«Цифровизация» общественных отношений и ее влияние на состояние коррупции в военной организации государства



«Цифровизация» общественных отношений и ее влияние на состояние коррупции в военной организации государства

oboznik.ru - Цифровое (информационное) общество
#цифровизация#цифровоеобщество#информация

Аннотация. В статье рассматриваются юридические последствия повсеместного внедрения цифровых технологий во все сферы жизни общества. Дается обзор имеющихся в научной литературе взглядов на понятия «цифровая экономика», «цифровое право», «цифровые права». Показано, как влияет «цифровизация» на уровень коррупции в обществе в целом и в военной организации в частности. Дано описание как положительных сторон цифровизации, так и ее отрицательных последствий, когда новейшие информационно-цифровые технологии активно используются для создания новых коррупционных схем. Это создает дополнительные сложности для правоохранительных органов по выявлению, изобличению и привлечению к ответственности коррупционеров.

Ключевые слова: цифровизация общества; информационные технологии; цифровое право; цифровая экономика, противодействие коррупции.

В Послании Федеральному Собранию от 1 марта 2018 г. Президент Российской Федерации В. В. Путин определил коррупцию в качестве сильнейшего фактора, сдерживающего развитие экономики, и предложил в качестве важнейшего средства противодействия коррупции внедрение новых информационных технологий. «Добавлю, что цифровизация всей системы государственного управления, повышение её прозрачности — это и мощный фактор противодействия коррупции», — заявил руководитель государства. Цифровизация всех сторон жизни общества — одна из характерных примет сегодняшнего времени.

В связи с этим необходимо, прежде всего, разобраться: что означает сам термин «цифровой» (digital)? Применительно к «цифровому сервису» в литературе встречается следующее объяснение: «Мы уже говорим обо всех вещах "цифровой". Понятие "цифровой" относится сегодня, по нашему мнению, к трем ключевым технологическим направлениям: 1) физические "вещи", включающие в себя компьютерную технологию (иногда называемую Интернетом вещей); 2) легко доступные внешние большие данные, в том числе — социальные, новости, события или погода; 3) компьютерные системы и программное обеспечение, которые действуют во все более в реальном времени и становятся "умными"» 1 . Цифровые технологии позволяют капитализировать указанные три тенденции, чтобы выгодно проектировать и предоставлять кастомизированные2 , индивидуальные продукты и сервисы, позволяют управлять бизнес-процессами и временем, обеспечивать конвергенцию процессов спроса и предложения. В обиход прочно вошло понятие «цифровая экономика», которой даются как крат-

кие объясняющие трактовки1 , так и много более сложные. Так, одно из определений гласит: «цифровая экономика — это коммуникационная среда экономической деятельности в сети Интернет, а также формы, методы, инструменты и результаты ее реализации»2 . В Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017 — 2030 годы, утвержденной Указом Президента Российской Федерации от 9 мая 2017 г. № 203, содержится следующая формулировка: цифровая экономика —  хозяйственная деятельность, в которой ключевым фактором производства являются данные в цифровом виде, обработка больших объемов и использование результатов анализа которых по сравнению с традиционными формами хозяйствования позволяют существенно повысить эффективность различных видов производства, технологий, оборудования, хранения, продажи, доставки товаров и услуг.

Важно заметить при этом, что содержание данного термина следует рассматривать гораздо шире. Как отметил в 2017 г. на Международном экономическом форуме Президент Российской Федерации, «цифровая экономика — это не отдельная отрасль; по сути, это основа, которая позволяет создавать качественно новые модели бизнеса, торговли, логистики, производства, изменяет формат образования, здравоохранения, госуправления, коммуникаций между людьми, а, следовательно, задает новую парадигму развития государства, экономики и всего общества»3 . Встречающиеся в литературе многочисленные определения цифровой экономики сводятся к тому, что цифровая экономика — это экономика, основанная на новой технологической основе, что это — система, призванная коренным образом «изменить все» — государственное управление, бизнес, здравоохранение, медицину, науку (прежде всего, фундаментальную науку), образование, и что это — тотальный «контроль за всем и вся»4 . Можно придерживаться того или иного подхода, дискутировать, но факт остается фактом: понятию цифровой экономики на сегодня предложено великое множество дефиниций (определений), на любой вкус, в любой исследовательской проекции и любой степени сложности. Но вот в отношении понятия «цифровое право» на сегодня имеются весьма существенные проблемы понимания и толкования.

Именно цифровизация социальной жизни привела к появлению ранее неизвестных науке и практике понятий «цифровое право», «цифровые права субъектов правоотношений». На сегодня указанные понятия уже устойчиво вошли в обиход экономистов, специалистов по государственному управлению, политологов и, конечно же, юристов. Однако до сих пор это понятие надлежащим образом не истолковано и составляет серьезный пробел в российском законодательстве. Цифровизация права создает ряд существенных вызовов самому собственно праву5 . Как образно выразился один автор, «сегодня мы наблюдаем, как в законодательстве формируется новое "цифровое право", которое напоминает гигантскую "черную дыру", красивую снаружи, странную внутри»6 .

Из этого следует, что истолковываться это понятие («цифровое право») должно не упрощенно, а, как минимум, — в нескольких значениях: — во-первых, это некая форма онтологии 1 (бытия) права, и здесь следует апеллировать к работам тех правоведов, которые писали именно об онтологии права2 ; — во-вторых, это некий программный код, инструментально атрибутированный тому или иному субъективному праву; — в-третьих, это может быть обобщённое название прав интеллектуальной собственности на цифровые объекты. Полагаем, есть еще в-четвертых, впятых и т.д. Но наиболее сложное понимание отражает первый из вышеназванных подходов.

Важно отметить то обстоятельство, что в настоящее время предпринимаются весьма активные попытки придать рассматриваемому понятию легитимный (законный) характер. В проекте федерального закона № 424632-7 «О внесении изменений в части первую, вторую и четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации»3 понятие «цифровое право (как субъективное право) определяется следующим образом: «В случаях, предусмотренных законом, права на объекты гражданских прав, за исключением нематериальных благ, могут быть удостоверены совокупностью электронных данных (цифровым кодом или обозначением), существующей в информационной системе, отвечающей установленным законом признакам децентрализованной информационной системы, при условии, что информационные технологии и технические средства этой информационной системы обеспечивают лицу, имеющему уникальный доступ к этому цифровому коду или обозначению, возможность в любой момент ознакомиться с описанием соответствующего объекта гражданских прав. Указанные цифровой код или обозначение признаются «цифровым правом». То есть в данном случае сущность «цифрового права» (некая новая юридическая фикция) схожа с сущностью ценной бумаги. Применительно к праву как системной совокупности норм права понятие «цифровое право» интерпретируется авторитетным ученым и практиком В. Д. Зорькиным как законы, «упакованные» «в программный код с целью обеспечения стройности, определённости и однозначности содержания нормативных актов». Под цифровыми правами данный ученый предлагает понимать права людей на доступ, использование, создание и публикацию цифровых произведений, на доступ и использование компьютеров и иных электронных устройств, а также коммуникационных сетей, в частности, сети интернет 4 . В этом смысле цифровизация и машинизация права вполне возможны, вопреки суждениям некоторых авторов5 , хотя и, понятно, в определенных пределах.

И дело здесь вовсе не в том, что «те юристы, которые пришли в юриспруденцию из техники (в 1990-е гг. их переучилось немало), вообще склонны механизировать право и считать, что его можно разложить на составляющие, измерить их, улучшить, а затем все собрать обратно»6 , да и не в этом состоит цифровизация права. Согласно мнению Т. Я. Хабриевой, «в зарубежной науке цифровизация в контексте права рассматривается как естественный феномен, возникающий на пути развития правовой системы в современную эпоху»1 . Указанный автор показывает множество примеров нормативных актов и других официальных документов, как российских, так и зарубежных, актуализирующих цифровизацию и ее влияние на право, как бы кто ни относился к этим процессам. Полагаем необходимым указать еще и такое значение цифрового права, как отражение системы нормативного правового регулирования цифровых сред, цифровых пространств, регулирование оборота значительных массивов обезличенной информации (big data)2 . Согласно мнению Г. Э. Адыгезаловой и Ю. Н. Чорномидз, основной целью нормативного регулирования в рассматриваемой сфере является формирование новой регуляторной среды, обеспечивающей благоприятный правовой режим для возникновения и развития современных технологий, а также для осуществления экономической деятельности, связанной с их использованием (цифровой экономики)3 . И это пространство сложным образом коррелирует с саморегулируемой «криптосредой»4 . Соответственно, может быть поставлен вопрос о структуре цифрового права (как системной совокупности норм права). М. Ю. Радченко и В. П. Горбунов выделяют в области цифрового права следующие сегменты: авторское право на цифровые сущности; программное право; право цифровых денег; право цифровых операций; право цифровых споров; право программных роботов; право цифрового государственного управления; право цифрового государствен-

ного строительства; право доступа к данным и защиты при доступе5 . А. А. Карцхия рассматривает цифровизацию и как инструмент аудита качества права: «Первоначально цифровизация правовой системы должна обеспечить выявление устаревших, неработающих, а также неэффективных и неоднозначных норм в общем массиве правовых актов и актов правоприменения»6 . Обращает на себя внимание то обстоятельство, что практически во всех исследованиях, посвященных вопросам цифровизации общественной жизни, неизменно отмечается антикоррупционный потенциал этого явления (с этого мы и начали настоящую публикацию, приведя авторитетное мнение главы государства по данному поводу). Это находит свое воплощение, как минимум, в следующем: — во-первых, внедрение цифровых технологий способствует созданию необходимых условий для реализации такого важнейшего антикоррупционного принципа, предусмотренного Федеральным законом от 25 декабря 2008 г. № 273-ФЗ «О противодействии коррупции», как публичность и открытость деятельности органов государственной власти, в том числе органов военного управления; — во-вторых, цифровизация сферы оказания государственных и муниципальных услуг исключает непосредственное взаимодействие чиновников и получателей услуг (клиентов), что создает серьезные барьеры для возникновения коррупционных связей; — в-третьих, внедрение электронных технологий в систему закупок товаров работ и услуг для нужд обороны страны и военной безопасности государства существенно сужает возможности злоупотреблений и субъективизма при выборе поставщиков товаров и услуг, исполнителей работ.

Рассмотрим указанные антикоррупционные аспекты цифровизации социальных отношений, в том числе в военной организации государства, более подробно. Как указано выше, внедрение цифровых технологий создает необходимые условия для реализации принципа публичности и открытости деятельности государственных органов, и органов военного управления. Правовую основу реализации данного принципа составляет Федеральный закон от 9 февраля 2009 г. № 8-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления». Согласно ст. 6 указанного законодательного акта доступ к информации о деятельности государственных органов, включая Минобороны России, может обеспечиваться следующими способами:

1) обнародование (опубликование) государственными органами информации о своей деятельности в СМИ;

2) размещение государственными органами информации о своей деятельности в сети «Интернет»;

3) размещение государственными органами информации о своей деятельности в помещениях, занимаемых указанными органами, и в иных отведенных для этих целей местах;

4) ознакомление пользователей с информацией о деятельности государственных органов в помещениях, занимаемых указанными органами, а также через библиотечные и архивные фонды;

5) присутствие граждан (физических лиц), в том числе представителей организаций (юридических лиц), общественных объединений, государственных органов и органов местного самоуправления, на заседаниях коллегиальных органов государственных органов (например, на заседаниях коллегии Минобороны России);

6) предоставление пользователям по их запросу информации о деятельности государственных органов;

7) другими способами, предусмотренными законами и (или) иными нормативными правовыми актами. Доступ к информации о деятельности органов военного управления ограничивается в случаях, если указанная информация отнесена в установленном федеральным законом порядке к сведениям, составляющим государственную или иную охраняемую законом тайну. Реализуя указанные законодательные положения, Минобороны России на своем официальном сайте в сети «Интернет» (http://mil.ru) в режиме открытого доступа разместило и постоянно обновляет значительный массив информации обо всех сторонах повседневной деятельности Вооруженных Сил Российской Федерации.

На указанном сайте имеется специальный раздел «Противодействие коррупции», в котором размещена следующая информация: — о нормативных правовых и иных актах в сфере противодействия коррупции; — проекты правовых актов Минобороны России в целях проведения их антикоррупционной экспертизы; — методические материалы и формы документов для заполнения, связанные с противодействием коррупции в Вооруженных Силах; — сведения о доходах, о расходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, представленные военнослужащими, государственными гражданскими служащими и лицами гражданского персонала в период с 2010 г. по настоящее время; — о деятельности комиссии Минобороны России по соблюдению требований к служебному поведению федеральных государственных гражданских служащих и урегулированию конфликта интересов (аттестационной комиссии); — доклады, отчеты, обзоры, статистическая информация по вопросам противодействия коррупции в Вооруженных Силах; — контактная информация для сообщений о фактах коррупции; — материалы по антикоррупционному просвещению; — сведения о коррупционных правонарушениях в Вооруженных Силах. В связи с изложенным заслуживает поддержки предложение Э. В. Талапиной о разработке и нормативном закреплении антикоррупционного информационного стандарта, под которым она предлагает понимать систему межотраслевых гарантий, запретов и ограничений, определяющих значение информации в антикоррупционной политике государства1 . Опираясь на методологические подходы, выработанные указанным автором, можно выделить следующие составные части антикоррупционного информационного стандарта применительно к системе военного управления: — информационная открытость (транспарентность) военного управления как общественно значимого процесса (с учетом необходимости защиты сведений, составляющих государственную тайну); — свобода и прозрачность информационного обмена в военном управлении; — обеспечение качества военноправовой информации, в том числе исключение ее коррупциогенности; — создание специальных антикоррупционных информационных режимов; — постоянное информирование общественности о состоянии коррупции в военной организации государства. Таким образом, обеспечение открытости информации в процессе военного управления составляет ядро антикоррупционного стандарта. Информационный антикоррупционный стандарт представляет собой систему нормативно установленных правил, закрепляющих правовой режим открытости информации в военном управлении и потому способствующих снижению коррупции, а именно: транспарентность военного управления; свобода и прозрачность информационного обмена в военном управлении; обеспечение качества правовой информации (в том числе обязательная антикоррупционная экспертиза); создание специальных антикоррупционных информационных режимов; широкое информирование общества о состоянии коррупции в военной организации государства.

Серьезным антикоррупционным потенциалом обладает цифровизация сферы оказания государственных и муниципальных услуг, поскольку она исключает непосредственное взаимодействие чиновников и получателей услуг (клиентов). Утверждение о том, что предоставление государственных услуг в электронной форме повышает их доступность, минимизирует коррупционные риски и обеспечивает экономию бюджетных средств, признано аксиоматичным 2 . Речь идет о т.н. «цифровых» министерствах и в целом о «цифровом» (или «электронном») правительстве, которое определяется как специализированная комплексная система взаимодействия структур исполнительной власти с гражданами, гражданским обществом и бизнес-структурами посредством Интернета3 . Как положительное явление с точки зрения противодействия коррупции рассматривается ускоренное проникновение в нашу повседневную жизнь технологии блокчейн4 . Как поясняет В. Д. Зорькин, дело в том, что исполнение договоров всегда привязано к наступлению каких-то юридических фактов (чьим-то действиям, наступлению определенных дат и т.п.).

Задача машины эти факты безусловным образом зафиксировать. Во многих случаях фиксация фактов возможна именно при помощи технологии блокчейн. В этом смысле данная технология способна успешно конкурировать с профессией нотариуса, выполняющего сейчас сходные функции. В блокчейн можно записывать даты рождения людей, финансовые транзакции, отпечатки пальцев, хранить сведения о таких документах, как дипломы, паспорта, водительские права и т.д. В перспективе эта технология может помочь в борьбе с разного рода мошенничеством и даже, как отмечают специалисты, способна уничтожить коррупцию в данной сфере отношений1 . Цифровизация способствует также ограничению возможностей возникновения коррупционных ситуаций в сфере закупок товаров, работ и услуг для нужд военных организаций. К положительным сторонам перевода конкурентных процедур в электронную форму неоднократно ФАС России, Минэкономразвития России, а затем Минфин России относили: — повышение прозрачности, конкуренции и предупреждение злоупотреблений со стороны заказчика (заказчику сложнее обеспечивать победу «нужного» поставщика, отсутствует возможность «давления» на участников закупки); — расширение географии участников закупок (сеть Интернет расширяет доступ к закупкам широкому кругу юридических и физических лиц, вне зависимости от места их нахождения; не требуется значительного количества бумажных документов, направлять представителей для участия в конкурентной процедуре); — использование коммуникационных технологий снижает стоимость проведения конкурентных процедур, затраты на канцелярские принадлежности, почтовые услуги, кроме того, часть расходов заказчика берут на себя электронные площадки; — облачное хранение всех размещаемых в единой информационной среде (ЕИС) данных, возможность удаленной работы в едином информационном пространстве; — субъектам контрактной системы требуется меньше времени на введение информации и создание документов при наличии типовых форм; удобный и быстрый поиск информации, документов в ЕИС, повышение исполнительской дисциплины, исключение дублирования функций; — экологичность электронных процедур (сокращается производство бумаги, не тратится энергия, потребляемая принтерами, не надо утилизировать картриджи и т.д.)2 . Наряду с рассмотренными выше несомненными положительными последствиями цифровизации общественных отношений для целей противодействия коррупции, данное явление имеет и оборотную сторону, когда информационные технологии активно используются чиновниками для извлечения неправомерных выгод, становятся инструментом сокрытия преступной коррупционной деятельности. Так, А. Ю. Быков вполне обоснованно полагает, что в целом в цифровой экономике пока наблюдается полное отсутствие ответственности. Преступления есть, а наказать за них очень трудно. Отсутствие правового регулирования провоцирует положение, при котором преступления становятся нормой, практикой и даже образом жизни. За несколько лет вся наша экономика станет цифровой.

Государство должно решительно не допустить правовой беспредел в цифровой экономике именно сейчас, пока наша страна находится в самом начале пути, в противном случае контроль над экономикой как важнейшим инструментом будет потерян3 . Как показывает практика, в настоящее время все большее распространение приобретают факты использования новых информационных технологий и сети «Интернет» в антиобщественных, криминальных целях 1 , что создает угрозы национальной безопасности государства2 . В качестве примера можно привести повсеместное внедрение системы безналичного (посредством банковских карт) перечисления военнослужащим и лицам гражданского персонала Вооруженных Сил денежного довольствия и заработной платы. Помимо обеспечения удобства для пользователей и оперативности производства денежных выплат, внедрение данной системы преследовало и антикоррупционную цель путем исключения непосредственного контакта получателей денежных средств с работниками финансово-экономических органов.

Однако возможностями данной системы не преминули воспользоваться некоторые должностные лица финансовых органов Минобороны России, когда, к примеру, заводились лицевые счета на т.н. «мертвые души», которым перечислялись денежные средства, либо лицевые счета фактически уволенных с военной службы военнослужащих вопреки требованиям правовых актов не закрывались и на них продолжали производиться выплаты. Затем эти «электронные деньги» данными финансовыми работниками благополучно обналичивались через банкоматы. Так, например, в Управлении финансового обеспечения Минобороны России по Нижегородской области были выявлены хищения денежных средств данным способом на сумму более 7 млн. руб.3 Как показывает практика, не всегда внедрение цифровых технологий

способствует реализации принципа открытости деятельности органов военного управления. Так, перевод «в цифру» (в единый реестр) очереди на предоставление жилых помещений в Минобороны России практически перекрыл доступ к полной информации о жилищном обеспечении военнослужащих. Как следует из анализа норм приказа Министра обороны Российской Федерации от 30 сентября 2010 г. № 1280 «О предоставлении военнослужащим Вооруженных Сил Российской Федерации жилых помещений по договору социального найма и служебных жилых помещений», максимум, что может узнать очередник, имеющий доступ к информации в данном реестре, это убедиться, что он в данный реестр включен, о составе семьи, на которую он может получить жилое помещение, дату принятия на учет и некоторые иные сведения. Наиболее же значимую информацию — каков номер военнослужащего в очереди, насколько она «сдвинулась» за определённый период, какова вообще динамика обеспечения очередников жильем — из сведений реестра, доступных для военнослужащих, получить невозможно.

Тем самым создаются условия для возникновения коррупции в сфере жилищного обеспечения военнослужащих, поскольку какой-либо контроль как самих военнослужащих-очередников, так и общественности за данной весьма чувствительной сферой социальных гарантий военнослужащих практически отсутствует. Каким образом и по какому принципу осуществляется распределение жилых помещений во вновь вводимых домах — тайна за семью печатями. Поэтому сосем не удивительно, когда далеко не единичными являются случаи, когда военнослужащие, включенные в реестр позже, получают квартиры раньше тех, кто принят на учет гораздо раньше их. Новейшие информационно-цифровые технологии, таким образом, как и любые другие технологии, могут быть использованы не только на пользу человечеству, но и в праворазрушительных, криминальных, коррупционных целях.

Эксперты предупреждают, что при применении соответствующей технологии в сфере гражданско-правовых отношений теоретически существует вероятность осуществления так называемой «атаки 51 %», когда группа участников сети сконцентрирует в своих руках 51 % вычислительных мощностей и сможет таким образом начать действовать в своих интересах, подтверждая только выгодные для себя транзакции1 . Глобальная цифровизация создает условия для неправомерного вмешательства государства, его структур и должностных лиц в частную жизнь граждан, включая военнослужащих. В Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 18 декабря 2013 г. № 68/167 «Право на неприкосновенность личной жизни в цифровой век» отмечается, что быстрые темпы технологического развития позволяют людям во всех регионах мира пользоваться новыми информационными и коммуникационными технологиями и в то же время повышают способность правительств, компаний и физических лиц отслеживать, перехватывать и собирать информацию, что может нарушать или ущемлять права человека (особенно право на неприкосновенность личной жизни). При этом подчеркивается, что необходимость обеспечения общественной безопасности может оправдывать сбор и защиту некоторой конфиденциальной информации, но государства должны гарантировать соблюдение в полном объеме своих международно-правовых обязательств в сфере прав человека. В Резолюции содержится призыв ко всем государствам: а) уважать и защищать право на неприкосновенность личной жизни, в том числе в контексте цифровой коммуникации; б) положить конец нарушениям этих прав и создавать условия для предотвращения таких нарушений, в том числе путем обеспечения соответствия национального законодательства их международным обязательствам;

в) провести обзор своих процедур, практики и законодательства, касающихся слежения за сообщениями, их перехвата и сбора личных данных, включая массовое слежение, перехват и сбор, в целях защиты права на неприкосновенность личной жизни путем обеспечения полного и эффективного выполнения всех международных обязательств; г) учредить новые или продолжать использовать уже имеющиеся независимые, эффективные внутренние надзорные механизмы, способные обеспечивать транспарентность в соответствующих случаях и подотчетность в отношении слежения государств за сообщениями, их перехвата и сбора личных данных. В контексте норм названного акта международного права вызывает определенные опасения намерение законодателя ограничить некоторые права военнослужащих в информационной сфере. Речь идет проекте федерального закона № 546450-7 «О внесении изменения в статью 27.1 Федерального закона "О статусе военнослужащих"», принятом Государственной Думой 8 ноября 2018 г. в первом чтении.

Данный законопроект предусматривает установление запрета военнослужащим размещать в СМИ и Интернете информацию (в том числе фото-, видеоматериалы, данные геолокации и другую информацию) о себе и других военнослужащих, позволяющую раскрыть их ведомственную принадлежность, о своей служебной деятельности либо служебной деятельности других военнослужащих, о деятельности воинских частей, организаций и подразделений, в которых военнослужащие проходят военную службу, и о месте их дислокации (нахождения), за исключением случаев, предусмотренных законодательными и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации, нормативными правовыми актами федерального органа исполнительной власти или федерального государственного органа, в которых федеральным законом предусмотрена военная служба1 . Безусловно поддерживая направленность данного проекта на обеспечение государственных интересов в сфере защиты сведений, относящихся к обеспечению обороны страны и военной безопасности государства, нельзя не обратить внимание на то, что практическая реализация данных норм создает угрозу для реализации военнослужащими как полноправными гражданами Российской Федерации конституционного права обращение в государственные органы и к должностным лицам. Согласно ст. 7 Федерального закона от 2 мая 2006 г. № 59- ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» гражданин, обращающийся в государственные органы и органы местного самоуправления, обязан указывать в обращении персональные данные о себе. Если обращение связано с военнослужебными отношениями, то военнослужащий не может не раскрыть при этом свою ведомственную принадлежность и определенные факты служебной деятельности. И уж вовсе окажется под запретом использование для этих целей возможностей СМИ и социальных сетей.

Военное руководство получит легальные полномочия преследования тех военнослужащих, которые через СМИ и Интернет попытаются рассказать о злоупотреблениях в военной организации государства. Окажется, например, невозможным повторение «феномена старшего лейтенанта И. Сулима». Напомним: в 2011 г. данный офицер написал в своем интернет-блоге о поборах командования воинской части с тех офицеров, которым была назначена премия за успехи в боевой подготовке. По его словам, начальники собрали с лётчиков больше 2 млн. руб. Сам И. Сулим отдавал из своей получки (18 600 руб. денежного довольствия плюс 52 тыс. премии) 13 600 руб.2 Можно по-разному относиться как к моральной, так и правовой стороне данного поступка офицера, но факт остается фактом: законопроект об ограничении информационных прав военнослужащих содержит потенциальную опасность нарушения одного из важнейших конституционных прав военнослужащих. Еще одной стороной рассматриваемой проблемы является необходимость пересмотра направленности подготовки, переподготовки и повышения квалификации кадров военных правоохранительных органов — военных прокуроров, военных следователей, военных полицейских. Чтобы надзирать за соблюдением норм «цифрового права», выявлять и расследовать преступления в цифровой среде, киберпространстве, работники правоохранительных органов должны владеть современными информационными технологиями и техническими средствами.

Это требует корректировки действующих учебных планов и программ, прежде всего, в Военном университете. Таким образом, стремительная цифровизация всех сторон общественной жизни, в том числе в военной организации государства, влечет необходимость существенной перестройки деятельности органов военного управления, военных правоохранительных органов с тем, чтобы не допустить цифровизации воинской преступности. А преступления и преступники становятся все более изощренными. Об этом свидетельствуют резко возросшие число и риски хакерских взломов, утечки личных сведений, имитация внешности человека по данным из соцсети. По данным компании Group-IB, в 2017 г. киберпреступники более 20 раз подвергали хакерским атакам банки США, России, Великобритании. Вычислить таких преступников практически невозможно.

По оценкам экспертов, в среднем ущерб от одной такой атаки для США составляет 500 тыс. долл., для России — 72 млн руб. Количество киберпреступлений выросло на 75 %, отмечается в программе «Цифровая экономика Российской Федерации». По данным генерального прокурора России Ю. Чайки, число киберпреступлений в России в 2017 г. по сравнению с 2013 г. увеличилось в шесть раз. В 2016 г. было зарегистрировано 66 тыс. IT-преступлений (в 2013 г. этот показатель составлял 11 тыс.)1 . Безусловно, военные правоохранительные органы должны быть готовы к нейтрализации этих угроз, активно осваивать и применять современные информационные технологии в борьбе с коррупционной преступностью в военной организации государства.

Библиография 1. Адыгезалова, Г. Э. Цифровые права и цифровое право: от общего к частному / Адыгезалова Г. Э., Чорномидз Ю. Н. // Форум молодых ученых. — 2018. — № 4 (20). — С. 64—70. 2. Алиев, В. М. Цифровая экономика поставила нас перед необходимостью решения проблемы обеспечения цифрового суверенитета / В. М. Алиев, Н. Н. Соловых // Безопасность бизнеса. — 2018. — № 3. — С. 18—22. 3. Беликова, К. М. Особенности правового регулирования цифровой интеллектуальной экономики / К. М. Беликова // Закон и право. — 2018. — № 6. — С. 26—30. 4. Беликова, К. М. Цифровая интеллектуальная экономика: понятие и особенности правового регулирования (теоретический аспект) / К. М. Беликова // Наука и образование: хозяйство и экономика; предпринимательство; право и управление. — 2018. — № 8. — С. 82—86. 5. Быков, А. Ю. Право цифровой экономики: некоторые народнохозяйственные и политические риски / А. Ю. Быков // На пути к гражданскому обществу. — 2017. — № 1. — С. 5—15. 6. Гаджиев, Г. А. Онтология права: Критическое исследование юридического концепта действительности / Г. А. Гаджиев. — М.: НормаИНФРА-М, 2013. — 320 с. 7. Дидикин А. Б. Онтология и эпистемология права: аналитическая традиция / А. Б. Дидикин, В. В. Оглезнев. — Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т., 2012. — 200 с. 8. Зорькин, В. Д. Право в цифровом мире: размышление на полях Петербургского международного юридического форума / В. Д. Зорькин // Российская газета, 2018, 29 мая. 9. Иванов, А. А. О глубине машинизации права / А. А. Иванов // Закон. — 2018. — № 5. — С. 35—41. 10. Калужский, М. Л. Маркетинговые сети в электронной коммерции: институциональный подход / М. Л. Калужский. — М.: Берлин; Директ-Медиа, 2014. — 402 с. 11. Карцхия, А. А. Цифровизация в праве и правоприменении / А. А. Карцхия // Мониторинг правоприменения. — 2018. — № 1. — С. 36—40. 12. Кикавец, В. В. Обеспечение публичных интересов государства в товарах, работах, услугах в период реализации стратегии развития информационного общества / В. В. Кикавец // Финансовое право. — 2018. —№ 4. — С. 28 — 31. 13. Корякин, В. М. Об ограничениях прав военнослужащих в сфере оборота информации / В. М. Корякин // Право в Вооруженных Силах — военно-правовое обозрение. — 2019. — № 1. — С. 3—5. 14. Куприяновский, В. П. Технологии трансграничных цифровых сервисов в ЕС, формализованные онтологии и блокчейн / В. П. Куприяновский, О. В. Гринько, Ю. И. Волокитин // International Journal of Open Information Technologies. — 2018. — № 7. — С. 66—79. 15. Мельников, В. С. Прогностическое моделирование онтологий искусственного интеллекта как основа для проектирования необходимых референтных изменений законодательства / В. С. Мельников // Право и государство: теория и практика. — 2018. — № 8. — С. 92—95. 16. Морхат, П. М. Право интеллектуальной собственности и искусственный интеллект / П. М. Морхат. — М.: Юнити-Дана, 2018. — 121 с. 17. Морхат, П. М. Правосубъектность юнитов искусственного интеллекта: гражданско-правовое исследование / П. М. Морхат. — М.: Юнити-Дана, 2018. — 113 с. 18. Попов, Д. А. К вопросу о переводе государственных услуг в электронную форму / Д. А. Попов // Российская юстиция. — 2016. — № 7. — С. 41—44. 19. Сотникова, В. В. Влияние социальных сетей Интернета на преступность в Российской Федерации / В. В. Сотникова, А. А. Гороховский // Военное право. — 2018. — № 6. — С. 270—274. 20. Талапина, Э. В. Право и цифровизация: новые вызовы и перспективы / Э. В. Талапина // Журнал российского права. — 2018. — № 2. С. 5— 17. 21. Талапина, Э. В. Государственное управление в информационном обществе (правовой аспект) : монография / Э. В. Талапина. — М.: Юриспруденция, 2015. — 192 с. 22. Хабриева, Т. Я. Право перед вызовами цифровой реальности / Т. Я Хабриева // Журнал российского права. — 2018. — № 9. — С. 5—16. 23. Холопова, Е. Н. Информационная безопасность пограничных органов на современном этапе: понятие, структура / Е. Н. Холопова, А. С. Бойцов // Информационное право. — 2014. — № 5. — С. 4—9. 24. Хоперсков, Д. В. Основные направления инновационного развития предупреждения преступлений против конституционных прав и свобод человека и гражданина, совершаемых с использованием информационных технологий / Д. В. Хоперсков // Военное право. — 2018. — № 6. — С. 280—285. 25. Чеботарева, А. А. Электронный документооборот электронного правительства: к вопросу о проблемах обеспечения прав и свобод субъектов информационного общества / А. А. Чеботарева // Юридический мир. — 2014. — № 2. — С. 13—16.

© Корякин В. М.



Другие новости и статьи

« О процессуальном законодательстве, регламентирующем рассмотрение судами дел о материальной ответственности военнослужащих и правовой природе таких дел

Положение о полевых военторгах. 1941 г. »

Запись создана: Суббота, 30 Март 2019 в 20:26 и находится в рубриках Новости.

Метки:



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии для сайта Cackle

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы