Изменения в расстановке сил на международной арене: эрозия «европейского равновесия»



Изменения в расстановке сил на международной арене: эрозия «европейского равновесия»

oboznik.ru - Окопная война на Западе. 1914—1918 гг.
#война#перваямироваявойна#история#историяроссии

Никогда не любил я так сильно наш Старый Свет, как в эти годы накануне Первой мировой войны, никогда так не надеялся на единство Европы, никогда не верил в ее будущее так, как в ту пору, когда нам мерещилась заря новой эры. А на самом деле это было зарево мирового пожара. С. Цвейг.

Вчерашний мир Все силы государств, все их помыслы были отданы войне… Г. Уэллс. Война в воздухе

Oбращаясь к рассмотрению периода, предшествовавшего Первой мировой войне, как в свидетельствах современников, так и в работах историков, исследователь находит указания на крайне противоречивые мироощущения европейцев начала ХХ в. — сочетание оптимизма, надежд на прогресс и, говоря словами Г. Уэллса, «иллюзорной уверенности в незыблемости своего мира»1 и пессимизма, предвидения разрушений и гигантских катаклизмов.

В основе такого различия в оценках, по-видимому, лежит противоречивый характер той эпохи. В сфере международных отношений он выразился в беспрецедентном расширении области европейского влияния, казалось бы, свидетельствовавшем о превосходстве европейской цивилизации, бурном развитии экономических связей и взаимозависимости, с одной стороны, и нарастании противоречий и напряженности в отношениях между великими державами, вылившихся в конфликт, который некоторые западные исследователи назвали «европейской гражданской войной», — с другой. Сегодня, спустя 100 лет после начала «Великой войны», существует целая россыпь различных версий ответа на вопрос о ее происхождении. При этом для одних исследователей принципиальным является поиск фундаментальной причины войны, другие идут по пути многофакторного анализа, третьи концентрируются на решениях государственных деятелей, дипломатов, военных, выявляя элемент субъективного и случайного в ходе событий, предшествовавших войне . В современных исторических работах все чаще звучит тезис о том, что глобальные катаклизмы, подобные революциям и мировым войнам, являются результатом такого множества причин и взаимосвязей разного уровня, которое не поддается оценке или учету .

Действительно, ощущение детерминированности исторических процессов, порожденное ретроспективным взглядом исследователя на события, во многом обманчиво. Однако столь же обманчива и абсолютизация случайности. «Великую войну» нередко уподобляют колоссальному взрыву — в дискуссиях о причинах ее возникновения широко используются метафоры «порохового погреба» и «запального шнура», который становился все короче по мере приближения к 1914 г., или «искры», непосредственно вызвавшей взрыв. Прибегнув к этим метафорам, отметим, что при рассмотрении проблемы происхождения Первой мировой войны равно значимы и объяснение того, как Европа в начале ХХ в. превратилась в опасный «пороховой погреб», и анализ возможностей для лидеров европейских стран не допустить попадания в него «искр» или потушить «запальный шнур». Признание справедливости положений о нелинейности процессов, которые протекали в международных отношениях в конце XIX — начале ХХ в., о важной роли субъективного начала, на наш взгляд, не снимает проблемы синтеза и выделения основных параметров кризиса международной системы.

К таковым следует прежде всего отнести поляризацию в ней сил — раскол европейских держав на два блока (Тройственный союз и Антанта), эрозию пронизывающих систему идеологических принципов и, наконец, ограничение возможностей для «концертного» регулирования конфликтов. Отражая изменения во внешнеполитическом курсе великих держав, именно они подрывали установления Венской системы, которую многие авторитетные исследователи справедливо относят к числу наиболее стабильных в истории развития международных отношений. Безусловно, не стоит преувеличивать степень европейского единства на протяжении столетия, предшествовавшего Первой мировой войне. XIX век не был свободен от военных конфликтов, к числу наиболее крупных из которых принадлежали Крымская, Австро-прусская и Франко-прусская войны. Вместе с тем серьезно изменив установления Венской системы, эти войны, как представляется, их не сломали.

Изначально в основе Венской системы лежал баланс сил, предполагавший отсутствие доминировавшей державы в Европе, подкрепленный консервативной легитимистской идеологией и «концертным» механизмом решения международных проблем. Стабилизирующий потенциал установлений определялся их соответствием интересам великих держав. Сохранение системы не являлось тождественным статус-кво: на протяжении ее развития менялось соотношение сил между государствами, принцип легитимизма, изначально вторичный по отношению к поддержанию баланса сил, применялся избирательно и часто отступал при столкновении с национальной идеей или политикой экспансии, «концерт» не всегда оказывался эффективным, свидетельством чему становились военные столкновения. Однако запас прочности системы, определявшийся сохранением в ее рамках широких возможностей для реализации внешнеполитических интересов держав без подрыва европейского равновесия, был достаточно велик.

Устойчивости Венской системы способствовало как состояние экономики ведущих держав, так и наличие простора для расширения ее пространственных границ. Великобритания, раньше других вставшая на путь промышленного развития, которое толкало ее к колониальной экспансии, долго оставалась единственной державой с поистине мировыми интересами. Но и с наращиванием темпов промышленного переворота в других странах, создававшего одновременно и возможности для интенсивного внутреннего развития, и предпосылки для внешней экспансии, первоначально ограниченные Европой географические рамки установлений системы оставляли этим странам на протяжении ряда лет относительно свободное поле для активной политики за пределами Европейского континента. Однако к рубежу веков возможности такого развития сузились, периферийные области были поделены на сферы влияния, на арену мировой политики выходили США и Япония, обострилось соперничество между европейскими державами, стремившимися расширить пределы своего рынка зачастую за счет конкурентов. К этому времени система торговых обменов и денежных потоков достигла поистине всемирных масштабов, что позволило ряду исследователей выдвинуть тезис о формировании глобальной экономики и характеризовать этот период как глобализацию .

Конечно, степень интеграции разных стран и территорий в эту систему не была одинаковой. Различным было и положение стран в ней. На рубеже веков ее ядром являлась Великобритания. Однако неравномерность развития государств приводила к относительной неустойчивости сложившейся иерархии. Стремительный промышленный рывок позже вставших на путь индустриализации держав подрывал преобладание лидера. В системе мирового хозяйства разворачивалась жесткая борьба за доминирование. Эту сторону мировой политики в абстрактном и схематизированном виде отразили и сформулированная в годы Первой мировой войны ленинская теория империализма1 , и ряд современных западных концепций международных отношений, представляющих их историю как последовательную смену систем, основанных на гегемонии (или лидерстве) наиболее экономически развитого государства. Сдвиги в системе глобальной экономики шли рука об руку с изменениями в политической конфигурации держав на международной арене — процессом формирования долгосрочных военно-политических союзов европейских государств. Обстоятельства создания Тройственного союза и Антанты, а также история международных отношений в предвоенные годы подробно рассмотрены в исследовательской литературе, что позволяет в рамках этого очерка остановиться лишь на ключевых аспектах процесса поляризации. Его предпосылки были заложены перекройкой политической карты Европы в результате войн конца 1850-х — начала 1870-х гг. за объединение Италии и Германии.

Эти события означали не только изменение соотношения сил между державами и создание в центре Европы государства (объединенной Германии), способного в перспективе предъявить претензии на континентальное господство. Завершение австро-прусской борьбы за доминирование в Германии, как и окончание чуть раньше, с образованием Итальянского королевства, австро-французского соперничества за преобладание на территории Апеннинского полуострова привели к исчезновению существовавших на локальном уровне в Европе элементов сдержек и противовесов, служивших своего рода предохранительным клапаном для системы. На первый план в европейских отношениях выходил франко-германский конфликт, разрешение которого, в отличие от франко-прусского, являлось вопросом не локального, а общеевропейского баланса, что показали уже события «военной тревоги» 1875 г., когда Великобритания и Россия объединились в противодействии возможной попытке Германии нанести новый удар по Франции. Антагонизм этих двух великих держав, грозивший вылиться в войну, явился важнейшим фактором, подтолкнувшим их к созданию постоянных военно-политических союзов. Берлин и Париж первоначально выступали в качестве полюсов, вокруг которых сформировались противостоявшие друг другу блоки. Как внешнеполитические, так и внутриполитические расчеты определили союзную связь Германии с Австрией.

Крах австрийской политики в Италии и Германии подтолкнул империю Габсбургов не только к внутренним преобразованиям, результатом которых стало утверждение в ней системы дуализма Вены и Будапешта, но и к поиску союзника для подкрепления заметно ослабленных международных позиций. В условиях проигрыша на итальянском и германском направлениях приоритетом внешней политики Австро-Венгрии становилась экспансия на Балканы, поддерживавшаяся прежде всего венгерской частью монархии. Подобная политика вела к углублению конфликта с Россией, также рассматривавшей Балканы в качестве важной сферы своих интересов. Исчезновение с поражением Франции во Франко-прусской войне надежды на сотрудничество с Парижем с целью реванша в Германии закрепило балканскую ориентацию внешней политики Дунайской монархии и окончательно определило выбор Вены и Будапешта в пользу союза с Берлином1 . Поддержка существенно ослабленной империи Габсбургов стала краеугольным камнем политики германских правящих кругов после объединения. Союз с Австро-Венгрией, созданный в 1879 г., рассматривался канцлером Германской империи О. фон Бисмарком как средство формирования выгодного Берлину баланса сил на континенте — Дунайская монархия расценивалась как необходимый элемент для предотвращения изоляции Берлина перед лицом возможного сотрудничества Парижа и Петербурга. В то же время, решая задачу обеспечения интересов Германии в Европе, альянс с Веной был призван подкрепить внутреннее устройство объединенной по малогерманскому пути империи Гогенцоллернов, поддержать доминирование в ней Пруссии. Осознание связи внутренней стабильности с сохранением союза было характерно и для правящих кругов Австро-Венгрии. В условиях нарастания межэтнических противоречий в двуединой монархии союз с Германией рассматривался в Вене и Будапеште как важная опора системы дуализма.

Переплетение внутри- и внешнеполитических мотивов, лежавших в основе австрогерманского союза, цементировало его, превращая поддержание союза в жизненный интерес сформировавших его государств. Гораздо менее прочной оказалась связь Италии с Германией и АвстроВенгрией. Обладавшая наименьшим потенциалом из ведущих европейских держав, Италия в 1882 г. для защиты своих интересов пошла на сотрудничество с наиболее сильным и успешным на тот момент европейским государством — Германией и ее союзником Австро-Венгрией. Но итало-австрийские противоречия на Балканах и итальянский ирредентизм изначально подтачивали этот альянс. Парадоксально, но будучи союзниками, Вена и Рим разрабатывали планы войны друг с другом. В основе присоединения Италии к коалиции Центральных держав находились колониальные противоречия с Францией в Северной Африке. Однако в отличие от вопроса европейского баланса сил они подлежали урегулированию на базе компенсаций. Об этом свидетельствовали франко-итальянские соглашения: 1896 г. — по Тунису и 1900 г. — о признании итальянских притязаний на Триполитанию и французских — на Марокко, по сути устранявшие почву для участия Италии в конфликте против Франции.

Формирование Антанты как следствие сближения Великобритании с Францией и Россией еще более снижало вероятность выступления Италии на стороне своих союзников. Столкновение с Лондоном хотя бы только в силу протяженной береговой линии Италии, делавшей ее крайне уязвимой для мощнейшего британского флота, являлось бы ничем не оправданным риском. Поэтому закономерно, что Италия, остававшаяся в составе Тройственного союза вплоть до Первой мировой войны, с ее началом не поддержала Германию и Австро-Венгрию. А в мае 1915 г. Рим, стремившийся извлечь из развернувшейся в Европе и в мире борьбы свою долю добычи, выступил на стороне Антанты против своих прежних союзников. Создание противовеса Тройственному союзу заняло десятилетие. В 1891 г. Россия и Франция заключили политическое соглашение, а в 1892 г. они подписали проект военной конвенции. Формирование русско-французского союза часто рассматривается как неизбежность, обусловленная действием в международных системах механизма равновесия. Альянс Парижа и Петербурга уравновешивал растущую мощь Германии, объединенной к тому же с двумя другими великими державами континента. Действительно, в основе франко-русского союза лежала общность интересов двух стран в предотвращении германского доминирования на континенте. В этом отношении союз России с Францией являлся логичным продолжением русской политики в ходе «военной тревоги» 1875 г., а также ее отказа гарантировать свой нейтралитет в случае германской агрессии против Франции.

Вместе с тем временной интервал, отделявший подписание франкорусского соглашения и военной конвенции от объединения Германии в 1871 г. и заключения австро-германского союза в 1879 г., нуждается в объяснении. Его следует искать в особенностях политики великих держав и искусстве дипломатии государственных деятелей, а также в характере союзов в рассматриваемый период. Раскола Европы на два блока удавалось избегать во многом благодаря тому, что австро-германская комбинация не исключала возможностей сотрудничества ее участников с другими странами, прежде всего с Россией.

Так, еще до оформления союза Берлина и Вены, в 1873 г. германский, российский и австрийский императоры подписали соглашение о консультациях в случае международных осложнений, а затем в 1881 г. заключили союз, содержавший взаимные гарантии нейтралитета в войне, за исключением случаев нападения на Францию или Австро-Венгрию. После разрыва русско-австрийского звена Союза трех императоров Бисмарк сохранял связь с Россией, заключив с ней в 1887 г. «договор перестраховки». И если в ряде случаев, как, например, на Берлинском конгрессе, значение союза «трех восточных дворов» с точки зрения интересов России было сомнительным, то в других — таких как противостояние с Англией в Центральной Азии — он, очевидно, укреплял политические позиции Петербурга. Построению политических комбинаций за рамками австро-германского союза в период канцлерства Бисмарка способствовал тот факт, что АвстроВенгрия и Германия в качестве основных противников рассматривали разные державы. Если для первой таковым являлась Россия, то для второй — Франция. Это важное несовпадение ограничивало взаимное сотрудничество Вены и Берлина вопросами, связанными с сохранением каждой из сторон великодержавного статуса. Фактором, сдерживающим логику поляризации, являлся консерватизм монархий России, Австро-Венгрии и Германии. Хотя во второй половине XIX в. он все чаще отступал на второй план при выработке «тремя восточными дворами» внешнеполитического курса, но все же полностью не исчезал из этого процесса. Так, будучи консерватором по своим политическим убеждениям, Бисмарк оказался готовым подчинить идеологию цели достижения лидерства Пруссии в Германии.

Во имя решения задачи объединения Германии он пошел на союз с национал-либералами и войну против Габсбургской империи, являвшейся оплотом консервативного и легитимистского Венского порядка. Однако нанеся удар по Венским установлениям, «железный канцлер» сразу же попытался возродить консервативное единство держав. Оно рассматривалось и как одна из гарантий нового статус-кво, сохранение которого устраивало «сытую» Германию, и как дополнительное средство поддержания внутренней стабильности. Одной из целей, которую ставил Бисмарк перед Союзом трех императоров, было сплочение монархических правительств «во имя государственного и общественного порядка»1 . Система союзов Бисмарка не пережила ухода в отставку своего творца. Его преемник на посту канцлера Л. фон Каприви в 1890 г. отказался от продления «договора перестраховки» с Россией, что дало импульс сближению Парижа и Петербурга. Вопрос о причинах размежевания России и Германии и о его соответствии интересам каждой из держав остается предметом дискуссий в историографии. Очевидно, что ответ на него не был однозначным для современников.

Общеизвестно, что в обеих странах вплоть до войны сохранялись влиятельные группировки, ратовавшие за восстановление прежних связей. В начале ХХ в. наиболее заметными попытками в этом направлении являлись Бьоркский договор, а также Потсдамское свидание императоров Вильгельма II и Николая II. Однако в эпоху «индустриального общества» монархическая идея оказалась недостаточно прочным основанием для солидарности двух держав на международной арене. Германская империя бурно развивалась, и ее руководство ставило перед страной новые внешнеполитические задачи. Если главной целью Бисмарка после объединения Германии была консолидация империи и предотвращение создания антигерманской коалиции, то его преемники претендовали на расширение сферы германского влияния и более значительную для Германии роль в мировой политике. Определенное воздействие на корректировку внешнеполитического курса Германской империи оказала позиция военных кругов, исходивших из тезиса о неизбежности европейской войны и уверенных в том, что для Германии она будет идти на двух фронтах — против Франции и России. «Договор перестраховки», не гарантировавший Германию от войны с Россией, являлся, с их точки зрения, бессмысленным и даже вредным в силу его способности пошатнуть доверие к Германии единственного надежного союзника — Австро-Венгрии, которая в связи с появлением у Германии существенных интересов на территории Османской империи приобретала все большее значение как необходимое связующее звено между Европой и Ближним Востоком. В подобной ситуации приоритетом «нового курса» Каприви являлись укрепление Тройственного союза и его консолидация посредством сближения с Великобританией.

В условиях стремительного экономического развития и трансформации социальной структуры германского общества наметилась тенденция постепенного вытеснения идеала консервативного единства монархических государств идеями национализма и экспансии, взятыми на вооружение монархией и использовавшимися в качестве средств для формирования общественного консенсуса в целях поддержания стабильности политического строя Германской империи. Наиболее явное выражение эта тенденция получила на рубеже XIX– XX вв. в принятии обширных программ строительства военно-морского флота, призванных способствовать как реализации колониальных интересов Германской империи, так и сплочению общества вокруг фигуры монарха1 . Некоторое, хотя, на наш взгляд, далеко не решающее влияние на размежевание Германии и России оказали экономические противоречия. Уже в период канцлерства Бисмарка запретительные меры против ввоза русского скота и повышение хлебных пошлин вызвали ухудшение атмосферы в отношениях двух стран. Ударом по экономическим интересам России, остро нуждавшейся в капиталах, стало фактическое закрытие для нее в 1887 г. германского финансового рынка. В 1893 г. началась таможенная война между двумя странами. Мероприятия обоих правительств в торгово-экономической сфере затрагивали интересы влиятельных промышленных, аграрных и финансовых кругов.

Несмотря на то, что они не играли ключевой роли в определении характера отношений двух стран, их позиция не могла не учитываться при выработке внешнеполитического курса. Так, в основе франко-русского союза лежало не только стремление каждой из держав предотвратить собственную изоляцию перед лицом потенциально враждебных Великобритании — на поприще реализации имперских амбиций и Германии — на континенте, но и общие финансовые интересы. Россия нуждалась в займах, которые Франция с готовностью предоставляла. Окончательное складывание системы союзов континентальных европейских держав не вылилось в немедленный рост напряженности на международной арене. Отношения между Тройственным и франко-русским союзами на рубеже веков не являлись конфронтационными. Примечательно, что заключая союз с Францией, в Петербурге вместе с тем стремились избежать военного столкновения с Германией. Показательна позиция тогдашнего министра иностранных дел Н.К. Гирса, который, желая обеспечить России свободу действий на международной арене, пытался максимально оттянуть подписание, а затем и ратификацию военной конвенции .

Оборонительный характер обоих союзов (обязательства помощи давались лишь на случай нападения на одного из членов союза) свидетельствовал о принятии, пусть и вынужденном, великими державами статус-кво, сложившегося на Европейском континенте в начале 1870-х гг. Сформировавшиеся блоки служили инструментом взаимного сдерживания, препятствием для усиления одной великой державы за счет другой. И все же представляется, что подобная система противостоявших союзов если и обладала определенным стабилизирующим потенциалом, то лишь в краткосрочной перспективе. Тот факт, что в основе размежевания держав находились противоречия, грозившие вылиться в общеевропейскую войну, являлся показателем нестабильности. Государства не отказывались от реализации экспансионистских внешнеполитических целей, что вело к расширению сферы конфликтов. Не случайно за заключением франко-русского союза последовала заметная активизация французской политики в Египте и русской — на Дальнем Востоке, а усилия преемников Бисмарка, направленные на консолидацию Тройственного союза, сочетались с курсом на более решительное проведение в жизнь колониальных амбиций Германии. Вне сферы союзов на рубеже XIX–ХХ вв. оставалась Великобритания.

На протяжении большей части XIX в. военно-политический баланс сил в Европе сочетался с доминированием Англии в системе мирохозяйственных связей, основанным на ее безусловном лидерстве в области промышленности и финансов, огромных ресурсах ее обширной империи, а также господстве британского флота на море. Если континентальный баланс сил подкреплялся консерватизмом «восточных дворов», то внешняя политика Великобритании являлась преимущественно либеральной; с середины XIX в. англичане исповедовали принцип свободной торговли, отдавали предпочтение непрямым формам господства на периферии (хотя и со значительными исключениями) и придерживались мнения о нецелесообразности больших расходов на оборону.

Идеология либерализма как нельзя лучше отвечала интересам экспансии экономически наиболее мощного государства. Своеобразие положения Великобритании на мировой арене наиболее ярко проявилось в политике «блестящей изоляции» (1860-е — начало 1900-х гг.), само название которой указывало на исключительность и превосходство. Однако уже к концу столетия новые тенденции в экономике и политике поставили под вопрос способность Лондона удержать прежние позиции. Данные об уровне развития промышленности и торговли свидетельствовали о том, что эпоха безраздельного английского лидерства начала клониться к закату. Чрезвычайно быстрое промышленное развитие США и Германии привело к утрате Англией статуса «мастерской мира». На колониальной периферии Великобритания сталкивалась с нарастающей конкуренцией со стороны других держав, вставших на путь активной экспансии. Свидетельством относительного ослабления британских позиций стал тот факт, что на рубеже веков Лондон вынужден был пойти на некоторое ограничение своей вовлеченности в конфликты в Новом Свете и на Дальнем Востоке. Британское Адмиралтейство делало вывод о невозможности выдержать конкуренцию с США в области морского строительства в случае принятия заокеанской державой программ создания мощного флота. В то же время во многих областях Лондон сохранял свое лидерство. Так, уступая другим державам по темпам развития промышленности, испытывая дефицит торгового баланса, Англия удерживала ведущие позиции в сфере банковских услуг, зарубежных инвестиций, морских перевозок, транзитной торговли, страхования. Отрицательное сальдо торгового баланса с лихвой покрывалось доходами от этих статей так называемого «невидимого» экспорта. Британский фунт стерлингов фактически выполнял функции резервной валюты.

Он конвертировался в золото по фиксированному курсу, его востребованность определялась положением Великобритании в системе мировой торговли, надежность опиралась на британскую экономическую мощь, военно-морской флот, обеспечивавший свободное течение торговли, и относительную безопасность Великобритании в силу ее островного положения. Колоссальные доходы Великобритания извлекала из эксплуатации своей колониальной империи и прежде всего из торговли с Индией. Развитие международной торговли приносило прибыли державе, находившейся в центре системы мировой экономики, во многом ее организующей и обслуживающей. Неудивительно, что несмотря на развернувшиеся в Англии в начале ХХ в. дискуссии о возможности введения системы протекционизма, Лондон остался привержен политике фритредерства, проявив тем самым готовность пожертвовать своей промышленностью во имя интересов торгового и финансового центра мира. Именно отстаивание этих интересов в значительной степени определило отношение Великобритании к формирующимся в Европе военнополитическим союзам и специфику ее вовлечения в их систему.

Казалось бы, размежевание континентальных держав на блоки должно было восприниматься в Великобритании как фактор поддержания европейского равновесия, позволявший Лондону сохранять роль арбитра. Однако последствия создания военно-политических союзов в Европе расценивались Уайтхоллом не столь однозначно. Образование русско-французского альянса, объединившего традиционных противников Великобритании в Азии и Африке, вызывало тревогу Лондона за свои имперские позиции, господство на коммуникациях в Средиземноморье и за судьбу европейского равновесия. Поэтому до середины 1890-х гг. симпатии «владычицы морей» оставались на стороне Тройственного союза. Ситуация заметно изменилась на рубеже XIX–XX вв., когда переход Германии к «мировой политике» и ее вызов морскому могуществу Великобритании заставил британские правящие круги пересмотреть представления об источниках основной угрозы своей безопасности.

Военная и экономическая мощь Германии делала ее очевидным претендентом на европейское доминирование. Активизация экспансии Берлина в Африке, на Ближнем и Дальнем Востоке демонстрировала, что амбиции империи Гогенцоллернов не ограничивались лишь пределами Европейского континента. Разработанная занявшим в 1897 г. пост морского министра адмиралом А. Тирпицем программа строительства мощного военно-морского флота, способного в перспективе оспорить британское лидерство на море, была призвана подкрепить заявку Германии на статус «мировой державы». В этих условиях англо-французские и англо-русские противоречия постепенно стали отходить на второй план, а на первый план в системе международных отношений выдвигался англо-германский антагонизм. В ситуации увеличения количества соперников и расширения сферы конкуренции Лондон взял курс на урегулирование колониальных противоречий с Францией и Россией, выразившийся в соглашениях 1904 и 1907 гг., вошедших в историю под названием Антанта .

Однако примечательно, что после заключения соглашений с Францией и Россией формально Великобритания продолжала оставаться в стороне от европейских союзов. Лондон не связывали обязательства поддержки Парижа или Петербурга в случае войны. Более того, в среде британской политической элиты отсутствовало согласие в оценке степени германской угрозы и средств противодействия ей. Перспектива перерастания Антанты в военно-политический союз казалась неприемлемой для многих членов либеральной партии и лейбористов. Вопрос о том, являлись ли англо-германские противоречия антагонистическими по своему характеру, поднимали и современники, и историки2 . Непримиримыми их считали некоторые высокопоставленные чиновники внешнеполитического ведомства, высшее офицерство; тезис об их первостепенной роли в возникновении войны выдвигал В.И. Ленин; советские, ряд современных российских и зарубежных исследователей также видели в них основную причину мирового конфликта.

В то же время видные представители интеллектуальной элиты, придерживавшиеся преимущественно либеральных взглядов, в преддверии «Великой войны» не считали противоречия между Великобританией и Германией не подлежащими урегулированию, а войну — неизбежной. Исходя из постулата о благотворности международной торговли для всех вовлеченных в нее сторон и указывая на значение для Великобритании и Германии взаимных торговых связей, либералы делали акцент на необходимости их развития, а, значит, и поддержания мира. Наиболее ярко эти взгляды были выражены британским либеральным публицистом Н. Энджеллом, выступившим с резкой критикой тезиса о том, что война между Англией и Германией может принести благотворные плоды какому-либо из этих государств. Он назвал этот тезис «великим заблуждением», так и озаглавив свою вышедшую в свет в 1910 г. и приобретшую огромную популярность работу, в которой доказывал экономическую пагубность войны как для побежденного, так и для победителя. Нельзя сказать, что деловые круги обеих стран были нацелены на военное разрешение англо-германских противоречий.

Показательно, что в Сити, финансовом центре Лондона, в период июльского кризиса 1914 г. целесообразность решения о вступлении Великобритании в войну вызывала серьезные сомнения, а журнал «Экономист», последовательно выступавший с антивоенных позиций, подверг это решение критике. Однако подобно тому, как консервативная идеология отходила на второй план в германской внешней политике, внешнеполитический курс Лондона уже в последние десятилетия XIX в. стал демонстрировать определенную эрозию либеральных принципов. Так, Великобритания отошла от политики поддержания на низком уровне расходов на вооружения, втянулась в «схватку за Африку» и раздел этого континента. Определенное несоответствие либеральных принципов реалиям политики начала ХХ в. проявилось в том, что даже такой наиболее последовательный британский либерал, как Н. Энджелл, выступая за мир, одновременно призывал «строить броненосцы», «продолжать готовиться к войне» и «не уменьшать военный бюджет» .

Стремительный рост промышленного потенциала конкурентов Великобритании вел к тому, что Лондон не мог рассчитывать на сохранение своих позиций в системе мирохозяйственных связей, опираясь лишь на собственную экономическую мощь и либеральную риторику. Одним из средств решения этой задачи стало заключение Антанты, а затем и участие в войне. При сохранении разнонаправленных тенденций в политике великих держав в рамках европейских союзов доминирующей оказывалась логика поляризации. Примечательно, что в Германии сближение Великобритании с Францией, а затем и с Россией восприняли как курс, направленный на ее «окружение». Уже первый марокканский кризис 1905 г., начавшийся как франко-германский конфликт из-за Марокко, продемонстрировал расширение поля межблокового противостояния. Он также положил начало совместному военному планированию Англии и Франции, приобретшему новый импульс в результате второго марокканского кризиса 1911 г. Вовлечение Англии в систему блоковой политики означало слияние в один комплекс конфликтов на континенте, колониальной периферии и более широко — в системе глобальной экономики. Масштабы противостояния великих держав расширялись до уровня борьбы за мировое лидерство2 . В то же время методы ведения этой борьбы не были заранее предопределены.

Нельзя отрицать, что в конце XIX — начале ХХ в. европейские державы целенаправленно готовились к войне, ее ожидание являлось важной составляющей политики и идейной атмосферы. В большинстве из них была принята прусская система организации вооруженных сил с всеобщей воинской повинностью и генеральными штабами, которые в мирное время занимались вопросами военного планирования, на политической арене все активнее действовали группы давления, ратовавшие за расширение сферы экспансии и рост вооружений. Вопрос о перспективах и характере будущей войны обсуждался в публицистике и специальной литературе. Даже инициативы, направленные на поддержание мира, косвенно указывали на осознание военной опасности. В то же время они отражали поиск средств по предотвращению войны. Против милитаризма и войны вели агитацию партии левого политического спектра. В ходе международных конференций государственные деятели пытались найти механизмы, позволявшие снизить военную угрозу, а в случае начала войны ввести ее в контролируемые, регулируемые рамки. Великие державы достаточно часто прибегали к решению спорных вопросов посредством переговоров. Можно констатировать, что вплоть до начала войны в их руководстве оставались определенные сомнения в отношении выбора наилучших средств достижения внешнеполитических целей.

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред.
Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. — М.: Издательство Московского университета,
2014. — 816 с



Другие новости и статьи

« Фаворит Ольги: Святослав (? – 972 гг.)

Итоги войны СССР с Японией или о чём умалчивает Советская история »

Запись создана: Среда, 5 Декабрь 2018 в 19:54 и находится в рубриках Новости, Первая мировая война.

Метки:



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы