«Поговори со мною, мама…»



«Поговори со мною, мама…»

Статья с дополнениями (формат PDF). Октябрь 2018 г.

Очерк о нелёгкой судьбе горской еврейки, жительницы города Дербента Хананаевой Авшаг Савиевны (? – 9.03.1955)

Моей маме, женам, потерявшим своих мужей в годы Великой Отечественной войны и после неё, прошедшие трудное военное и послевоенное лихолетье ПОСВЯЩАЮ

От автора. Моя мама, Хананаева Авшаг Савиевна, рано ушла из жизни. Прожила короткую жизнь. Успела родить четверых детей — двоих девочек до войны от первого брака и нас с братом после войны — от второго брака. Её мужем после войны стал Хананаев Бааз Исакович, 1896 года рождения, из богатого рода Хананаевых, корни которых исходят из Еврейской (Красной) Слободы (г. Куба Азербайджан).

Мама родилась в самом древнем и самом южном городе России — Дербенте предположительно в 1920–24-х годах, в семье горских евреев. В возрасте одного года осталась круглой сиротой. Её отец Савий был убит неизвестными бандитами. Её мама не выдержала утраты мужа и вскоре умерла будучи ещё молодой. На тот период маме был всего один год отроду. Более подробно об этом мной написан небольшой очерк — «Путешествие во времени и пространстве. История одной фотографии». У отца, как и у мамы, это был второй брак. Первая жена отца умерла во время блокады Ленинграда вместе со своим 14-летним сыном Рафаилом в марте 1942 года, в разницу в один день. О другом сыне Манахиме ничего не известно. Надо полагать, что за годы войны он не выжил. Скорее всего, по этой причине меня и назвали Манахимом.

В традициях горских евреев принято давать имена в случае смерти одних вслед появившимся другим. Лиза вспоминает: «Когда отец вернулся из Ленинграда, он ходил при помощи двух костылей. И что нашу маму с отцом познакомили женщины, которые работали с ней в артели им. Н. К. Крупской. Вскоре они поженились». Ты знаешь, мама, что отец хотел уехать в Ленинград. Он любил Ленинград. Дом, в котором жил отец со своей довоенной семьёй на ул. Рубинштейна, был частично разрушен от бомбёжек и туда ещё не расселяли. Это центр Ленинграда, буквально рядом проходит главная улица города — Невский проспект. Там, на фасаде одного из домов, в годы войны было выведено большими буквами: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». При таких частых обстрелах центра города пострадал дом, в котором жила семья отца.

И всё-таки отец уехал из Дербента, но не в Ленинград, а на станцию Бологое, что находится на полпути между Москвой и Ленинградом Калининской области (ныне Тверская), — так записано в архивной справке. Жить, видимо остановился у кого-то из знакомых. Возможно, это были наши, дербентские. Ты ведь знаешь, что вдали от родины наши всегда помогали друг другу. Но документального подтверждения, что отец жил в Бологом, нет. Многочисленные запросы в органы Бологого отвечали отсутствием о нём сведений. Скорее всего, в Бологом он нигде не прописывался, а на учёт в военкомате становиться ему было незачем, так как он был признан инвалидом 2 группы и воинскому учёту не подлежал. Не дождавшись восстановления дома и ухудшающее здоровье вынудили его возвратиться в Дербент. А потом отец нашел тебя и вы поженились. Лиза вспоминает: " До войны ты работала в швейной артели им.

Крупской швеёй, и что ты была неплохой швеёй. В годы войны ваша артель, как и многие предприятия страны, выпускала продукцию для нужд фронта. В артели шили одежду: шинели, гимнастерки, рукавицы, вязали шерстяные носки". Лиза молодец. Память у неё хорошая, ей уже под 80 лет. А что она не знает, прямо так и говорит: «Ведь я тогда была ещё маленькая, ребёнком, и этого я знать не могла». Но о том, что она не знает, разобраться мне помогают архивные документы, которые я собрал за многие годы поиска и которые точно говорят о ваших с отцом судьбах. Более 20-ти лет поиска, за всё время которого было направлено более 600 писем, на которые я получил много интересных фактов из вашей жизни. Но что касается твоего года рождения, вот уже год, как пытаюсь установить, и всё никак не удаётся. Как и не удаётся найти фотографию отца. По каким-то сведениям я считал, что ты 1924 года рождения. Ещё от первого брака у тебя была дочь Хана, которая родилась в 1937 году. Ну не могла же ты родить её в 13 лет?!

Дальше Лиза рассказывает, что: «У тебя от первого брака нас было двое — я и моя старшая сестра Хана. Будучи подростком, Хана сбежала в Саратов». На мой вопрос, почему в Саратов, с кем и у кого она жила, Лиза ответить не смогла, ссылаясь на то, что она была маленькая. В ходе своего многолетнего поиска саратовский след дал о себе знать. По документам стало известно, что отец с братьями часто ездили в Саратов и что в 1920 году у отца, твоего второго мужа от первого брака, родилась дочь Бетушва. Видимо, было куда и к кому уезжать. В Саратове Хана работала водителем троллейбуса. Служила в армии. После армии там же, в Саратове, работала водителем такси. Вышла замуж за русского парня, родила от него ребенка. Назвали его Вовой. Когда Вове было 1,5–2 года, в 1964 году Хана вернулась в Дербент, без мужа. Её приняли в семью (в это время Лиза жила уже в семье Завалуновых. — Прим. автора). От себя добавлю. Хана с любовью относилась к нам — братьям. Я даже как-то больше сердцем воспринимал её как за маму, хотя умом понимал, что она наша старшая сестра.

С Вовой мне нравилось возиться, мы часто садились в автобус и бесцельно ездили по городу. Иногда с разрешения наших родителей ходили на море купаться, и я его обучал плаванию. В это время я уже по-настоящему, по-спортивному владел плаванием кролем на груди. Дальнейшая судьба Ханы сложилась, как и многих наших горских евреев, и не только горских, отъездом из России. Во время большой — русской алии она с сыном уехала в Израиль. В начале 2000-х годов она ушла из жизни. Монухьо ю э гемгlидин гердо. («Чтоб ее душа пребывала в раю». — пер. с горско-евр.). В продолжение разговора о твоём возрасте Лиза утверждает, что ты родилась в 1920 или 1921 году. Этот факт Лиза объясняет тем, что тебе занизили возраст. Но с какой целью она не знает. Надо сказать, что если ваши родители могли придерживаться адатов, выдавая девушку замуж в столь раннем возрасте, то пока юная жена не повзрослеет как женщина, к ней мужа не подпускали. Так заботились снохи о здоровье своих невесток, а соответственно и о здоровье своих будущих внуков.

Ты об этом хорошо знаешь, мама. Вот и я задумываюсь. Обычно возраст завышали, чтобы пораньше выдать девушку замуж, как это было с твоей подругой Зоей Завалуновой, которая впоследствии стала нам как за маму. В годы войны завышали возраст, чтобы уйти на фронт или устроиться на работу. Возможно, у тебя затянулся период сватовства, что накладывает определённое мнение в среде горских евреев, да и других народов Кавказа, когда девушка своевременно не засватана. У тебя ведь была тоже не простая судьба! Рано лишилась своих родителей, затем — совершенно чужая семья, в которой ты выросла. Изменение года рождения девочек в Дагестане того времени происходило часто. Об этом наш известный историк горских евреев И. Михайлова подтверждает своим примером, когда её бабушке, 1915 года рождения, увеличили возраст на 1912 год. Правда, в твоём случае всё наоборот. Тебе занизили возраст, чтобы показать, что тебе на момент сватовства 13 лет и что ты как девушка «чиста». Всё-таки сватовство в 16 лет наводит женихов на определенное недоверие к невесте. За время установления твоей судьбы у меня появилось несколько документов, где ни на одном из них не указан год твоего рождения. Не указан год рождения и на надгробной плите. Там даже фамилии твоей нет. Вот и последний документ, который я получил из загса г. Дербента, — Справка о заключении брака с нашим отцом, в которой также год рождения не указан. Просто какое-то наваждение.

Так или иначе, ты во второй раз вышла замуж, уже за нашего отца. Потом родились мы: Исай в 1946 г., я в 1947 г. Когда умер отец от туберкулеза, в документах о смерти так и записано — умер от туберкулеза. Ты тоже тяжело заболела, что не могло не сказаться на твоей дальнейшей судьбе…

В этом наши судьбы в чем-то повторяются… Когда не стало отца, мне был 1 год и три месяца, Исаю на год больше. В сентябре 1951 года нас с Исаем увезли в детский дом № 6 г. Буйнакска. В это время ты уже лежала в больнице. Вот что записано в письме Министерства образования Республики Дагестан – «Оба они были направлены 4.09.1951 года в детский дом № 6 г. Буйнакска по причине того, что их отец умер, а мама больна туберкулёзом и находилась в больнице. Адрес родителей указан: г. Дербент, ул. Пушкина, д. 36».

Через 6 месяцев нас перевезли в дошкольный детский дом № 2 города Хасавюрта. А из Хасавюрта опять перевозят в Буйнакск, только Исая 17 сентября 1953 года в дошкольный детский дом № 1, а меня 29 июня 1955 года в детский дом № 4. Как нас перевозили из одного города в другой, не помню. Наверное, был еще не тот возраст, чтобы понимать, что с тобой происходит. Хорошо помню только то, что мы с Исаем всегда были в разных группах. Мы ведь были разного возраста, хотя и погодки. Период пребывания в детском доме Хасавюрта хорошо вошел в моё сознание. Здесь мы уже стали осознавать себя. Окружающий мир: территорию детского дома, прилегающие улицы, внутреннее убранство двора; воспитателей, которые проводили с нами различные мероприятия: беседы, игры, водили за город, вывозили в летние лагеря, а в последний год, перед отправкой в детский школьный детский дом, — уроки по правописанию и счёту. Детский дом находился в центре города, на ул. Ленина. Здание было двухэтажное.

Спальня нашей группы находилась на втором этаже. Здесь же находился актовый зал, где с нами проводили различные мероприятия. Группа, в которой был Исай, находилась в другом конце этого этажа. Помню, как-то проснувшись утром, у меня не открывались глаза, они были слипшиеся. Как я ни старался открыть их, ничего не получалось. Оказывается, у Исая произошло то же самое. Уже не припомню, кто и как нас вывел во двор, подвели к бочке с водой и стали промывать нам глаза. Потом врач некоторое время нам закапывала глаза. Она сказала, что мы страдаем «куриной слепотой». Так это или не так, но эта болезнь незаметно отступила. Помню ещё один эпизод из хасавюртовского периода.. В один из дней, после завтрака, мы с группой гуляли по двору детского дома и увидели за забором много людей. Когда мы подошли к забору, а он был из металлической решетки, то прильнули к нему. По улице колоннами шло много народу. У тех, кто шел с краю колонны, на рукавах были повязаны черные ленты.

Многие в руках держали портреты Сталина, которые были обрамлены в такие же черные ленты. У многих на рукавах также были траурные повязки. Люди шли грустные, многие плакали — большинство женщин, некоторые из мужчин тоже плакали. Когда колонна проходила мимо нас, один из мальчиков — Рустам во весь голос крикнул: «Сталина хоронят, Сталина хоронят», и мы все, как по команде, стали кричать: «Сталина хоронят, Сталина хоронят». Но гроба «Сталина» так никто и не увидел… Это было 5 марта 1953 год. Мне тогда шел 6-й год отроду и 1,5 года пребывания в этом детском доме. Этот год был ещё омрачен одним событием — Исая увозили в школьный детский дом. Я запомнил это на всю жизнь. Мы всем детским домом давали прощальный концерт самодеятельности для отъезжающих, так было заведено в детдоме. Я играл роль зайчонка в какой-то сценке. Затем всем и отъезжающим, и остающимся давали кулечки подарков, как это делают на Новогодние праздники. В какой-то момент я представил себе, что остаюсь без брата. И когда его группа со второго этажа нашего детского дома стала выходить во двор, я вцепился в него, громко заплакал, кричал, что не хочу оставаться один, заберите меня тоже. Так продолжалось несколько минут. Видимо, я стал задерживать отъезжающих. Тогда кто-то из воспитателей сунул мне в руки второй кулек подарка. Как потом всё разрешилось, уже и не помню. Когда я успокоился, Исая со своей группой уже в д/доме не было. Постепенно жизнь протекала своим чередом. Воспитатели проводили с нами различные мероприятия, в потоке детдомовской жизни я стал привыкать, что в д/доме я нахожусь без Исая. Помню, что у нас в детдоме были и братья и сестры, которые не были разделены по разным детским домам. Я им очень завидовал. Со временем, конечно, всё это «притупилось» и воспринималось как должное.

В детском доме мы все по-разному вели себя. Помню, как мы с мальчишками по группе во время дневного часа тайком уходили в актовый зал и прятались под чехлом пианино. Потом, когда нам надоедало там сидеть, сами, добровольно выходили из-под чехла, и как «партизаны» направлялись «досыпать» свой «мёртвый час» (так в то время называли дневной сон. — Прим. автора). В каждой группе был свой воспитатель. В нашей группе воспитательницей была пожилая женщина — Варвара Алексеевна. Она всегда что-то проводила с нами. В основном это были беседы. Темы бесед я уже не помню. Запомнился мне один забавный случай. Однажды после полдника собрала нас Варвара Алексеевна в беседке. Как правило, на полдник нам выдавали вместе с компотом или молоком что-то из сладкого: конфеты, печенье и, как правило, по две штуки. В столовой мы опорожняли содержимое стаканов, а конфеты и печенье выносили с собой. Каждый раз беседы начинала с такой фразы: «Ребятки, у вас у каждого по две конфетки (печеньки), а у меня ни одной». Мы, естественно, делились с нашей Варварой Алексеевной своей долей полдника. И вот однажды Варвара Алексеевна собрала нас в той самой беседке и начала с заученной нами фразы. А мы уже выросли, и это был наш последний год пребывания в этом детском доме. В тот раз нам выдали конфеты, то ли «ласточка», то ли «школьные» в обёртке по две штуки. И вот мы сидим, приготовились слушать нашу воспитательницу. Сидела она как всегда посередине, а мы по кругу. Варвара Алексеевна начинает: «Ребятки у вас у каждого по две конфетки, а у меня ни одной». И мы своими ручонками тянулись к ней, чтобы передать ей часть своего полдника. После того, как все сели на свои места, я в шутку произнёс: «Варвара Алексеевна, у вас теперь много конфеток, а у нас по одной». После этого наша воспитательница до конца нашего отъезда больше не собирала нас в той самой беседке. Сейчас, когда прошло больше 60-лет, смешно всё это вспоминать, но ни тогда, ни сейчас я не осуждаю нашу Варвару Алексеевну. Надо полагать, что и им было нелегко. «Поговори со мою мама…». Проходило время, за которым в детстве никто не следит. Пришел и наш черед уезжать в школьный детский дом. Шел 1955 год. Всё предыдущее время я считал, что меня увезли ровно через год после отъезда Исая.

Пока не стал устанавливать ваши с отцом судьбы и получать архивные документы. Как потом оказалось, увезли меня спустя два года после отъезда Исая. К этому времени был изменен порядок поступления в первый класс: не просто по году рождения, а еще и по дате рождения. Все, кто родился после 1 октября, уходили в школу на следующий год. Как ты знаешь, я родился 14 октября, Исай 23 октября, годом раньше. Но в год поступления Исая в первый класс этого правила ещё не существовало. В августе этого года нас всей группой 25 человек привезли в Буйнакск, в детский дом № 4, который находился по Махачкалинскому шоссе. Проводы были такими же, как у всех ранее отъезжающих. В утреннике в одной из сценок я играл «зайчонка». На мне был всё тот же заячий костюм, с белыми с длинными ушами, я играл в группе одетых так же детей какую-то сценку. За нами приехал пожилой мужчина — Илья Иванович, он и стал нашим воспитателем. Он собрал нас, получил на нас личные дела, и поездом мы доехали до Махачкалы, а затем тут же пересели в другой поезд и доехали до Буйнакска. Когда мы прибыли в расположение детского дома, нас всех — и мальчиков и девочек — завели в моечное отделение, раздели донага и перед большим деревянным корытом стали нас мыть. Больше нигде я не видел такого огромного деревянного корыта. Мыли нас нянечки. В основном они усердствовали над нашими мальчишечьими головами.

Мыли нас обычным хозяйственным мылом, пена которого предательски щипала наши глаза. Сейчас, мама, таким мылом не моются даже в самых бедных семьях. Но тогда время было такое. В первый месяцы нашего пребывания в Буйнакском детском доме, когда мы немного освоились в новой обстановке, я осмелился спросить нашего воспитателя, где мой брат Исай, он раньше был увезён сюда. Илья Иванович сказал, что не знает, но как узнает, обязательно мне скажет. И действительно, через некоторое время на одной из самоподготовок он подошел ко мне и сказал, что мой брат находится в д/доме № 1. Так я узнал, что мой брат где-то рядом. Уже несколько позднее мы с ним не раз встречались. Встречи эти были по своей сути случайными. В основном происходили на общегородских мероприятиях, на которые детдомовских детей выводили регулярно. Но мыслей просить, чтобы нас объединили в один детский дом, как-то не возникало. Тем не менее, Исая я никогда не забывал. Даже встречались в пионерских лагерях, где у каждого детского дома были свои загородные лагеря, которые находились в лесах предгорных районов Восточного Дагестана, что в 10–20-ти километрах от Буйнакска. Однажды Исай пришел ко мне в расположение нашего лагеря, и мы какое-то время провели вместе. Потом с кем-то из наших мальчишек пошли провожать его. Он тоже был с кем-то из своих.

Дойдя до расположения его лагеря, мы никак не могли расстаться, и он решил проводить нас в наш лагерь. Потом, дойдя до нашего лагеря, я не мог отпустить его и решил проводить до его лагеря. Но в какой-то момент Исай говорит, что так может продолжаться бесконечно и тоном старшего брата твёрдо решил, что дальше провожать их не надо. Вроде бы как год разницы в возрасте, а даёт знать о себе забота старшего о младшем. Так, разлученные в раннем детстве, мы по-детски делали неуклюжие попытки быть вместе. Вспоминая Илью Ивановича, весь наш мир замыкался на нём. Он был нам и за папу и за маму. Учил правильно одеваться, шнуровать ботинки, водил нас в школу, что находилась на другом конце города. Наша учительница была с эвакуированных территорий, занятых немцами, так рассказывал Илья Иванович. После войны она осталась в Буйнакске. Как-то заболела наша учительница, и Илья Иванович повёл наш класс проведать её. Она проживала в центре города, в маленькой комнатушке, мы даже не могли все вместе войти в неё, заходили по очереди маленькими группками, чтобы как-то посочувствовать ей. Благодаря тому, что Илья Иванович одновременно заведовал детдомовской библиотекой мы, наш класс, могли свободно пользоваться ею. Там я прочитал свою первую книжку — о Суворове А. В., запомнил даже её год издания — 1936. Она была большая, в твёрдом переплёте, с красочными иллюстрациями, на задней обложке которой в левом верхнем углу стояла цена книги, аж 200 рублей, и это тоже впечатляло. А также об известных мореплавателях — капитане Головнине, Великом Крузенштерне, многие другие книги по истории, географии, название которых уже и не помню. А еще он учил нас петь хором. Проводил с нами репетиции, и на одном каком-то городском мероприятии мы пели всем классом революционную песню, из которой хорошо запомнил такие слова — «Сбейте оковы, дайте мне волю, я научу вас свободу любить», или припев песни о Родине — «Родные вольные края! Россия, Россия, Россия — Родина моя!».

Ещё одну песню хорошо помню. В посудомоечной работала женщина-кумычка. Добрая такая была. Когда мы подносили после еды посуду, она как бы для себя постоянно напевала песню военных лет на русском языке, хотя русским языком почти не владела: "Эх, путь-дорожка фронтовая! Не страшна нам бомбежка любая, Помирать нам рановато — Есть у нас еще дома дела". Впоследствии, эта известная песня, которую пел Марк Бернес, стала своего рода моим гимном. Везде, где бы я не находился в пешем пути, всегда про себя напевал эту задушевную песню. Эти и другие песни, которым обучал нас Илья Иванович, безусловно, повлияли на мое русское сознание, на всё, то русское, что сегодня сидит во мне. Илья Иванович часто рассказывал о себе. По его рассказам мы познавали историю нашей необъятной страны. Он не без гордости говорил, что родился в день и год «кровавого воскресенья». Так мы узнали о расстреле рабочих и жителей Санкт-Петербурга 9 января 1905 года. О попе Гапоне. Илья Иванович был участником Великой Отечественной войны. Об этом он почти ничего не рассказывал, был всегда краток, он просто задирал рубашку и показывал нам раны на пояснице. Хорошо запомнил две вмятины на коже. Кем он был на фронте, Илья Иванович не говорил. Так мы росли, так мы воспитывались, все дальше и дальше удаляясь от отчего дома, от своих кровных корней, от традиций, присущих нашему народу. Впоследствии, работая педагогом, я понял, что, объясняя на личных примерах, дети лучше запоминают то или иное историческое событие. Сызмальства слушая правильную русскую речь, впитывая в себя как губку, я и представить себе не мог, что можно как-то говорить по-другому.

Наверно, благодаря ему, а впоследствии другим русским учителям, которые работали с нами, сегодня я владею русским языком без всякого акцента. Каким бы я вырос в Дербенте, если бы вы не ушли так рано, трудно себе представить… Впрочем, говорить правильно и красиво по-русски — такая задача передо мной не стояла. Длительное пребывание в детских домах наложило свой положительный отпечаток. Куда интереснее было оказаться в кругу своих соплеменников, выросших в домашних условиях, и слушать их речь, непохожую на свою. А каким бы я был, если бы жил дома? — «Поговори со мною, мама…». В 1973 году я приехал по распределению работать руководителем физвоспитания в Буйнакск, в ГПТУ № 7, где когда-то после своего детдомовского периода учился Исай, я посетил наш детский дом. Тогда-то я узнал фамилию нашего воспитателя, можно сказать, своего первого учителя — Копылов, и что он был из Курской области. Но незадолго до моего появления он уехал к себе на родину. Всё это рассказала мне женщина — местный сторож. Наш детский дом теперь был преобразован в станцию юного техника, где ребята занимались в различных кружках. Женщина разрешила мне войти во двор. Двор показался мне маленьким. В детстве представлялся гораздо большим. Всё те же постройки. В центре двора всё тот же деревянный столб, на котором мы кружили «Гигантские шаги». В классных комнатах и наших спальнях стояли столы для кружковой работы. Пока мы с Исаем находились в разных детских домах Лиза, оказывается, тоже была в детском доме № 3 в Буйнакске. Незадолго до твоей смерти Лиза вернулась домой. Она пробыла в детдоме 2 года и 2 месяца. Но, ни я, ни Исай об этом не знали. Это удалось установить по архивному документу всё того же Министерства образования Республики Дагестан. Как рассказывает сама Лиза, она долго настаивала, чтобы её отпустили к тебе. Можно, так сказать, что она сбежала из детского дома, ей в это время было 14 с небольшим лет.

Пока всё это с нами происходило, ты находилась в больнице. Позднее, когда мы с Исаем стали ездить в Дербент к своим родственникам, гуляя по Дербенту, я часто проходил мимо этой больницы, в которой ты лечилась. Она находилась на углу улицы Буйнакской и переулка Свободы, что в одном квартале выше от Пушкина, 6, где жили наши новые родители. Тогда я еще не предполагал, что ты там провела 3 года и 4 месяца. Просто поразительно, что так долго могли тебя там продержать. Нынче по стольку не держат в больницах. Конечно, и методы лечения изменились сильно, и совсем другие лекарства, и еще многое чего. "Главным врачом был армянин Алахвердов Владимир", — рассказывает Лиза. Она говорит, что после смерти нашего отца, тебе просто некуда было идти, и врач из жалости к тебе держал тебя в больнице столь длительное время. В свободное от лечения время ты уходила в парк железнодорожников. Спускалась вниз по ул. Буйнакской, перейдя ул. Кобякова, заходила через маленький проём кирпичной кладки в парк.

Я хорошо помню этот парк. Когда я приезжал в Дербент на каникулы, я любил ходить домой именно через этот парк. Часто в жаркое время я уходил туда просто посидеть в тени. В этом парке часто собирались взрослые и играли: кто в карты, кто в домино, нарды, русское лото. Лиза рассказывает, что ты часто там отдыхала. Могла лечь на траву и опавшую листву, стелила какую-нибудь подстилку. Иногда ты засыпала. Однажды к тебе подошел милиционер и спросил тебя, почему ты здесь лежишь, и что я тебя давно здесь вижу? На что ты ответила, что лежишь в туберкулёзной больнице и что некуда идти, что "у меня четверо детей, трое из них находятся в детских домах". Ты рассказала милиционеру, что твой муж пришел с фронта инвалидом и несколько лет назад умер. Грустно было всё это слушать. Нас разделяло огромное расстояние - Лиза, там, в Америке, а я у нас на Родине, в России.

Лиза продолжает: «Когда отец вернулся с фронта (фронтовая история отца написана в очерке «По дорогам войны, по следам отца». — Прим автора), отец стал снимать частные дома в разных местах города, так как своего дома у отца до войны не было, он со своими братьями и другими родственниками в поисках заработка постоянно ездили по разным городам: Тула, Кропоткино, Саратов и, наконец, Ленинград. Сделаю небольшое отступление. В молодости отец со своим отцом Исаком и братьями в Дербенте имели свой дом на улице Ленина, 24. Но в связи с лишением их отца Исака, старшего брата Хананье и нашего отца избирательного права в 1930 году дом был продан Шушане — первой жене нашего отца (Об этой истории ещё предстоит рассказать своим читателям. — Прим. автора). Лиза рассказывает: «После возвращения отца из Ленинграда и окончательного устройства в Дербенте, вы стали жить на улице Комсомольской, дом 15, где мы с Исаем и родились. Потом вы стали снимать дом у известных в Дербенте старожил — горских евреев Мишиевых на ул. Пушкина, дом 36. А когда тебя забрали в больницу, мы еще некоторое время продолжали жить в этом доме.

Когда хозяева дома узнали, что ты болеешь туберкулёзом, они сказали нашим родственникам, что больше сдавать дом нам не будут. Вот так мы остались без крыши над головой. Милиционер выслушал, ему стало жалко тебя, и он пообещал, что поможет тебе. Милиционер оказался горским евреем, он работал в отделении милиции Дербента и занимался беспризорниками. Он пошел в исполком и рассказал о тебе». "Пока ты лежала в больнице, — продолжает Лиза, — меня тоже увезли — в детский дом № 3 Буйнакска». На мой вопрос, кто увозил тебя, Лиза ответила: «Увозила воспитательница детприёмника. А когда я вернулась из детского дома, мы поселились в жэковской квартире на ул. Пушкина, дом № 8. Это было уже в январе 1955 года, а 9 марта мама ушла». Монухьо ю э гемгlидин гердо. В 2015 году, спустя 40 лет, я приехал в Дербент. Походил по городу, побывал во многих местах, связанных с нашим детством и юностью. Об этой поездке я написал статью «40 лет спустя. Возвращение к истокам» (Статья опубликована в различных еврейских и др.изданиях. – Прим. автор). Нет уже того парка, который украшал нижнюю часть города, защищая горожан от знойного солнца. А сколько детей там проводило время с родителями и без них. Туда выводили группами детей из близлежащих детских садов. Наверное, ты это помнишь. Посетил я и наш дом, Пушкина, 8, где когда-то ты с Лизой жила в этой крохотной квартирке. Собственно это был большой двор, который в народе называли «Итальянским». Во дворе жили люди разных национальностей: русские, армяне, лезгины, азербайджанцы, горские евреи. Возможно, были и представители других национальностей. Но никто никакого значения этому не придавал. Жили дружно. Кто умел, говорил на языке своего соседа.

Взрослые что-то вместе делали, помогая друг другу. Давали советы по заготовкам. Мы, дети, вместе бегали на море, играли в различные игры. Девочки были инициаторами различных культмероприятий, на которые сходились не только жители нашего двора, но и соседних. Когда я приезжал домой уже к новым нашим родителям, мы с мальчиками собирались в твоей квартирке, затеняли одно единственное окошко в прихожей и печатали свои первые любительские фотокарточки. Пока пишу этот строки, дома, в котором когда-то ты проживала, уже нет. Все постройки снесены, а на месте некогда дружного многонационального «итальянского» двора строится большой многоквартирный дом. Будет ли он такой же дружный, как наш, трудно сказать?! Пока ты лежала в больнице в это же время мы с Исаем уже находились в детских домах, и ты не могла знать, что с нами происходит. Мы продолжали идти по просторам «казённых» домов. Летом 1956 года, после окончания первого класса, нас вывезли в летний загородный лагерь. В один из дней в столовой накрыли праздничный стол для именинников. К столу были приглашены дети, которые родились в летние месяцы, а меня почему-то не пригласили. Я подошел к повару и спросил, почему меня не приглашаете, я ведь тоже родился летом, а она говорит, что нет, ты не летом родился, иди и спроси у начальника лагеря. Я ещё не знал своего дня рождения. Тогда мне казалось, что мы были настолько едины, что и дни рождения у нас примерно одни. Но ни к кому я не пошел спрашивать о своём дне рождения. Я ушел, мучаясь вопросом, когда же у меня день рождения? — «Поговори со мною, мама…».

В этот же год как-то от одной работницы я впервые в свой адрес услышал фразу — "он круглый сирота». До этого нас просто называли сиротами. Тогда я ещё не придавал этому значения. Впоследствии я понял, что круглый сирота означает, что у ребенка нет ни мамы, ни папы. В этот год, в лагере я сильно заболел, у меня был жар, высокая температура. Меня на телеге отправили в Буйнакскую детскую городскую больницу. Это была первая моя в жизни больница. Когда меня ввели в палату, там лежало много детей, все они были с мамами, а я был один. Все кто был в палате разговаривали на непонятном мне языке, как потом оказалось – на кумыкском. Женщины стали меня спрашивать о чем-то на своём языке, а я ведь, кроме русского языка, никакого другого не знал, даже своего родного. Через несколько дней я стал понимать одно слово - «аша» — «кушай», так как меня часто угощали. Так я познакомился с одним из распространен-ных языков Дагестана. Когда стал ездить в Дербент, я часто слышал этот язык. На нём говорили почти все наши родственники.

Мама Зоя, Лиза, да почти весь Дербент говорил на кумыкском и на азербайджанском (схожие между собой языки. — Прим. автора). Наверное, ты, мама, тоже владела этими языками, я в этом не сомневаюсь. Впоследствии на слуху знал все языки коренных народов Дагестана: аварский, даргинский, лезгинский, кумыкский, лакский, табасаранский. Но говорить не говорил. Вот несколько слов в переводе на русский язык — «куда идёшь»: аварский — анивача, кумыкский — кайда барасен, даргинский — сибиркуле, горско-еврейский — аджи рафта. Или: аварский — щиб хабар — какие новости, ответ — хечу хабар — нет новостей. Даргинский — дерхап — выпьем, любимая всенародная дагестанская застольная. (Читателя прошу правильно понять автора, это не реклама для повода лишний раз выпить, сознавая при этом, что чрезмерное употребление алкогольных напитков может повредить вашему здоровью, в том числе беременным женщинам, детям и людям страдающим психическими заболеваниями. — Прим. автора). А вот как звучат на дагестанских языках слово «МАМА»: аварский – «эбел», кумыкский – «аннам», даргинский – «неш», горско-еврейский – «деде», лакский –«дадай», лезгинский – «деде», табасаранский –«дада». (Звучание приведенных слов автором статьи может звучать на на аварском и даргинском языках несколько по иному, так как в приведенных национальностей существуют несколько языковых подгрупп, произношение которых может быть иным, при этом автор не претендует на истину. – Прим. автора). Если внимательный читатель заметил почти одинаковое звучание слова мама на горско-еврейском, лезгинском, табасаранском языках, это в силу того что на протяжении многих веков эти народы проживали на Юге Дагестана бок обок, всегда были миролюбивы, дружны между собой.

Ещё мама Зоя часто заводила со мной разговоры на политические темы. О Сталине она говорила уважительно, и что при Сталине всё было в достатке: хлеба, молока, мяса. А для убедительности привела пример, что даже яблоки росли «большие», при этом демонстрировала перед собой руками «огромный» размер яблока. Наверное, и ты любила Сталина! Вы ведь с Зоей были подругами! Однажды, когда мы уже были в школьном детском доме в Буйнакске, и у нас с ребятами зашел спор о том, как мы живём: хорошо или плохо? В комнате самоподготовки на стене висел портрет с изображением четырёх вождей пролетариата, в барельефе — «Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин», я вмешался в спор, указывая рукой на портрет, произнёс фразу: «Если бы не они — Ленин и Сталин — мы бы были не мы». Вот так на меня влияли детдомовское воспитание и её среда обитания. А каким бы я был, если бы жил дома, мама? — «Поговори со мною мама…». При подготовке к отъезду в Каспийск нам организовали фотографирование. Нас послали в город, где в районе рынка находился фотограф, разрешили идти самостоятельно. Этот случай запомнился надолго, так как мы всегда ходили строем. Вместе с тем это первая в моей жизни фотография. Ничего подобного у меня никогда не было. Сейчас всё не так, мама. Фото стало доступно всем. У наших внуков сотни фотографий, отражающих их жизнь с первого дня рождения. Да и у меня их не мало, благодаря тому, что в детстве я занимался в фотокружке. Твоих фотографий, мама, всего две, а вот отца — ни одной, до сих пор не могу найти. Найти фото отца — важнейшая задача моего поиска.

Но одну фотографию отца я всё же видел. Она была вклеена в книжке красноармейца отца. Хранилась книжка в твоей дамской сумочке. Впоследствии, когда я приезжал домой на каникулы, нечаянно наткнувшись на эту сумочку, я обнаружил в ней книжку красноармейца Хананаева Бааза Исаковича, 1896 г. р. А там вклеенная фотокарточка. На фотографии я увидел пожилого, с проседью на висках, круглолицего, с карими глазами, несколько светлого мужчину. Он был в гимнастерке со стоячим воротником, застёгнутый на две пуговицы. По плечам, которые просматривались на фото, видно, что отец был плотного телосложения. Таким я его запомнил. Что же касается отдельных штрихов внешности отца — рассказала Лиза. Описала его внешность, добавив, что он был высокого роста, светлолицый. По внешности напоминал Исая. Характеризует его как доброго и отзывчивого человека. Наверное, ты, мама, хранила этот документ для возможного оформления пенсии по потере кормильца или в случае, если бы твоя пенсия была ниже его. Но ты до этого момента не дожила. Затем Лиза дополнила свой рассказ о фотографии отца: «В какое-то время приходили из военкомата и потребовали сдать книжку красноармейца, и я им отдала. Но фотографии на билете уже не было. Меня спросили, а где фотография, на что я ответила, что не знаю, возможно, отклеилась и потерялась». Значит, где-то, у кого-то фотокарточка хранится…! Спустя много лет, когда я стал устанавливать ваши с отцом судьбы, я много раз пожалел, что не взял тогда эту книжку. Теперь жалею. Ищу фото отца по всему свету. После 4-х лет пребывания в Буйнакске нас всем классом увезли в Каспийское профтехучилище № 1 с двенадцатилетним сроком обучения.

В училище отвозил завуч детского дома. Фамилию его не помню. Помню, что он был ростом под два метра, крупный, с большущими кистями рук. После медицинского осмотра с нами проводили собеседование. Вёл собеседование завуч училища Абрамов Мюгдаши Хизгилович, как потом оказалось — горский еврей, из Дербента. Но все в училище называли его по имени Михаил. Говорят, что он с самого начала своей работы попросил своих коллег и первых учащихся называть его так. Потом его просьба, что называется, передавалась из уста в уста новым поколениям учащихся и преподавателей. Когда весь класс прошел медосмотр, нас по одному заводили в палатку, где заседала приёмная комиссия. Михаил Хизгилович, который, как мы поняли, был главным, от которого в большей степени зависело, будет принят в училище тот или иной ребёнок, задавал всем один и тот же вопрос: «Хочешь ли ты учиться в училище». Пока шла очередь, меня мучила мысль, что вот опять мы расстаёмся с Исаем, наверное, будет это надолго, а может, навсегда. Мы ведь реально не представляли себе ни времени, ни пространства, в котором находились. Когда дошел мой черёд зайти в палатку и мне был задан тот же вопрос, не задумываясь, быстро ответил – «нет» и вышел из палатки. Завуч детского дома во время собеседования все время стоял у входа в палатку и наблюдал за процессом собеседования. После чего он подошел ко мне, свирепо глядя из-под роговых очков, посмотрел на меня и произнёс: «По приезде я изобью тебя как собаку». Мне так страшно стало за себя, что я быстро вошел в палатку и также быстро и громко прокричал:

«Я хочу учиться». Так я остался в училище. Участь быть избитым миновала меня. Позже, когда я стал часто ездить в Дербент и общаться с Исаем, он мне рассказал, что их класс тоже возили в это училище, и что он не прошел медкомиссию по зрению. Вот так мы шли друг за другом, но нигде — ни по учебе, ни по работе, ни по постоянному месту жительства не встретились. Несколько слов хочу тебе рассказать об этом училище. Ведь любая мама всегда интересуется, как устроены её дети, хорошо ли им там. Училище ещё сильнее повлияло на моё мировоззрение, на мою русскость. Училище это было не обычное. (Таких училищ к тому времени по всему Советскому Союзу должно было быть открыто 30.- Прим.автор) Эта цифра приведена автором из материалов единственного в России музея профтехобразования, который находится в г. Подольске Московская область, но по факту говорили что их всего 13, одно из которых было у нас в Дагестане и один единственный Северном Кавказе. В училище принимали только детей - сирот или детей, родители которых в силу обстоятельств не могли содержать детей дома. Но были и исключения.

Например, в училище учился один из сыновей А.Д. Даниялова, на тот период первый Секретарь обкома ДАССР., и который до реорганизации училища успел закончить двеннадцатилетку. В последствие стал, как и отец доктором исторических наук. Здесь, в этом учебном заведении, с нами стали происходить удивительные события! К нам стали приезжать родители, родственники или близкие в поисках своих детей. Они приезжали регулярно, и всегда кто-то кого-то находил. Это было настолько необычно, насколько и непривычно, что почти все к кому приезжали, не могли сразу понять и принять их за своих родственников, признаться в том, что у тебя появились родители или близкие. Многие убегали, куда глаза глядят. А бежать было куда — территория училища огромная, с большим хоздвором и множеством различных построек. В общем, некоторые отказывались общаться со своими нашедшимися родителями или родственниками, а то и вовсе отказывались от них. Таких ребят в нашей детской среде признавали чуть ли не героями. Вот так и ко мне, в одночасье, в ноябре 1959 года приехали мне неизвестные родственники. Это случилось в вечернее время, когда мы с воспитательницей Клавдией Ивановной (она же наш классный руководитель) в классе самоподготовки выполняли домашние задания. Клавдия Ивановна была молода и красива, по специальности — учитель русского языка и литературы, к нам была направлена по распределению из российского города Иваново. В это самое время у нас был короткий перерыв, я находился в коридоре неподалеку от класса. И вдруг такой визг, шум пронесся по коридору, все разом стали кричать: «Манахим, Манахим, к тебе приехали родители».

Какие родители, у меня нет никого? Когда я увидел, что ко мне приближается группа людей, я стремглав выбежал из коридора и по лестницам побежал наверх, на третий этаж, в крыле которого размещались административные помещения, но они в это время были уже закрыты. Как я оказался там, даже не заметил. Но куда бежать, бежать-то дальше некуда? В торце коридора балконная дверь, но балкона как такового нет — узенькая бетонная площадка в полшага. «Ах, вот большой толстый лист фанеры, приставленный к стене. Туда — скорее, скорее — туда». Я пролез в эту треугольную щель и спрятался, думал, не увидят, не найдут. Не успел отдышаться, как эти люди, и уже вдвое больше, идут к этой самой фанере… Вижу, что двое из них, мне совершенно незнакомые, вместе с Клавдией Ивановной стали приближаться к моему укрытию. Один из наших одноклассников — всё тот же Рустам — стал кричать и показывать пальцем: «Вот он, он там, за фанерой». И мне ничего не оставалось делать, как выйти из своего «убежища». Плачет Клавдия Ивановна, плачут эти двое незнакомцев — молодая женщина и молодой мужчина, плачут наши девчонки - одноклассницы, с которыми мы прошли уже не один детский дом. Впоследствии я называл этот период — мои «детдомовские университеты». Плачу и я — от безысходности, что не смог убежать, спрятаться, в конце концов уйти от «позорного» признания того, что вот и у тебя появились свои родственники. Как потом оказалось, это была сестра Лиза по материнской линии, а молодой человек Петя (Пинхас) — будущий муж Лизы. Им тогда было не более 20-ти лет каждому. Лиза рассказывает: «Когда мы были в детских домах, ты часто просила маму Зою, чтобы она нас разыскала и привезла в Дербент". Вот так, мама, твоя просьба была выполнена!

Затем были многочисленные поездки в Дербент на каникулы, знакомство с бесчисленным количеством родственников, которые происходили по материнской линии и приходили на Пушкина, 6. Первый приезд в Дербент состоялся уже в очередные зимние каникулы. Это произошло в Новый 1960 год. За мной приехала Лиза, а Петя поехал за Исаем в Буйнакск, который продолжал находиться в детском доме № 1. Приехали в Дербент затемно. Нас привезли в дом Завалуновых, которые проживали на Пушкина, 6. Провели по двору. Когда вошли в комнату, где находились наши новые родственники, мне было крайне неловко и тяжело на душе. Все взрослые стали подходить ко мне и Исаю и обязательно нас обнимать и целовать. Все это было так непривычно!

Нас это смущало. Мы не знали, куда деться от всего этого. А три девочки, дочери Завалуновых, одна младше другой, смугленькие, с черными, как угольки, глазами, стоя на большой кровати, на которой, видимо, спали вместе, стали дружно выкрикивать: «Манахим, Манахим, Манахим», при этом неистово прыгая на кровати. Это были сестры: Хава, Шушана, Белла. (В период массового отъезда в 90-х годах все они уехали на историческую Родину. — Прим. автора). Девочки так шумно вели себя, что взрослым пришлось их успокаивать. Нечто подобное произошло недавно с моими внуками. Когда трое наших внучат — Соня, Вера и Давид гостили у нас дома, а дочь спустя пару недель подъехала с самым младшим Эдиком — при встрече своего братика все трое, также стоя в кровати, дружно скандировали: «Эдик, Эдик, Эдик», радости на лицах не было предела, в отличие от нашей с братом встречи со своими объявившимися родственниками, где у нас на лицах были печаль да слезы. Сегодня, мама, это твои правнуки, к ним еще добавился Елисейка, ему 1,5 годика.

В 2012 году Лиля всей семьёй ездили в США, побывали в гостях у Лизы и Беллы. Они рассказали Лиле о трудном нашем с братом детстве. Как нас отвозили в детские дома. Отвозила Белла, на то время ей уже было 24 года и работала уже учительницей одной из школ г. Махачкалы. На фотографии видно насколько счастливы наши, обняв свою родную «кровинку». Тебе было бы тоже приятно это сделать, я в этом не сомневаюсь. На фото нет пока ещё двоих твоих правнуков, но это естественно, они родились позднее. Наверное, тебе будет интересно знать о внучке Лиле и своих правнуках. Лиля и Андрей счастливые родители пятерых детей. Растят, как и подобает в лучших еврейских и русских традициях. Учатся практически только на пятёрки. Занимаются музыкой, спортом, имеют хороший круг общения. В этом году водил Соню на Песах, в общину, где было много наших горских евреев и других народов: татары, узбеки, русские, туркмены, дагестанцы.

Соня на флейте сыграла знаменитую еврейскую мелодию «Хава нагила» в сопровождении клезмерного оркестра.

Когда я самостоятельно начал ездить в Дербент к нашим новым родственникам, при подъезде поезда к перрону вокзала сердце моё сильно «колотилось», а при подходе к дому «душа уходила с пятки». Это чувство так и не прошло, сколько бы я ни приезжал в Дербент. Однажды, летом 1961 года, когда мы с Исаем были на летних каникулах у наших новых родителей, неожиданно во дворе появились незнакомые нам женщина и мужчина. На летней тахте в это время находилась вся семья Завалуновых и мы с Исаем. Пришедшие говорили на горско-еврейском языке и мы мало что понимали. Затем Лиза перевела нам, что это пришла ваша старшая сестра по отцу, с мужем и, что они имеют все права на нас, и еще что они хотели бы взять нас к себе в гости в Махачкалу. На что Лиза ответила, что если они сами захотят, то пусть едут. Через какое-то время они опять пришли к нам на Пушкина, 6, принесли нам одежду и мы поехали. Это был такой же частный домик, в центре Махачкалы, с улицы которой видно было Каспийское море.

Домик был небольшой, небольшой двор, находился по адресу ул. Казбекова, 24. Хорошо запомнил, что во дворе стояла детская коляска. В коляске лежал малыш – Тимур, сын наших объявившихся родственников. Но мне почему-то стало неуютно в гостях наших новых махачкалинских родственников, что я стал настойчиво просить их отправить меня обратно в Дербент. Наконец-то они «сдались» и Саша муж Беллы отвел меня на вокзал, купил билет. Когда поезд подъезжал к перрону, не дождавшись полной остановки, я сошел с вагона против хода движения и распластался на перроне. Когда я встал, белая рубашка подаренная моими махачкалинцами была цвета перронной пыли. Идти пришлось через уже полюбившийся мне парк Железнодорожников, дабы никто из моих новых, уже дербентских знакомых не увидели меня таким «красивым». Так я заявился к своим дербентским, уже ставшими мне по настоящему родственниками. Во дворе всё на той же тахте сидит Лиза с мамой Зоей. Лиза говорит - «Я знала, что Манахим сегодня вернётся». Такой радостной и счастливой Лизу я больше никогда не видел. Я запомнил это на всю жизнь.

Наверное, и ты, мама была бы счастлива видеть, как твой сын возвращается от родственников, между которыми всегда были сложные отношения. Лиза многое мне рассказала, что между родственниками по отцу и тобой мама была вражда. Ты ведь ни в чем не виновата, что у отца в блокаду умерла жена, и что после войны отец нашел тебя. А ведь у людей, в то время происходило гораздо трагичней, когда после войны мужья просто не возвращались к своим женам. А у вас все по-человечески, не так ли мама. — «Поговори со мною мама…». Еще Лиза рассказала. - Бетушва, старшая дочь отца, она старше тебя по возрасту, когда ты уже сильно болела, неожиданно откуда-то приехала и унесла все ценные вещи с Пушкина, 8. В это время мы все: я Исай и Лиза находились в детских домах, а ты мама уже была в жэковской квартире, на Пушкина, 8. По этому случаю, Лиза рассказывает. «Хорошо, что меня в это время не было. А то бы меня обвинили в воровстве. А мне зачем, девчонке все эти вещи, да еще свою маму обворовывать». После этого случая Бетушву в Дербенте никто не видел. Но у меня есть догадки, и это подсказывает мой многолетний поиск по установлению ваших с отцом судеб, что Бетушва «осела» в Саратове. Так или иначе, недружеские отношения между вами почувствовала и наша Лиля, твоя внучка, когда гостила у Беллы в Америке. Приезжая в Дербент, я любил ходить в нашей бабушке Мелько, ставшая тебе мамой. Она прожила долгую жизнь, 96 лет. Правда, последние пять лет она была парализована. Ты помнишь, она проживала на Пушкина, 53. В народе его называли «Колхозный двор». Квартиру, которую вы занимали, была разделена стеной, за которой находилось правление колхоза «Путь к коммунизму». Называла ли ты нашу бабушку мамой? Думаю что да. Ты ведь практически выросла у неё. А вот я так и не смог назвать маму Зою мамой. Как не пытался из себя выдавить это слово, так и не смог! Почти все твои братья и сестры работали в этом колхозе. Однажды бабушка попросила меня съездить с ней на топдвор за углем. Вы ведь топили печь углем. Мы поехали, нам нагрузили машину, привезли, и бабушка сама начала заносить в сарайку ведрами уголь.

Помню, там была большого размера глыба угля, так бабушка взяла лом и начала его разбивать. Я, конечно не мог смотреть на это и взял у неё лом. А ещё бабушка часто ездила с мамой Зоей на огород, который был на станции Мамед-кала, где в смешанном магазине работал Юсуф муж Зои, ставший нам за отца. Там я видел, как бабушка в знойную жару вместе с мамой Зоей пропалывают грядки. Нам молодым за ними было не угнаться. А ведь ей было уже под 80. Вот такая была у нас бабушка - твоя мама. Ушла бабушка в 1979 году, об этом мне рассказала Лиза. Монухьо ю э гемгlидин гердо. Сейчас как такового двора нет. От некогда центра двора, где на виду у всех были два деревянных туалета и колонка, куда ходили все жители двора. Теперь к каждому жилищу ведут узкие проходы. Там теперь у всех свой отдельный водопровод и канализация. Люди стали жить лучше! В 2015 году, когда я приезжал, посетил ваш двор. Хотел найти кого-нибудь из наших горских евреев и что-то узнать о наших родственниках. Но, никого уже не было. Кто-то уехал в Израиль, а кто ушел в мир иной. Но как сказали жители этого некогда большого многонационального двора, что здесь в скором времени, как и на Пушкина, 8 будет строиться большой многоквартирный дом. Вообще все такие дворы в Дербенте будут снесены, а на их месте будет современная застройка. Возвращаясь к разговору о каспийском периоде. Каспийск полюбил всем сердцем, и долгое время считал его своим родным городом. Хотя умом понимал, что мой родной город Дербент, так как родился я всё - таки там. Но, как говорится, «сердцу не прикажешь». Я гордился, что живу в этом городе, учусь в таком престижном учебном заведении. Мы знали, что нас готовят для работы на заводе п/я № 1, в последствии «Дагдизель». В 6-м классе у меня «не заладилось» с математикой. Учительницей была лезгинка Беги Мага Мирзоевна. Как ни старался я, как ни старалась она, ничего не получалось.

Особенно алгебра. Промучившись со мной и ещё с несколькими такими же, как я, учениками она оставила нас на второй год. Мы уехали в пионерский лагерь, который у нашего училища был в горах за Буйнакском. Беги Мага Мирзоевна дала нам на лето задания, которые мы, естественно, не выполнили и соответственно по приезде в училище ничего не решили. Так я отстал от своих ребят и девчонок, с которыми прошли детские дома Хасавюрта и Буйнакска, плюс два года в училище. А еще в это же лето я организовал своих ребят на побег из лагеря. На то были причины, и мы полагали, что поступили правильно, убежав от назойливых воспитателей лагеря, которые давали нам подзатыльники. Надо было преодолеть более 70 километров. Через 4–5 часов вольницы нас задержал милиционер. Просидев в милиции около часу, за нами приехал наш директор Поздняков Павел Иванович. В педагогической среде Павла Ивановича называли «Северо-Кавказский Макаренко». О Павле Ивановиче можно говорить много. И вот наш новый школьный коллектив. Надо было привыкать к новым условиям. Уже через несколько месяцев мы были своими в кругу этих ребят. Подружились. В 1963-м году наше училище реорганизовали, двенадцатилетку упразднили, и училище стало обычным, с двухгодичным сроком обучения. Всех детей с 1 по 7 классы отправили по разным детским домам Северного Кавказа. Нас, два 7-х класса, перешедших в 8-й, оставили доучиваться и после окончания автоматически зачислили в это самое ПТУ.

Определили меня в группу токарей, и с 8 класса, плюс два года уже ПТУ, я осваивал эту профессию. Мне нравилось работать на токарном станке. В какое-то время я вышел в лучшие ученики, и мастер производственного обучения доверял мне и еще одному парню работать на то время на самом современном токарном станке - КА62. В училище я серьёзно стал интересоваться историей, географией, биологией. У нас образовался неформальный дружный коллектив из старшеклассников, с которыми по вечерам перед отбоем собирались в каком ни будь классе и беседовали на разные исторические темы. Заводилой был один парень, уже не припомню его имя и фамилию, он был из старшеклассников и как раз в год реформирования училища успел закончить двенадцатилетку.

После чего уехал учиться в Одессу политехнический институт. Темы бесед были разными: о великих спортсменах Дагестана, России, СССР, героях войны, известных ученных и т.д. Стал заниматься спортом. В начале самостоятельно, а затем записался в городскую ДСШ на легкую атлетику, где моим тренером был человек исключительной эрудиции Шарков Карл Аркадьевич. Вообще в училище приветствовалось, когда кто-либо занимался в городских кружках, секциях. Так, до занятия спортом я занимался в городском дворце культуры в фотокружке, какое-то время ходил на русские народные танцы. Хорошо запомнил руководителя, им был Михаил Шубаев, наш горский еврей. Здесь же во дворце был записан, в начале в детскую, а затем и во взрослую библиотеку. В какое-то время получилось, что я был записан сразу в трех библиотеках, включая нашу училищную. Всё это не могло не повлиять на моё русское сознание, на мою русскость. Вот так. Как ты знаешь мама, мир не терпит пустоты.

Он всегда будет чем-то заполнен. О русскости и Каспийске в Дагестане говорили: - хочешь хорошо говорить на русском, поезжай жить и работать в Каспийск. Завод и город строила вся страна. Люди приезжали из разных городов нашей необъятно страны. В годы моей учебы Каспийск был исключительно русскоязычным городом. Здесь говорили в основном на русском языке. Соцгород строили немецкие военнопленные, которые дожидались своего отъезда на родину. Названия улиц были как и в других городах СССР: Ленин, Советская, Мира, Заводская и т.д. Название улиц связанных с именами дагестанских деятелей практически не было. И действительно многие приезжали из разных уголков Дагестана. А ехать было куда. В городе работали помимо общеобразовательных школ два профтехучилища, 3 средних специальных учебных заведений, филиал Ленинградского кораблестроительного института, два крупных предприятия. Об одном я уже сказал. Второй, завод точной механики, на котором после службы в армии и отъезда на учебу в Донецк, мне пришлось год поработать рабочим.

Проучившись в общей сложности 7 лет, в 1966 году я вышел из стен училища. А через 3 месяца меня призвали в армию. Что было дальше, нет необходимости рассказывать, так как я уже вышел из детского возраста. Уходя в армию Юсуф, наш новый папа, кратко сказал- «Держи оружие крепко». А уже в армии, не зная и не ведая, что во время войны наш отец, твой муж Бааз был военным поваром. (Об этом мной написан очерк «Военный повар», посвятив его ему и всем военным повара Великой Отечественной. – Прим. автор). Думаю, что служил честно. И оружие держал крепко. За время службы получил три грамоты.

А дальше всё было, как у всех: работа, учеба в техникуме, затем опять работа. Заочно окончил институт физкультуры и посвятил себя спорту, работая с детьми и подростками. Пройдя сквозь годы детдомовского воспитания, с большой теплотой вспоминаю всех наших воспитателей, учителей, мастеров производственного обучения, других работников, которые дали мне всё чем я сегодня обладаю: хорошую русскую речь, русскую культуры, широкий круг знаний, профессию и многое другое. Безусловно, главную роль играл русский учитель. В Дагестане в тот период было много детских домов, куда приезжали работать русские учителя.

Не так давно в Махачкале в знак благодарности был воздвигнут памятник русской учительнице. Это единственный памятник на всём постсоветском пространстве — дань памяти всем учителям, приехавшим работать в Дагестан еще в далекие 30-е годы для ликвидации неграмотности. Перечислить всех своих учителей, сыгравших свою роль в моём воспитании не позволяет сделать объём этой статьи. Об этом я буду писать отдельный очерк воспоминаний.

В дальнейшем жизнь нас разбросала — сначала по всей нашей необъятной стране, а затем и по всему миру. Дважды находил наших, вначале через 12 лет после своего отъезда из родных мест. Тогда все наши переехали из Дербента в Нальчик, а ещё через 24 года, когда разъехались — кто в Израиль, кто в Америку, Германию. Последними уезжали из насиженных мест Лиза с Петей. Маму Зою в последний раз видел в 1987 году в Нальчике. Затем, во время большой алии она уехала со своими детьми в Израиль. Там и нашла свой покой. Монухьо ю э гемгlидин гердо. Лиза живет в Америке (США) со своей младшей дочерью Аней. Исай в 1993 году уезжал в Израиль, но через 6 месяцев вернулся — не прижился. В настоящее время живёт в Москве. А я, объездив всю страну, теперь живу в Ленинградской области. В Ленинграде, теперь уже в Санкт-Петербурге проживают наши внуки, твои мама правнуки. Город, за который проливал свою кровь наш отец и твой муж Бааз. В 2012 году дочь Лиля, твоя внучка со своими детьми побывала в Америке у Лизы и Беллы, ты её хорошо знаешь, это она нас отвозила в детские дома, - вторая дочь нашего отца по первому браку. Лиза многое рассказала Лиле о нашей непростой судьбе, как все мы были в детских домах и как потом она нас искала. Белла тоже рассказала нашу судьбу сквозь призму своей жизни.

И что она также как и Лиза имела право на общение с нами. Последнее что рассказала Белла, что когда отцу было уже плохо, он подозвал нас к себе, взял Исая за руку и произнёс трогательные слова «Я ведь вам должен был быть не отцом, а дедушкой». Саша, муж Беллы не так давно, в возрасте 88 лет ушел из жизни. Монухьо ю э гемгlидин гердо. Белла слава Б-гу здравствует. Она единственная из рода Хананаевых «блокадница», кто хранит в памяти о нашем отце - твоём муже. Она могла бы поведать многое об отце участнике обороны Ленинграда, и о нас, и о тебе мама. Возможно, она хранит фотографию отца. Но она далеко. Доехать бы до неё и успеть бы… Дай Б-г ей крепкого здоровья и еврейского долголетия. Выйти на связь с Беллой не удается. А ведь прошло больше 70-ти лет. Давно пора забыть все обиды. Мы ваши потомки хотим знать правду, и передать эту правду своим детям и внукам. Может быть, прочтут эти строки саратовские потомки рода Хананаевых и откликнутся. Сегодня они проживают в Краснодаре и Воронеже, Туле и Белеве, Казани и Ижевске.

Спустя 40 лет после своего отъезда я побывал в Дербенте, посетил вас, где вы лежите вечным сном.

Автор статьи благодарит всех, кто помогал в написании данной статьи: Лизу Завалунову, сестру по материнской линии, которая в силу своих сил и возможностей рассказала всё что знает, что помнит о маме, об отце, о других наших родственниках. Беллу, сестру по отцовской линии, которая в силу своего возраста всё-таки сумела принять мою дочь с внуками и рассказать о нашем с братом Исаем нелёгком детстве. Лилию, дочь свою, которая записала рассказ своей тёти, тем самым дополнила данный очерк сведениями неизвестные автору.

Автор благодарит Лидию Андросову, сотрудника газеты «Шолэм» (Симферополь, Республика Крым), за неутомимую работу над данным материалом. Автор особо благодарит Ирину Михайлову (Дербент, Республика Дагестан), писателя, публициста, журналиста за оказание бесценной помощи в вопросах истории и традициях горских евреев, истории Дербента, которые легли в основу написания этого рассказа.

Манахим Хананаев, Сланцевский район, Ленинградская область. Сентябрь, 2018 год

Статья с дополнениями (формат PDF). Октябрь 2018 г.



Другие новости и статьи

« Появление танков в ходе Первой мировой войны

Призывнику: прибытие в воинскую часть »

Запись создана: Воскресенье, 23 Сентябрь 2018 в 19:44 и находится в рубриках О патриотизме в России.

Метки: , ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы