30 Март 2019

«Цифровизация» общественных отношений и ее влияние на состояние коррупции в военной организации государства

oboznik.ru - Цифровое (информационное) общество
#цифровизация#цифровоеобщество#информация

Аннотация. В статье рассматриваются юридические последствия повсеместного внедрения цифровых технологий во все сферы жизни общества. Дается обзор имеющихся в научной литературе взглядов на понятия «цифровая экономика», «цифровое право», «цифровые права». Показано, как влияет «цифровизация» на уровень коррупции в обществе в целом и в военной организации в частности. Дано описание как положительных сторон цифровизации, так и ее отрицательных последствий, когда новейшие информационно-цифровые технологии активно используются для создания новых коррупционных схем. Это создает дополнительные сложности для правоохранительных органов по выявлению, изобличению и привлечению к ответственности коррупционеров.

Ключевые слова: цифровизация общества; информационные технологии; цифровое право; цифровая экономика, противодействие коррупции.

В Послании Федеральному Собранию от 1 марта 2018 г. Президент Российской Федерации В. В. Путин определил коррупцию в качестве сильнейшего фактора, сдерживающего развитие экономики, и предложил в качестве важнейшего средства противодействия коррупции внедрение новых информационных технологий. «Добавлю, что цифровизация всей системы государственного управления, повышение её прозрачности — это и мощный фактор противодействия коррупции», — заявил руководитель государства. Цифровизация всех сторон жизни общества — одна из характерных примет сегодняшнего времени.

В связи с этим необходимо, прежде всего, разобраться: что означает сам термин «цифровой» (digital)? Применительно к «цифровому сервису» в литературе встречается следующее объяснение: «Мы уже говорим обо всех вещах "цифровой". Понятие "цифровой" относится сегодня, по нашему мнению, к трем ключевым технологическим направлениям: 1) физические "вещи", включающие в себя компьютерную технологию (иногда называемую Интернетом вещей); 2) легко доступные внешние большие данные, в том числе — социальные, новости, события или погода; 3) компьютерные системы и программное обеспечение, которые действуют во все более в реальном времени и становятся "умными"» 1 . Цифровые технологии позволяют капитализировать указанные три тенденции, чтобы выгодно проектировать и предоставлять кастомизированные2 , индивидуальные продукты и сервисы, позволяют управлять бизнес-процессами и временем, обеспечивать конвергенцию процессов спроса и предложения. В обиход прочно вошло понятие «цифровая экономика», которой даются как крат-

кие объясняющие трактовки1 , так и много более сложные. Так, одно из определений гласит: «цифровая экономика — это коммуникационная среда экономической деятельности в сети Интернет, а также формы, методы, инструменты и результаты ее реализации»2 . В Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 — 2030 годы, утвержденной Указом Президента Российской Федерации от 9 мая 2017 г. № 203, содержится следующая формулировка: цифровая экономика —  хозяйственная деятельность, в которой ключевым фактором производства являются данные в цифровом виде, обработка больших объемов и использование результатов анализа которых по сравнению с традиционными формами хозяйствования позволяют существенно повысить эффективность различных видов производства, технологий, оборудования, хранения, продажи, доставки товаров и услуг.

Важно заметить при этом, что содержание данного термина следует рассматривать гораздо шире. Как отметил в 2017 г. на Международном экономическом форуме Президент Российской Федерации, «цифровая экономика — это не отдельная отрасль; по сути, это основа, которая позволяет создавать качественно новые модели бизнеса, торговли, логистики, производства, изменяет формат образования, здравоохранения, госуправления, коммуникаций между людьми, а, следовательно, задает новую парадигму развития государства, экономики и всего общества»3 . Встречающиеся в литературе многочисленные определения цифровой экономики сводятся к тому, что цифровая экономика — это экономика, основанная на новой технологической основе, что это — система, призванная коренным образом «изменить все» — государственное управление, бизнес, здравоохранение, медицину, науку (прежде всего, фундаментальную науку), образование, и что это — тотальный «контроль за всем и вся»4 . Можно придерживаться того или иного подхода, дискутировать, но факт остается фактом: понятию цифровой экономики на сегодня предложено великое множество дефиниций (определений), на любой вкус, в любой исследовательской проекции и любой степени сложности. Но вот в отношении понятия «цифровое право» на сегодня имеются весьма существенные проблемы понимания и толкования.

Именно цифровизация социальной жизни привела к появлению ранее неизвестных науке и практике понятий «цифровое право», «цифровые права субъектов правоотношений». На сегодня указанные понятия уже устойчиво вошли в обиход экономистов, специалистов по государственному управлению, политологов и, конечно же, юристов. Однако до сих пор это понятие надлежащим образом не истолковано и составляет серьезный пробел в российском законодательстве. Цифровизация права создает ряд существенных вызовов самому собственно праву5 . Как образно выразился один автор, «сегодня мы наблюдаем, как в законодательстве формируется новое "цифровое право", которое напоминает гигантскую "черную дыру", красивую снаружи, странную внутри»6 .

Из этого следует, что истолковываться это понятие («цифровое право») должно не упрощенно, а, как минимум, — в нескольких значениях: — во-первых, это некая форма онтологии 1 (бытия) права, и здесь следует апеллировать к работам тех правоведов, которые писали именно об онтологии права2 ; — во-вторых, это некий программный код, инструментально атрибутированный тому или иному субъективному праву; — в-третьих, это может быть обобщённое название прав интеллектуальной собственности на цифровые объекты. Полагаем, есть еще в-четвертых, впятых и т.д. Но наиболее сложное понимание отражает первый из вышеназванных подходов.

Важно отметить то обстоятельство, что в настоящее время предпринимаются весьма активные попытки придать рассматриваемому понятию легитимный (законный) характер. В проекте федерального закона № 424632-7 «О внесении изменений в части первую, вторую и четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации»3 понятие «цифровое право (как субъективное право) определяется следующим образом: «В случаях, предусмотренных законом, права на объекты гражданских прав, за исключением нематериальных благ, могут быть удостоверены совокупностью электронных данных (цифровым кодом или обозначением), существующей в информационной системе, отвечающей установленным законом признакам децентрализованной информационной системы, при условии, что информационные технологии и технические средства этой информационной системы обеспечивают лицу, имеющему уникальный доступ к этому цифровому коду или обозначению, возможность в любой момент ознакомиться с описанием соответствующего объекта гражданских прав. Указанные цифровой код или обозначение признаются «цифровым правом». То есть в данном случае сущность «цифрового права» (некая новая юридическая фикция) схожа с сущностью ценной бумаги. Применительно к праву как системной совокупности норм права понятие «цифровое право» интерпретируется авторитетным ученым и практиком В. Д. Зорькиным как законы, «упакованные» «в программный код с целью обеспечения стройности, определённости и однозначности содержания нормативных актов». Под цифровыми правами данный ученый предлагает понимать права людей на доступ, использование, создание и публикацию цифровых произведений, на доступ и использование компьютеров и иных электронных устройств, а также коммуникационных сетей, в частности, сети интернет 4 . В этом смысле цифровизация и машинизация права вполне возможны, вопреки суждениям некоторых авторов5 , хотя и, понятно, в определенных пределах.

И дело здесь вовсе не в том, что «те юристы, которые пришли в юриспруденцию из техники (в 1990-е гг. их переучилось немало), вообще склонны механизировать право и считать, что его можно разложить на составляющие, измерить их, улучшить, а затем все собрать обратно»6 , да и не в этом состоит цифровизация права. Согласно мнению Т. Я. Хабриевой, «в зарубежной науке цифровизация в контексте права рассматривается как естественный феномен, возникающий на пути развития правовой системы в современную эпоху»1 . Указанный автор показывает множество примеров нормативных актов и других официальных документов, как российских, так и зарубежных, актуализирующих цифровизацию и ее влияние на право, как бы кто ни относился к этим процессам. Полагаем необходимым указать еще и такое значение цифрового права, как отражение системы нормативного правового регулирования цифровых сред, цифровых пространств, регулирование оборота значительных массивов обезличенной информации (big data)2 . Согласно мнению Г. Э. Адыгезаловой и Ю. Н. Чорномидз, основной целью нормативного регулирования в рассматриваемой сфере является формирование новой регуляторной среды, обеспечивающей благоприятный правовой режим для возникновения и развития современных технологий, а также для осуществления экономической деятельности, связанной с их использованием (цифровой экономики)3 . И это пространство сложным образом коррелирует с саморегулируемой «криптосредой»4 . Соответственно, может быть поставлен вопрос о структуре цифрового права (как системной совокупности норм права). М. Ю. Радченко и В. П. Горбунов выделяют в области цифрового права следующие сегменты: авторское право на цифровые сущности; программное право; право цифровых денег; право цифровых операций; право цифровых споров; право программных роботов; право цифрового государственного управления; право цифрового государствен-

ного строительства; право доступа к данным и защиты при доступе5 . А. А. Карцхия рассматривает цифровизацию и как инструмент аудита качества права: «Первоначально цифровизация правовой системы должна обеспечить выявление устаревших, неработающих, а также неэффективных и неоднозначных норм в общем массиве правовых актов и актов правоприменения»6 . Обращает на себя внимание то обстоятельство, что практически во всех исследованиях, посвященных вопросам цифровизации общественной жизни, неизменно отмечается антикоррупционный потенциал этого явления (с этого мы и начали настоящую публикацию, приведя авторитетное мнение главы государства по данному поводу). Это находит свое воплощение, как минимум, в следующем: — во-первых, внедрение цифровых технологий способствует созданию необходимых условий для реализации такого важнейшего антикоррупционного принципа, предусмотренного Федеральным законом от 25 декабря 2008 г. № 273-ФЗ «О противодействии коррупции», как публичность и открытость деятельности органов государственной власти, в том числе органов военного управления; — во-вторых, цифровизация сферы оказания государственных и муниципальных услуг исключает непосредственное взаимодействие чиновников и получателей услуг (клиентов), что создает серьезные барьеры для возникновения коррупционных связей; — в-третьих, внедрение электронных технологий в систему закупок товаров работ и услуг для нужд обороны страны и военной безопасности государства существенно сужает возможности злоупотреблений и субъективизма при выборе поставщиков товаров и услуг, исполнителей работ.

Рассмотрим указанные антикоррупционные аспекты цифровизации социальных отношений, в том числе в военной организации государства, более подробно. Как указано выше, внедрение цифровых технологий создает необходимые условия для реализации принципа публичности и открытости деятельности государственных органов, и органов военного управления. Правовую основу реализации данного принципа составляет Федеральный закон от 9 февраля 2009 г. № 8-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления». Согласно ст. 6 указанного законодательного акта доступ к информации о деятельности государственных органов, включая Минобороны России, может обеспечиваться следующими способами:

1) обнародование (опубликование) государственными органами информации о своей деятельности в СМИ;

2) размещение государственными органами информации о своей деятельности в сети «Интернет»;

3) размещение государственными органами информации о своей деятельности в помещениях, занимаемых указанными органами, и в иных отведенных для этих целей местах;

4) ознакомление пользователей с информацией о деятельности государственных органов в помещениях, занимаемых указанными органами, а также через библиотечные и архивные фонды;

5) присутствие граждан (физических лиц), в том числе представителей организаций (юридических лиц), общественных объединений, государственных органов и органов местного самоуправления, на заседаниях коллегиальных органов государственных органов (например, на заседаниях коллегии Минобороны России);

6) предоставление пользователям по их запросу информации о деятельности государственных органов;

7) другими способами, предусмотренными законами и (или) иными нормативными правовыми актами. Доступ к информации о деятельности органов военного управления ограничивается в случаях, если указанная информация отнесена в установленном федеральным законом порядке к сведениям, составляющим государственную или иную охраняемую законом тайну. Реализуя указанные законодательные положения, Минобороны России на своем официальном сайте в сети «Интернет» (http://mil.ru) в режиме открытого доступа разместило и постоянно обновляет значительный массив информации обо всех сторонах повседневной деятельности Вооруженных Сил Российской Федерации.

На указанном сайте имеется специальный раздел «Противодействие коррупции», в котором размещена следующая информация: — о нормативных правовых и иных актах в сфере противодействия коррупции; — проекты правовых актов Минобороны России в целях проведения их антикоррупционной экспертизы; — методические материалы и формы документов для заполнения, связанные с противодействием коррупции в Вооруженных Силах; — сведения о доходах, о расходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, представленные военнослужащими, государственными гражданскими служащими и лицами гражданского персонала в период с 2010 г. по настоящее время; — о деятельности комиссии Минобороны России по соблюдению требований к служебному поведению федеральных государственных гражданских служащих и урегулированию конфликта интересов (аттестационной комиссии); — доклады, отчеты, обзоры, статистическая информация по вопросам противодействия коррупции в Вооруженных Силах; — контактная информация для сообщений о фактах коррупции; — материалы по антикоррупционному просвещению; — сведения о коррупционных правонарушениях в Вооруженных Силах. В связи с изложенным заслуживает поддержки предложение Э. В. Талапиной о разработке и нормативном закреплении антикоррупционного информационного стандарта, под которым она предлагает понимать систему межотраслевых гарантий, запретов и ограничений, определяющих значение информации в антикоррупционной политике государства1 . Опираясь на методологические подходы, выработанные указанным автором, можно выделить следующие составные части антикоррупционного информационного стандарта применительно к системе военного управления: — информационная открытость (транспарентность) военного управления как общественно значимого процесса (с учетом необходимости защиты сведений, составляющих государственную тайну); — свобода и прозрачность информационного обмена в военном управлении; — обеспечение качества военноправовой информации, в том числе исключение ее коррупциогенности; — создание специальных антикоррупционных информационных режимов; — постоянное информирование общественности о состоянии коррупции в военной организации государства. Таким образом, обеспечение открытости информации в процессе военного управления составляет ядро антикоррупционного стандарта. Информационный антикоррупционный стандарт представляет собой систему нормативно установленных правил, закрепляющих правовой режим открытости информации в военном управлении и потому способствующих снижению коррупции, а именно: транспарентность военного управления; свобода и прозрачность информационного обмена в военном управлении; обеспечение качества правовой информации (в том числе обязательная антикоррупционная экспертиза); создание специальных антикоррупционных информационных режимов; широкое информирование общества о состоянии коррупции в военной организации государства.

Серьезным антикоррупционным потенциалом обладает цифровизация сферы оказания государственных и муниципальных услуг, поскольку она исключает непосредственное взаимодействие чиновников и получателей услуг (клиентов). Утверждение о том, что предоставление государственных услуг в электронной форме повышает их доступность, минимизирует коррупционные риски и обеспечивает экономию бюджетных средств, признано аксиоматичным 2 . Речь идет о т.н. «цифровых» министерствах и в целом о «цифровом» (или «электронном») правительстве, которое определяется как специализированная комплексная система взаимодействия структур исполнительной власти с гражданами, гражданским обществом и бизнес-структурами посредством Интернета3 . Как положительное явление с точки зрения противодействия коррупции рассматривается ускоренное проникновение в нашу повседневную жизнь технологии блокчейн4 . Как поясняет В. Д. Зорькин, дело в том, что исполнение договоров всегда привязано к наступлению каких-то юридических фактов (чьим-то действиям, наступлению определенных дат и т.п.).

Задача машины эти факты безусловным образом зафиксировать. Во многих случаях фиксация фактов возможна именно при помощи технологии блокчейн. В этом смысле данная технология способна успешно конкурировать с профессией нотариуса, выполняющего сейчас сходные функции. В блокчейн можно записывать даты рождения людей, финансовые транзакции, отпечатки пальцев, хранить сведения о таких документах, как дипломы, паспорта, водительские права и т.д. В перспективе эта технология может помочь в борьбе с разного рода мошенничеством и даже, как отмечают специалисты, способна уничтожить коррупцию в данной сфере отношений1 . Цифровизация способствует также ограничению возможностей возникновения коррупционных ситуаций в сфере закупок товаров, работ и услуг для нужд военных организаций. К положительным сторонам перевода конкурентных процедур в электронную форму неоднократно ФАС России, Минэкономразвития России, а затем Минфин России относили: — повышение прозрачности, конкуренции и предупреждение злоупотреблений со стороны заказчика (заказчику сложнее обеспечивать победу «нужного» поставщика, отсутствует возможность «давления» на участников закупки); — расширение географии участников закупок (сеть Интернет расширяет доступ к закупкам широкому кругу юридических и физических лиц, вне зависимости от места их нахождения; не требуется значительного количества бумажных документов, направлять представителей для участия в конкурентной процедуре); — использование коммуникационных технологий снижает стоимость проведения конкурентных процедур, затраты на канцелярские принадлежности, почтовые услуги, кроме того, часть расходов заказчика берут на себя электронные площадки; — облачное хранение всех размещаемых в единой информационной среде (ЕИС) данных, возможность удаленной работы в едином информационном пространстве; — субъектам контрактной системы требуется меньше времени на введение информации и создание документов при наличии типовых форм; удобный и быстрый поиск информации, документов в ЕИС, повышение исполнительской дисциплины, исключение дублирования функций; — экологичность электронных процедур (сокращается производство бумаги, не тратится энергия, потребляемая принтерами, не надо утилизировать картриджи и т.д.)2 . Наряду с рассмотренными выше несомненными положительными последствиями цифровизации общественных отношений для целей противодействия коррупции, данное явление имеет и оборотную сторону, когда информационные технологии активно используются чиновниками для извлечения неправомерных выгод, становятся инструментом сокрытия преступной коррупционной деятельности. Так, А. Ю. Быков вполне обоснованно полагает, что в целом в цифровой экономике пока наблюдается полное отсутствие ответственности. Преступления есть, а наказать за них очень трудно. Отсутствие правового регулирования провоцирует положение, при котором преступления становятся нормой, практикой и даже образом жизни. За несколько лет вся наша экономика станет цифровой.

Государство должно решительно не допустить правовой беспредел в цифровой экономике именно сейчас, пока наша страна находится в самом начале пути, в противном случае контроль над экономикой как важнейшим инструментом будет потерян3 . Как показывает практика, в настоящее время все большее распространение приобретают факты использования новых информационных технологий и сети «Интернет» в антиобщественных, криминальных целях 1 , что создает угрозы национальной безопасности государства2 . В качестве примера можно привести повсеместное внедрение системы безналичного (посредством банковских карт) перечисления военнослужащим и лицам гражданского персонала Вооруженных Сил денежного довольствия и заработной платы. Помимо обеспечения удобства для пользователей и оперативности производства денежных выплат, внедрение данной системы преследовало и антикоррупционную цель путем исключения непосредственного контакта получателей денежных средств с работниками финансово-экономических органов.

Однако возможностями данной системы не преминули воспользоваться некоторые должностные лица финансовых органов Минобороны России, когда, к примеру, заводились лицевые счета на т.н. «мертвые души», которым перечислялись денежные средства, либо лицевые счета фактически уволенных с военной службы военнослужащих вопреки требованиям правовых актов не закрывались и на них продолжали производиться выплаты. Затем эти «электронные деньги» данными финансовыми работниками благополучно обналичивались через банкоматы. Так, например, в Управлении финансового обеспечения Минобороны России по Нижегородской области были выявлены хищения денежных средств данным способом на сумму более 7 млн. руб.3 Как показывает практика, не всегда внедрение цифровых технологий

способствует реализации принципа открытости деятельности органов военного управления. Так, перевод «в цифру» (в единый реестр) очереди на предоставление жилых помещений в Минобороны России практически перекрыл доступ к полной информации о жилищном обеспечении военнослужащих. Как следует из анализа норм приказа Министра обороны Российской Федерации от 30 сентября 2010 г. № 1280 «О предоставлении военнослужащим Вооруженных Сил Российской Федерации жилых помещений по договору социального найма и служебных жилых помещений», максимум, что может узнать очередник, имеющий доступ к информации в данном реестре, это убедиться, что он в данный реестр включен, о составе семьи, на которую он может получить жилое помещение, дату принятия на учет и некоторые иные сведения. Наиболее же значимую информацию — каков номер военнослужащего в очереди, насколько она «сдвинулась» за определённый период, какова вообще динамика обеспечения очередников жильем — из сведений реестра, доступных для военнослужащих, получить невозможно.

Тем самым создаются условия для возникновения коррупции в сфере жилищного обеспечения военнослужащих, поскольку какой-либо контроль как самих военнослужащих-очередников, так и общественности за данной весьма чувствительной сферой социальных гарантий военнослужащих практически отсутствует. Каким образом и по какому принципу осуществляется распределение жилых помещений во вновь вводимых домах — тайна за семью печатями. Поэтому сосем не удивительно, когда далеко не единичными являются случаи, когда военнослужащие, включенные в реестр позже, получают квартиры раньше тех, кто принят на учет гораздо раньше их. Новейшие информационно-цифровые технологии, таким образом, как и любые другие технологии, могут быть использованы не только на пользу человечеству, но и в праворазрушительных, криминальных, коррупционных целях.

Эксперты предупреждают, что при применении соответствующей технологии в сфере гражданско-правовых отношений теоретически существует вероятность осуществления так называемой «атаки 51 %», когда группа участников сети сконцентрирует в своих руках 51 % вычислительных мощностей и сможет таким образом начать действовать в своих интересах, подтверждая только выгодные для себя транзакции1 . Глобальная цифровизация создает условия для неправомерного вмешательства государства, его структур и должностных лиц в частную жизнь граждан, включая военнослужащих. В Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 18 декабря 2013 г. № 68/167 «Право на неприкосновенность личной жизни в цифровой век» отмечается, что быстрые темпы технологического развития позволяют людям во всех регионах мира пользоваться новыми информационными и коммуникационными технологиями и в то же время повышают способность правительств, компаний и физических лиц отслеживать, перехватывать и собирать информацию, что может нарушать или ущемлять права человека (особенно право на неприкосновенность личной жизни). При этом подчеркивается, что необходимость обеспечения общественной безопасности может оправдывать сбор и защиту некоторой конфиденциальной информации, но государства должны гарантировать соблюдение в полном объеме своих международно-правовых обязательств в сфере прав человека. В Резолюции содержится призыв ко всем государствам: а) уважать и защищать право на неприкосновенность личной жизни, в том числе в контексте цифровой коммуникации; б) положить конец нарушениям этих прав и создавать условия для предотвращения таких нарушений, в том числе путем обеспечения соответствия национального законодательства их международным обязательствам;

в) провести обзор своих процедур, практики и законодательства, касающихся слежения за сообщениями, их перехвата и сбора личных данных, включая массовое слежение, перехват и сбор, в целях защиты права на неприкосновенность личной жизни путем обеспечения полного и эффективного выполнения всех международных обязательств; г) учредить новые или продолжать использовать уже имеющиеся независимые, эффективные внутренние надзорные механизмы, способные обеспечивать транспарентность в соответствующих случаях и подотчетность в отношении слежения государств за сообщениями, их перехвата и сбора личных данных. В контексте норм названного акта международного права вызывает определенные опасения намерение законодателя ограничить некоторые права военнослужащих в информационной сфере. Речь идет проекте федерального закона № 546450-7 «О внесении изменения в статью 27.1 Федерального закона "О статусе военнослужащих"», принятом Государственной Думой 8 ноября 2018 г. в первом чтении.

Данный законопроект предусматривает установление запрета военнослужащим размещать в СМИ и Интернете информацию (в том числе фото-, видеоматериалы, данные геолокации и другую информацию) о себе и других военнослужащих, позволяющую раскрыть их ведомственную принадлежность, о своей служебной деятельности либо служебной деятельности других военнослужащих, о деятельности воинских частей, организаций и подразделений, в которых военнослужащие проходят военную службу, и о месте их дислокации (нахождения), за исключением случаев, предусмотренных законодательными и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации, нормативными правовыми актами федерального органа исполнительной власти или федерального государственного органа, в которых федеральным законом предусмотрена военная служба1 . Безусловно поддерживая направленность данного проекта на обеспечение государственных интересов в сфере защиты сведений, относящихся к обеспечению обороны страны и военной безопасности государства, нельзя не обратить внимание на то, что практическая реализация данных норм создает угрозу для реализации военнослужащими как полноправными гражданами Российской Федерации конституционного права обращение в государственные органы и к должностным лицам. Согласно ст. 7 Федерального закона от 2 мая 2006 г. № 59- ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» гражданин, обращающийся в государственные органы и органы местного самоуправления, обязан указывать в обращении персональные данные о себе. Если обращение связано с военнослужебными отношениями, то военнослужащий не может не раскрыть при этом свою ведомственную принадлежность и определенные факты служебной деятельности. И уж вовсе окажется под запретом использование для этих целей возможностей СМИ и социальных сетей.

Военное руководство получит легальные полномочия преследования тех военнослужащих, которые через СМИ и Интернет попытаются рассказать о злоупотреблениях в военной организации государства. Окажется, например, невозможным повторение «феномена старшего лейтенанта И. Сулима». Напомним: в 2011 г. данный офицер написал в своем интернет-блоге о поборах командования воинской части с тех офицеров, которым была назначена премия за успехи в боевой подготовке. По его словам, начальники собрали с лётчиков больше 2 млн. руб. Сам И. Сулим отдавал из своей получки (18 600 руб. денежного довольствия плюс 52 тыс. премии) 13 600 руб.2 Можно по-разному относиться как к моральной, так и правовой стороне данного поступка офицера, но факт остается фактом: законопроект об ограничении информационных прав военнослужащих содержит потенциальную опасность нарушения одного из важнейших конституционных прав военнослужащих. Еще одной стороной рассматриваемой проблемы является необходимость пересмотра направленности подготовки, переподготовки и повышения квалификации кадров военных правоохранительных органов — военных прокуроров, военных следователей, военных полицейских. Чтобы надзирать за соблюдением норм «цифрового права», выявлять и расследовать преступления в цифровой среде, киберпространстве, работники правоохранительных органов должны владеть современными информационными технологиями и техническими средствами.

Это требует корректировки действующих учебных планов и программ, прежде всего, в Военном университете. Таким образом, стремительная цифровизация всех сторон общественной жизни, в том числе в военной организации государства, влечет необходимость существенной перестройки деятельности органов военного управления, военных правоохранительных органов с тем, чтобы не допустить цифровизации воинской преступности. А преступления и преступники становятся все более изощренными. Об этом свидетельствуют резко возросшие число и риски хакерских взломов, утечки личных сведений, имитация внешности человека по данным из соцсети. По данным компании Group-IB, в 2017 г. киберпреступники более 20 раз подвергали хакерским атакам банки США, России, Великобритании. Вычислить таких преступников практически невозможно.

По оценкам экспертов, в среднем ущерб от одной такой атаки для США составляет 500 тыс. долл., для России — 72 млн руб. Количество киберпреступлений выросло на 75 %, отмечается в программе «Цифровая экономика Российской Федерации». По данным генерального прокурора России Ю. Чайки, число киберпреступлений в России в 2017 г. по сравнению с 2013 г. увеличилось в шесть раз. В 2016 г. было зарегистрировано 66 тыс. IT-преступлений (в 2013 г. этот показатель составлял 11 тыс.)1 . Безусловно, военные правоохранительные органы должны быть готовы к нейтрализации этих угроз, активно осваивать и применять современные информационные технологии в борьбе с коррупционной преступностью в военной организации государства.

Библиография 1. Адыгезалова, Г. Э. Цифровые права и цифровое право: от общего к частному / Адыгезалова Г. Э., Чорномидз Ю. Н. // Форум молодых ученых. — 2018. — № 4 (20). — С. 64—70. 2. Алиев, В. М. Цифровая экономика поставила нас перед необходимостью решения проблемы обеспечения цифрового суверенитета / В. М. Алиев, Н. Н. Соловых // Безопасность бизнеса. — 2018. — № 3. — С. 18—22. 3. Беликова, К. М. Особенности правового регулирования цифровой интеллектуальной экономики / К. М. Беликова // Закон и право. — 2018. — № 6. — С. 26—30. 4. Беликова, К. М. Цифровая интеллектуальная экономика: понятие и особенности правового регулирования (теоретический аспект) / К. М. Беликова // Наука и образование: хозяйство и экономика; предпринимательство; право и управление. — 2018. — № 8. — С. 82—86. 5. Быков, А. Ю. Право цифровой экономики: некоторые народнохозяйственные и политические риски / А. Ю. Быков // На пути к гражданскому обществу. — 2017. — № 1. — С. 5—15. 6. Гаджиев, Г. А. Онтология права: Критическое исследование юридического концепта действительности / Г. А. Гаджиев. — М.: НормаИНФРА-М, 2013. — 320 с. 7. Дидикин А. Б. Онтология и эпистемология права: аналитическая традиция / А. Б. Дидикин, В. В. Оглезнев. — Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т., 2012. — 200 с. 8. Зорькин, В. Д. Право в цифровом мире: размышление на полях Петербургского международного юридического форума / В. Д. Зорькин // Российская газета, 2018, 29 мая. 9. Иванов, А. А. О глубине машинизации права / А. А. Иванов // Закон. — 2018. — № 5. — С. 35—41. 10. Калужский, М. Л. Маркетинговые сети в электронной коммерции: институциональный подход / М. Л. Калужский. — М.: Берлин; Директ-Медиа, 2014. — 402 с. 11. Карцхия, А. А. Цифровизация в праве и правоприменении / А. А. Карцхия // Мониторинг правоприменения. — 2018. — № 1. — С. 36—40. 12. Кикавец, В. В. Обеспечение публичных интересов государства в товарах, работах, услугах в период реализации стратегии развития информационного общества / В. В. Кикавец // Финансовое право. — 2018. —№ 4. — С. 28 — 31. 13. Корякин, В. М. Об ограничениях прав военнослужащих в сфере оборота информации / В. М. Корякин // Право в Вооруженных Силах — военно-правовое обозрение. — 2019. — № 1. — С. 3—5. 14. Куприяновский, В. П. Технологии трансграничных цифровых сервисов в ЕС, формализованные онтологии и блокчейн / В. П. Куприяновский, О. В. Гринько, Ю. И. Волокитин // International Journal of Open Information Technologies. — 2018. — № 7. — С. 66—79. 15. Мельников, В. С. Прогностическое моделирование онтологий искусственного интеллекта как основа для проектирования необходимых референтных изменений законодательства / В. С. Мельников // Право и государство: теория и практика. — 2018. — № 8. — С. 92—95. 16. Морхат, П. М. Право интеллектуальной собственности и искусственный интеллект / П. М. Морхат. — М.: Юнити-Дана, 2018. — 121 с. 17. Морхат, П. М. Правосубъектность юнитов искусственного интеллекта: гражданско-правовое исследование / П. М. Морхат. — М.: Юнити-Дана, 2018. — 113 с. 18. Попов, Д. А. К вопросу о переводе государственных услуг в электронную форму / Д. А. Попов // Российская юстиция. — 2016. — № 7. — С. 41—44. 19. Сотникова, В. В. Влияние социальных сетей Интернета на преступность в Российской Федерации / В. В. Сотникова, А. А. Гороховский // Военное право. — 2018. — № 6. — С. 270—274. 20. Талапина, Э. В. Право и цифровизация: новые вызовы и перспективы / Э. В. Талапина // Журнал российского права. — 2018. — № 2. С. 5— 17. 21. Талапина, Э. В. Государственное управление в информационном обществе (правовой аспект) : монография / Э. В. Талапина. — М.: Юриспруденция, 2015. — 192 с. 22. Хабриева, Т. Я. Право перед вызовами цифровой реальности / Т. Я Хабриева // Журнал российского права. — 2018. — № 9. — С. 5—16. 23. Холопова, Е. Н. Информационная безопасность пограничных органов на современном этапе: понятие, структура / Е. Н. Холопова, А. С. Бойцов // Информационное право. — 2014. — № 5. — С. 4—9. 24. Хоперсков, Д. В. Основные направления инновационного развития предупреждения преступлений против конституционных прав и свобод человека и гражданина, совершаемых с использованием информационных технологий / Д. В. Хоперсков // Военное право. — 2018. — № 6. — С. 280—285. 25. Чеботарева, А. А. Электронный документооборот электронного правительства: к вопросу о проблемах обеспечения прав и свобод субъектов информационного общества / А. А. Чеботарева // Юридический мир. — 2014. — № 2. — С. 13—16.

© Корякин В. М.

Другие новости и статьи

« О процессуальном законодательстве, регламентирующем рассмотрение судами дел о материальной ответственности военнослужащих и правовой природе таких дел

Положение о полевых военторгах. 1941 г. »

Запись создана: Суббота, 30 Март 2019 в 20:26 и находится в рубриках Новости.

метки:

Темы Обозника:

COVID-19 В.В. Головинский ВМФ Первая мировая война Р.А. Дорофеев Россия СССР Транспорт Шойгу армия архив война вооружение вуз выплаты горючее денежное довольствие деньги жилье защита здоровье имущество история квартиры коррупция медицина минобороны наука обеспечение обмундирование оборона образование обучение оружие офицер охрана патриотизм пенсии пенсия подготовка право призыв продовольствие расквартирование реформа русь сердюков служба сталин строительство управление учеба финансы флот экономика

А Вы как думаете?  

Комментарии для сайта Cackle

СМИ "Обозник"

Эл №ФС77-45222 от 26 мая 2011 года

info@oboznik.ru

Самое важное

Подпишитесь на самое интересное

Социальные сети

Общение с друзьями

   Яндекс.Метрика