европейский продукт, как убеждает Мартин Малия [13] – вместе с колониальной экспансией государств Европы в XIX веке, наступающей глобализацией и технологическим развитием всего мира овладели умами жителей других континентов. Если принять, что первое ноября – день когда Мао Цзэдун провозгласил возникновение Китайской Народной Республики – это символический конец и победа китайской революции, которая длилась почти четверть века, тогда получится, что память двух самых могучих государств в мире сосредоточивается на революционных событиях.

Однако именно минувший ХХ век был особенно революционным, поскольку значительное количество событий за последние сто лет непосредственно связано с контекстом разнообразных революций. В центре внимания исследователей находится, конечно, октябрьская революция, которая даже для многих из них означает начало «короткого двадцатого века» [7]. Не будет преувеличением сказать, что без событий 1917 года в России не было бы китайской революции, многие последствия революционных трансформаций в России сказываются и сегодня. При этом Российская революция – независимо от ее названия в отдельных трактовках (пролетарская революция, октябрьская революция, Великая Социалистическая Октябрьская Революция, больше-

вистский переворот) – была центральным элементом памяти СССР, по крайней мере, до конца 60-х годов [5]. Россия – наследник СССР – смогла адаптировать многие элементы прежней эпохи, однако день октябрьской революции исчез из официального календаря. 7 ноября сегодня празднуют только в Белоруссии. Тем не менее, можно предположить, что «Красный Октябрь», для одних означающий символическое начало тоталитарного государства, для других привлекательную модель развития, предлагающую освобождение из «империалистического ига», которое воплощают США, постепенно окажется в забвении. Для того, чтобы ответить на вопрос о закономерностях данного процесса, следует заглянуть в прошлое, обратиться к истокам не только того, как память об этом событий была использована большевиками, но и как выглядела их коллективная память перед тем, как они пришли к власти. Целью этой статьи является ответ на вопрос, какое место занимала историческая политика в деятельности большевиков перед октябрем 1917 года; как большевики, а прежде всего их лидер, использовали историю для решения актуальных политических задач и таким образом влияли на коллективную память членов своей партии. Хочу тоже представить свои суждения о том, как февральская революция повлияла на инструментализацию истории большевиками. Другими словами, статья будет посвящена генезу исторической политики партии, руководимой В. Лениным.

Генезис

Трюизмом будет утверждение о том, что история являлась для Карла Маркса, а тем самым и для Ленина, матрицей, на которой они основал свою идеологию. Разделить явление, которое называют «исторической политикой» от историософии марксизма-ленинизма (хотя такое разделение, естественно, не является безупречным), вполне возможно. Во-первых, потому, что историософия марксизма-ленинизма посвящено уже много внимания [4, 9, 17, 18]. Второй причиной является тот факт, что не все историософские интерпретации были распространены большевиками в публичной сфере. При этом уже в книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки о реакционной философии» можно найти несомненно элементы, о которых лидеры Советской России впоследствии будут говорить во время годовщин революции. Однако, как заметил Пер Нора, есть принципиальная разница в том, как историк искусства описывает картины в пещере Ласко, и тем, что о них говорит президент Франции (в этом случае Франсуа Миттеран) по случаю 50-й годовщины их вскрытия. Подытоживая, я разделяю точку зрения о том, что историческая политика это не только интерпретация исторических событий, учитывающая современную политическую ситуацию, но и распространение этой интерпретации в публичной сфере.

Ее целью является построение идентичности, формирование соображений о совместном прошлом, создание ценностей и их легитимизация. На международном уровне история бывает иногда тем аргументом, который объясняет какое-либо решение данного государства. Наконец, очень важно с точки зрения этой работы, что политики зачастую вынуждены заявить о своѐм мнение во время годовщин. Тем самым политические деятели определяют собственную точку зрения по поводу события, которое окажется в центре внимания следующей круглой даты [1, с. 17-37; 6, с. 378; 16]. Лешек Колаковский заметил в своей монументальной работе «Главные течения марксизма», что «для Ленина, на самом деле, философские вопросы не имеют собственного смысла. Они являются только инструментами политической борьбы; такими же инструментами являются искусство, литература, законы, общественные институции, демократические ценности, религиозные идеи» [9, с. 672]. В этом списке представителя варшавской школы историков идей не хватает одного элемента – истории. Эта ситуация не удивляет, поскольку в публицистических текстах лидера большевиков, написанных до 25 октября 1917 года, не найдется много статей, в которых в центре внимания находилось прошлое. Ленин является автором только четырех текстов этого типа. Все они были написаны в эмиграции между 1911 и 1917 годами, во время, когда Социал-демократическая рабочая партия России была разделена на две соперничающие группы: меньшевиков и большевиков. Избранный на пражском съезде в 1912 году Центральный Комитет большевиков составляли люди, рожденные между 1870 и 1886 годами [24].

Поэтому можно считать, что статьи будущего председателя Совета народных комиссаров являются манифестацией общественной памяти членов его партии в это время, и одновременно манифестацией памяти поколения «старых большевиков» – группы, в которую входили люди, рожденные до 1900 года [23, с. 13]. Все эти статьи Ленин написал по поводу очередных годовщин следующих событий: сороковой годовщины Парижской коммуны, сотой годовщины рождения Александра Герцена, первой годовщины создания газеты «Правда», а также доклад, с которым Ленин выступил в белом зале «Народного Дома» в Цюрихе в связи с двенадцатой годовщиной революции 1905 года. Это последнее выступление Ленина имело место 22 января 1917 года, за несколько дней до февральской революцией, в итоге которой царь отрекся от престола. Этот доклад считается наиболее четким представлением состава памяти большевиков. Он является еще более важным, если учитывать, что из всех перечисленных событий – исключая создание «Правды» – революция 1905 года произошла во время жизни Ленина, посредством чего являлась частью индивидуальной памяти вождя большевиков [2, с. 43].

В своих текстах, посвященных Парижской коммуне, Александру Герцену, созданию газеты «Правда» и революции 1905 года Ленин не смотрел далеко в прошлое, крайней датой которого является 1789 год. Французская революция определяет горизонт памяти вождя большевиков. Вместе с этим событием началась, по его мнению, новая секвенция событий, которая неизбежно ведет к победе пролетарской революции. Однако важнейшую роль в этом процессе, из-за дистанции времени, и по причине чисто пролетарского характера этого события, лидер большевиков отводил Парижской коммуне. Ленин представил коммунаров мучениками, которые погибли за «освобождение всего трудящегося человечества, всех униженных и оскорбленных» [20, с. 221]. Будущий председатель Совета народных комиссаров, подчеркивая однозначно героический характер и великодушие идеи борющихся парижан, их противников описал, как жадных до крови рабочих представителей буржуазии. Ленин сравнивал историю Парижской коммуны с событиями, которые произошли в России в 1905 году.

В одной очереди он описывал и Адольфа Тьера, президента французской республики, и Павла фон Ренненкампфа и Александра Меллер-Закомельского, которые подавляли революцию в Сибири и в Крыму. Лидер большевиков использовал фамилии этих российских генералов для того, чтобы составить понятную параллель для российских читателей: «эти французские Ренненкампфы и Меллер-Закомельские устроили такую резню, какой Париж еще не видал» [20, с. 221]. Главным наследием коммуны Ленин считал готовность отдать свою жизнь за идею освобождения рабочего класса и конкретные реформы, которые благодаря восстанию парижан были возможны, в том числе создание народной армии и отделение церкви от государства. Он однозначно утверждал, что память об этом событий имеет транснациональный характер: «Память борцов Коммуны чтится не только французскими рабочими, но и пролетариатом всего мира» [20, с. 221].

Сам себе Ленин считал преемником дела парижских рабочих, которое, как он полагал «до сих пор живет в каждом из нас» [20, с. 222]. Статья об Александре Герцене, написанная годом позже (8 мая 1912 года), для газеты «Социал-демократ», носила более полемический характер из-за биографии героя публикации. Важно заметить, что своего предшественника видели в Герцене как русские либералы, так и социал-революционеры. Поэтому статья «Памяти Герцена» следует рассматривать в качестве одного из элементов борьбы за то, кто является настоящим преемником наследия основателя «Колокола». Ленин – как и в случае Парижской Коммуны – представил деятельность Герцена в ряду многих событий, которые неизбежно вели к революции. Исходя из этого, подчеркивался воспитательный характер памяти о нем: «Рабочая партия должна помянуть Герцена не ради обывательского славословия, а для уяснения своих задач, для уяснения настоящего исторического места писателя, сыгравшего великую роль в подготовке русской революции» [21, с. 255]. Лидер большевиков обратил внимание не то, к какому слою общества принадлежал Герцен, а также на его идейные отклонения, проявляющиеся, например, в поддержке права на землю для крестьян. Тем не менее, Ленин назвал его «демократом, революционером, социалистом» [21, с. 256].

Кроме того, он подчеркивал идеологические разочарование социализмом героя статьи после 1848 года, «когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела» [21, с. 256]. Его очарование либерализмом можно найти, полагал Ленин, в письмах к Александру II, «которые нельзя теперь читать без отвращения» [21, с. 259]. Лидер большевиков оправдывал эти колебания тем, что у Герцена не было контакта с народом, поскольку основатель «Колокола» с 1847 года находился в эмиграции. Переломным моментом в жизни Герцена – с точки зрения наследия, преемниками которого считали себя большевики – были 60-е годы. В эти временя, согласно Ленину, Герцен вернулся на интернациональный путь и начал борьбу «за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем. Он поднял знамя революции» [21, с. 261]. Эмиграция и тем самым отдаление от российского народа было совместным опытом автора и героя этой статьи. Обвинение в отчуждѐнности от российской среды пролетариата, незнание его настоящих нужд было одним из часто повторяемых выговоров в отношении к Ленину. Таким образом, делигитимизовалось его право на выступление от имени общественной группы, которую он знал действительно плохо. Поэтому лидер большевиков доказывал на примере Герцена – которого последователями считали себя кадеты и эсеры – что революционная деятельность является возможной, несмотря на отдаленность. Таким способом Ленин пытался укрепить свою позицию с помощью исторической фигуры, на примере которой пролетариат «учится понимать, что беззаветная преданность революции и обращение с революционной проповедью к народу не пропадает даже тогда, когда целые десятилетия отделяют посев от жатвы; – учится определению роли разных классов в русской и международной революции» [21, с. 261].

Одновременно использование таких слов, как «проповедь» и «отделять посев от жатвы», которые понятны в контексте христианской культуры, доказывает, что элементы прошлого, которое Ленин вполне осуждал, можно найти в исторической политике большевистской партии задолго до 1917 года [10, 15]. Полное значение революции 1905 года, вспоминаемой также Лениным в статье о Герцене, лидер большевиков представил в своем докладе, произнесенном в Цюрихе 22 января 1917 года. Главной целью будущего председателя Совета народных комиссаров была делегитимизация права российских социалистов на выступления во имя пролетариата. Одновременно он подчеркивал значение особенной роли российских рабочих в деле мировой революции. Курс «кровавого воскресения» и позднейшая деятельность российских социал-демократов, которые ожидали демократических реформ со стороны царя и правящей буржуазии, были для Ленина примером измены революционных идей, за которые погиб пролетариат 22 января 1905 года: «социал-пацифисты, которые, – без всяких шуток! – хотят казаться «высокообразованными» людьми, не знают, что ожидать «демократического» мира от буржуазных правительств, которые ведут империалистскую хищническую войну, так же глупо, как глупа мысль, будто кровавого царя можно мирными петициями склонить к демократическим реформам» [22, с. 309]. Год 1905 в России подтвердил, по мнению Ленина, курс политики большевиков, который заключался в беспощадной борьбе с царизмом. Вопреки неудаче революция, которая, по мнению лидера большевиков, «была по своему социальному содержанию буржуазнодемократической, но по средствам борьбы была пролетарской» [21, с. 311], впервые в истории показала, какой огромной силой является стачка.

Сравнивая события 1905 года с революционной деятельностью декабристов, Ленин указывал на их позитивное значение и размещал их в одном ряде, замечая, что наследие 1905 было более значительным из-за создания советов и милитаризации народа. История всех революций, подытоживал Ленин, демонстрирует, что «милитаризм никогда и ни в коем случае не может быть побежден и уничтожен каким-либо иным способом, как только победоносной борьбой одной части народной армии против другой ее части» [21, с. 319]. Автор «Что делать?» указывал и на международное значение российской революции. Из-за своего расположения на карте, подчеркивал Ленин, «Россия географически, экономически и исторически относится не только к Европе, но, и к Азии» [21, с. 326]. Поэтому, как он полагал, «революции в Турции, Персии, Китае доказывают, что могучее восстание 1905 года оставило глубокие следы и что его влияние, обнаруживающееся в поступательном движении сотен и сотен миллионов людей, неискоренимо» [21, с. 326]. В своей статье Ленин опровергал утверждения Макса Вебера, касающиеся организованного характера революции в Москве. Лидер большевиков доказывал, что революция являлась эффектом самоорганизации рабочего класса и «нарастании решающих событий» [21, с. 325]. Защита этого тезиса была самым важным фактором в аргументации большевиков, которые пытались доказать, что с 1789 года мир неизбежно идет в одном направлении – революции. Поэтому все, что писал Вебер об «искусственном» характере восстания в Москве, которое, по его мнению, долго готовила «ленинская группа и часть социалдемократов» [19, с. 263], можно рассматривать как атаку на теологическую концепцию большевиков, полагающих, что рабочий класс созревает до революционных шагов.

Между революциями

Февральская революция и отречение царя Николая II от престола создало новые обстоятельства для деятельности большевистской партии. Новая власть в России начала вести собственную историческую политику, которая во многом была похожа концепциям большевиков. Символика царского режима начала исчезать из публичного пространства. Политика damnatio memoriae в отношений к останкам царизма в публичном пространстве было одной из тех сфер деятельности нового правительства, которую большевики продолжали после захвата власти

[3]. Как заметили Борис Колоницкий и Орландо Фигес, «много из большевистских символов досталось им в наследстве от политической культуры февральской революции. Даже классическая советская икона в роде серпа и молота, в которой всегда видят коммунистическое происхождение, в действительности была использована первый раз, вместе с мечом, на одном из военных транспарантов после февральских событий. Во время майского праздника 1917 она появилась в своей классической форме, согласно проекту Л. В. Руднева, без меча. Молот и серп были использованы как декорация Мариинского дворца, места Временного Правительства, которое, вероятно, согласилось на это» [8]. Возвращение в страну Ленина и его убеждение в том, что следующий этап революции приближается, склонили лидера большевиков к тому, чтобы высказать свое мнение в ключевом вопросе для социалистических и социал-демократических сил: об отношении в государству. После первой неудачи захвата власти в июле, Ленин, будучи в Финляндии, написал одну их самых важных работ – «Государство и революция». Эта брошюра – кроме полемики с социал-демократами – является своеобразным резюме событий, которые имели место в последнее полугодие в России. Кроме того, высказывая свое отношение к Временному правительству, Ленин представляет свои концепции по поводу государственной структуры и его действии. Часть их них касается исторической политики. Февральскую революцию лидер большевиков считал очередным и позитивным событием, которое неизбежно ведет к победе пролетариата: «мы подведем, наконец, главные итоги опыта русских революций 1905 и особенно 1917-го года. Эта последняя, видимо, заканчивает в настоящее время (начало августа 1917 г.) первую полосу своего развития, но вся эта революция вообще может быть понята лишь как одно из звеньев в цепи социалистических пролетарских революций, вызываемых империалистской войной» [11, с. 134].

Хотя Ленин замечал, что революция в феврале имела позитивное влияние на ход истории, одновременно он критиковал торговлю постами и адаптацию старых государственных форм. Подобное мнение высказал автор статьи «Полгодовщина революции» в газете «Рабочий», центральном органе большевистской партии [14]. Он утверждал, что «полугодовщина революции застает Россию не той «самой свободной в мире» страной, какой она была в первые дни революции» [14]. Двойственное отношение к этим событиям в среде большевиков, а также позднейшее свержение Временного правительства, создаст очевидную потребность в некой маргинализации значения февраля 1917 года, которая проявится в официальной интерпретации прошлого после захвата власти большевиками в октябре 1917 года. Прогноз будущей исторической политики большевиков можно найти в том, как Ленин воображал себе структуру государственной власти: «революция должна состоять не в том, чтобы новый класс командовал, управлял при помощи старой государственной машины, а в том, чтобы он разбил эту машину и командовал, управлял при помощи новой машины» [11, с. 134]. Разрушение государственной машины, а вместе с ним и всех ее символических элементов должно быть тотальное.

Заключение Во всех статьях Ленина, которые написал до и после февральской революции, не найдется полного толкования того, как история должна быть практически использована в публичном пространстве. Нет никаких признаков того, что позже большевики будут осуществлять под названием «монументальной пропаганды». Однако на основе выше изложенных текстов можно считать, что память большевиков была транснациональной. Хотя Ленин подчеркивал уникальность российского пролетариата, размещая, однако, его в одном ряду с героями французской революции и Парижской коммуны. Тем самым он хотел, чтобы память об этих событиях – чужая с точки зрения тогдашнего российского государства и национальных категории – стала частью идентичности его сторонников. Историческая политика большевиков пересекала национальные границы и импортировала фигуры из других стран.

Было бы однако ошибкой утверждать, что Ленин не замечал силы национализмов и полностью отрицал эту категорию, используя историю для политических целей. Сразу после начала Первой мировой войны будущий председатель Совета народных комиссаров написал статью «О национальной гордости великороссов», в которой он обратил внимание на факт, что новый глобальный конфликт вызвал невиданный до сих пор рост национальных чувств. В этой связи Ленин решил высказать свое мнение по поводу этого явления. «Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости?» – спрашивал Ленин. «Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем, чтобы ее трудящиеся массы (т. е. 9/10 ее населения) поднять до сознательной жизни демократов и социалистов» [12].

Одновременно лидер большевиков критиковал такие понятия как «Родина» и «Национальность», которые разными политиками, по его мнению, зачастую использовались инструментально. Он полагал, однако, что именно «великороссы» на своих плечах держат главное бремя борьбы за свободу и братство наций, заключенных в тюрьме под названием российское государство. При этом он подчеркнул что это российская среда «выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом, начал свергать попа и помещика» [12]. Перечень исторических фигур и событий, которые, по мнению Ленина, должны найти свое место в памяти каждого революционного деятеля, составляли: французская революция 1789 года, Александр Радищев, декабристы, революционеры-разночинцы (Чернышевский, Добролюбов, Герцен), Парижская коммуна, революция 1905 года. К этой группе принадлежали тоже Карл Маркс, Фридрих Энгельс и февральская революция 1917 года. Напоминая об этом, Ленин создавал некий образец на сегодняшний день: верного делу и бескомпромиссного революционера. Одновременно лидер большевиков пытался монополизировать эту память и представить большевиков в качестве единственных и легитимных преемников революционеров прошлого.

Библиография

. Andrychowicz-Skrzeba J. Polityka historyczna w Polsce i Niemczech po roku 1989 w wystąpieniach publicznych oraz publikacjach polityków polskich i niemieckich, Gdańsk 2014.

2. Assmann A. Między historią a pamięcią: Antologia. Warszawa, 2013.

3. Connerton P. Seven Types of Forgetting // Memory Studies 2008 № 1, с. 59-71.

4. Grabski A. F. Stalinowski model historiografii // Dzieje Najnowsze. 1992, № 3, s. 23-45.

5. Hornsby R. Soviet Youth on the March: The All-Union Tours of Military Glory, 1965-1987 //Journal of Contemporary History. 2017, № 2, p. 418-445.

6. Kalicka J., Witek P. Polityka historyczna, w: Modi memorandi. Leksykon kultury pamięci, red. M. Saryusz-Wolska, R. Traba, Warszawa, 2014.

7. Kocka J. The Short Twentieth Century from a European Perspective // The History Teacher.1995, № 5, р. 471-477.

8. Kolonitskii B., Figes O. Interpreting the Russian Revolution. The language and symbols of 1917. New Haven, 1999

9. Kołakowski L. Główne nurty marksizmu. Londyn, 1988.

10. Leinwand A. Sztuka w służbie utopii: o funkcjach politycznych i propagandowych sztuk plastycznych w Rosji Radzieckiej lat 1917-1922. Warszawa, 1998.

11. Lenin W. I. Państwo a rewolucja, w: W. I. Lenin, Dzieła wybrane, t. 2, Warszawa 1955. 12. Lenin W. I. Dzieła, t. 21, Warszawa 1986, s. 95-99. 13. Malia M. Lokomotywy historii. Zwroty w dziejach i kształtowanie nowoczesnego świata, Warszawa? 2008. 14. N. N. Полугодовщина революции // Рабочий 9. IX.1917, с. 2. 15. Perry E. Anyuan: mining China’s revolutionary tradition, Berkeley, 2012. 16. Schmid H. Vom publizistischen Kampfbegriff, zum Forschungskonzept: Zur Historisierung der Kategorie «Geschichtspolitik», in: Geschichtspolitik und kollektives Gedächtnis: Erinnerungskulturen in Theorie und Praxis, H. Schmid (Hg.), Göttingen 2009, s. 53-75. 17. Stobiecki R. Historiozofia Włodzimierza I. Lenina (między marksizmem a narodnictwem) // Dzieje Najnowsze. 1996, № 3-4, с. 29-48. 18. Walicki A. Marksizm i skok do królestwa wolności. Dzieje komunistycznej utopii. Warszawa, 1996.

19. Weber M., Zur Lage der bürgerlichen Demokratie, in: Zur russischen Revolution von 1905: Schriften und Reden 1905–1912, W. J. Mommsen, D. Dahlmann (hg.), Tübingen, 1989.

20. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 20. Москва, 1973.

21. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 21. Москва, 1973.

22. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 30. Москва, 1973. 23. Модсли Э., Уайт С. Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный комитет и его члены. 1917-1991 годы. Москва, 2011 24. Это были: Филипп Голощекин (1876-1941), Григорий Зиновьев (1883–1936), Владимир Ленин (1870-1924), Роман Малиновский (1876-1918), Серго Орджоникидзе (1886-1937), Сурен Спандарян (1882-1916), Давид Шварцманн (1884-1968)

Бартломей Гайос




Другие новости и статьи

« Революционные события 1917 г. в восприятии научной интеллигенции Петрограда

Судьба российской научно-технической интелллигенции после Октябрьской революции »

Запись создана: Понедельник, 14 Май 2018 в 5:13 и находится в рубриках Современность.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы