Революционные процессы в России в политико-антропологическом измерении



Революционные процессы в России в политико-антропологическом измерении

oboznik.ru - События революции 1917 г. и Гражданской войны в трудах казаков-эмигрантов

В своей статье автор пытается рассмотреть революционные процессы в России в политико-антропологическом ракурсе, что на его взгляд позволит лучше понять иррациональный характер любой революции. Выдвигая предположение о существовании политикоантропологической матрицы (архетипа) революций, позволяющей описать в общем виде универсальный механизм протекания революционных процессов, в том числе и в России, он приходит к выводу, что изучение революционных архетипов и механизма их воздействия на революционные процессы, позволит не только осуществлять мониторинг революций, но и управлять ими.

Революционные процессы представляют собой человеческую деятельность по преобразованию общества на основе новых проектов социального развития, осуществляемую при участии широких народных масс, во время которой происходит свержение господствующих классов и групп. Они охватывают как отдельные страны, так и носят международный характер. Но всех их роднит общая закономерность. Как показывает исторический опыт, может быть в силу того, что «традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых» [8, c.119], революции становятся «симптомом нарастания иррациональных сил» [4, c.106] – когда свержение существующего строя ведет не к немедленной реализации революционной мечты, а к одичанию нравов и к экономической разрухе.

Объяснения данного феномена у большинства теоретиков и практиков революции сводятся к пресловутому сопротивлению «противников революции» и «косной мещанской среды», которое можно и нужно сломить во что бы то ни стало. Эти попытки загнать насильственным путем миллионы людей в «светлое будущее» приводили к огромным жертвам и нередко кончались крахом… Чтобы выйти из этого порочного круга – необходимо дать научное объяснение тому почему рациональные цели часто приводят к иррациональным результатам. Для чего необходимо значительно расширить методологию исследования революционных процессов за счет привлечения научных дисциплин, исследующих социокультурную и политическую генетику, в частности – методологию политической антропологии, которая может послужить базой для глубинного исследования этих процессов. Политическая антропология – наука, изучающая установки людей в отношении политической деятельности, генезис политического в преполитарных (догосударственных) обществах, а также действие преполитарных институтов и практик (харизматический культ, мифоритуальный комплекс, системы табу и инициатических обрядов, дихотомия «свой»-«чужой» и др.) в политических процессах современных обществ [1; 2].

Она преодолела рамки политической этнографии, изучающей замкнутые преполитарные общества, а ее методология, представляющая на настоящий момент синтез функционализма, теории конфликта, марксизма, структурализма, символического интеракционизма, семиотического подхода, психоанализа, теории коммуникаций, социобиологии, как считает автор, вполне может быть применима к исследованию различных политических и политико-психологических феноменов, в том числе революций и революционаризма, которые, как утверждает ряд исследователей, глубоко укоренены в природе человека и общества [1-3; 7; 9; 10]. Согласно методологическим принципам этой дисциплины, архаические структуры, «вытесняемые» модернизацией, не исчезают бесследно, а через структуры бессознательного воспроизводятся в сознании и поведении последующих поколений.

В первую очередь это характерно для переломных эпох, когда временной зазор между разрушением старых институтов и созданием новых заполняется проявлением архаического в политике, экономике, социальных практиках, особенно, если активным участником политического процесса становятся «народные массы», вырвавшиеся из-под власти сдерживающих норм. Исходя из того, что революции поднимают из глубин коллективного бессознательного мощные пласты архаики, автор выдвигает предположение о существовании некоей политико-антропологической матрицы (архетипа) революции, позволяющей описать в общем виде универсальный механизм протекания революционных процессов, в том числе и в России [9, с.93-96].

Эту матрицу составляют следующие элементы: 1. В основе экстремистского сознания вообще и революционного сознания в частности лежит «манихейское» представление о двух мирах – «чистом», которое олицетворяем «Мы» – борцы за «светлые идеалы», и «нечистом», которое олицетворяют «Они» (самодержавие, реакционеры, «Система» и т. д.), восходящее к архаическим представлениям о том, что собственно людьми является только наше племя, за представителями же других племен такое право не признается. Отсюда и отказ в человеческой субъектности своим противникам, которыми могут быть не только «враги революции», но и вчерашние соратники (как это было со студентом Ивановым, приговоренного к смерти нечаевцами, которых считают родоначальниками революционного террора в России, с меньшевиками, левыми эсерами и анархистами, с которыми большевиками стало не по пути, а потом уже и с теми большевиками, которые не вписались в «генеральную линию» партии). 2. Для революционного сознания и связанной с ним психологии экстремизма характерны «подростковый» максимализм в восприятии мира, отсутствие склонности к компромиссам, уважение к силовым поступкам, идущие из глубины столетий из психологических установок воинских союзов и инициатических братств, состоящих, главным образом, из неженатой молодежи, живущей в особых условиях, одновременно сочетающих элементы игры и экстремальности.

Наверное, поэтому революция так привлекает молодежь – биологическую и социальную. Под социальной молодежью принято понимать людей не только молодого, но и более старшего возраста, чей образ жизни и занимаемое ими социальное положение не соответствуют их возрастному статусу. Как правило, это люди с «подростковой психологией», постоянно конфликтующие с обществом в борьбе за «правду», убежденные «нонконформисты». Именно из этой среды вырастают революционеры, в сознании и поведении которых наглядно проявляется «социально-возрастной конфликт» [1, т. 2. с. 448-463]. 3. Атмосфера инициатических братств, связанных инициацией (посвящением) в «общество избранных», порождает особое отношение к жизни – воспевание героизма, презрение к повседневности («мещанству», отрицание семьи, нелюбовь ко всевозможным системным устоям. Так родился образ безбытных и бесстрашных борцов с Системой, исповедующих своеобразный культ, сочетающий дионисейство и танатизм – Праздник Революции, Праздник Террора. Красноречивым примером такого рода жизненных установок революционеров является эпизод из воспоминаний Ольги Таратуты, когда в 1905 г. хозяйка одной из конспиративных квартир угощала собравшихся там анархистов вишневкой.

«Когда кто-то спросил: – А за что же нам выпить? – Один из присутствовавших ответил: – Выпьем за то, чтобы никто из нас не умер на своей постели… Все чокнулись» [Цит. по: 6, с. 258]. 4. Революционеры притягивают к себе мир искусства, чьи представители, воспевая «безумство храбрых», своим художественным творчеством оживляют героические мифологические сюжеты, в которых «Герой» через убийство хтонического чудовища и сотворение жертвы (нередко в жертву приносится он сам) избавляет мир от зла. Эти сюжеты, накладываясь на архетипы коллективного бессознательного, в свою очередь, оживляют мифологическое сознание масс, которые, вовлекаясь в политический процесс, способствуют его архаизации и радикализации. Доказательством тому служит новое революционное искусство, создающее культ героев, отдавших свои жизни за «светлые идеалы революции», и тысячи тех, кто воспринял это, как руководство к действию.

Применительно к русской революции это, прежде всего, касается Н. Чернышевского, М. Горького, В. Маяковского и не только их, создавших революционный Миф, привлекающий десятки миллионов людей… 5. Утопизм революционного мышления в сочетании с маниакальной решимостью претворять утопические идеи в жизнь, ведущие свое происхождение от гностических и милленаристских средневековых сект, верящих, что через личные усилия адептов можно, если не низвести на землю Царствие Небесное, то хотя бы приблизить Апокалипсис. Вспомним стихи А. Блока: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови – Господи благослови!» [5]. 6. Столкновение аполлоновского (фаустовского) и дионисейского начал, проявившееся, применительно к революциям, в тоталитарных и анархических тенденциях. На этапе революционного подъема эти тенденции находятся в синергии. Однако на этапе институциализации нового революционного режима данные тенденции вступают в противоборство. Так во время русской революции тяготеющие к тоталитаризму большевики боролись не только с царизмом и буржуазией, но и с анархистами и психологически близкими к ним эсерами… 7. Борьба этих двух тенденций, способствуя тому, что революция «пожирает собственных детей», ведет, в том числе и через деятельность сил контрреволюции, к преодолению революции – когда революционный подъем, вызванный свержением старого режима, сменяется постреволюционной борьбой за власть, в ходе которой происходит взаимоистребление революционных элит, завершающееся институциализацией нового постреволюционного режима, или даже частичной реставрацией «Старого порядка».

О чем писал еще Питирим Сорокин, указывая на то, что на стадии институционализации революции ее «повышательная волна» сменяется «понижательной волной», и начинается «переход от революционного периода вновь к нормальному» [11, с. 30]. На данном этапе укрепляется власть той части революционной элиты, которая за счет достижения определенного компромисса с частью прежней элиты, основными социальными классами страны и международным окружением получает возможность обеспечить поступательное движение общества вперед и в относительно короткий срок минимизировать ущерб от гражданской войны.

В этот период начинается перерождение революционной элиты, которая, получив доступ к перераспределению собственности и властных функций, отходит от революционных идеалов, руководствуясь принципом «обогащайтесь!». Хорошо, когда при этом дают возможность обогащаться и другим, как при НЭПе, но в период «термидора» возможность обогащения получила в основном переродившаяся революционная элита, что вызвало недовольство не только ее политических противников, но и народных масс, разочаровавшихся в революции…

Возникает угроза существованию революционного режима… Именно в этот момент к власти приходят диктаторы (Наполеон, Сталин и т. п.), которые твердой рукой создают новый политический режим на основе синтеза ценностей Революции и Старого Порядка. Так революционную Францию возглавляет император, а ее элита получает дворянские титулы, но это нисколько не мешает господству буржуазных ценностей и не означает отказа от революционной идеологии. То же самое относится к И. В. Сталину, который, несмотря на сохранение революционной риторики и кодификацию истории революции, фактически восстановил Российскую Империю и практически единолично возглавил ее. И если революционным процессам присуща архетипичность, задающая логику их протекания, то изучение революционных архетипов и механизма их воздействия на революционные процессы, позволит нам не только предвидеть наступление революций, но и управлять ими, направляя в нужное русло, сводя их негативные последствия к минимуму. В том числе через создание политтехнологий, основанных на использовании архетипики…[10]

Библиография

1. Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии: в 2 т. /сост. и отв. ред. В. А. Бочаров. Т.1. Власть в антропологическом дискурсе. Спб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. 491 с.; Т. 2. Политическая культура и политические процессы. Спб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007.

2. Антропология насилия. Сб. статей / отв. ред. В. В. Бочаров и В. А. Тишков. СПб.: Наука, 2001.

3. Антропология революции. Сб. статей / сост. и ред. И. Прохорова, А. Дмитриев, И. Кукулин и [др.]. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

4. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.

5. Блок А. Двенадцать [Электронный ресурс]. URL: http://www.stihi-rus. ru/1/Blok/34. htm (Дата обращения: 07.09.2017).

6. Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX – начало ХХ в.). М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000.

7. Концепт «Революция» в современном политическом дискурсе / под ред. Л. Е. Бляхера, Б. В. Межуева, А. В. Павлова. СПб.: Алетейя, 2008.

8. Маркс К. XVIII Брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Полн. собр. соч. М., 1957. Т.8. С.115-217.

9. Сальников В. И. Революционные процессы в политической жизни: динамика развития, проблемы управления: монография. Воронеж: ИПЦ «Научная книга», 2011.

10. Сальников В. И. Революционные процессы: социокультурный и политико-антропологический аспекты // IV Российский культурологический конгресс с международным участием «Личность в пространстве культуры», Санкт-Петербург, 29-31 октября 2013 года. Тезисы и выступления участников. СПб: Эйдос, 2013 [Электронный ресурс]. URL: http://culturalnet. ru/main/congress_person/1380 (Дата обращения: 09.09.2017).

11. Сорокин П. А. Социология революции. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2005.

Сальников Вячеслав Иванович




Другие новости и статьи

« Революция 1917 года в философских интерпретациях А. Ф. Лосева

Открыта горячая линия по призыву весны 2018 года »

Запись создана: Среда, 16 Май 2018 в 17:45 и находится в рубриках Современность.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы