Миф как организационный принцип проживания



Миф как организационный принцип проживания

oboznik.ru - К вопросу об использовании средств информационной войны в российской прессе в XXI веке (на примере событий на Украине)
#миф#реальность#информация#информационнаявойна

Если мы попытаемся разобраться в природе мифа с точки зрения человека, посредственно задействованного самим мифом, то столкнемся с проблемой референции субъекта мифа. Как окажется, миф существует как форма реализации в повседневной жизни коллективного сознания (коллективной истории). Здесь мы отмечаем принципиальную анонимность речи, и в конце концов самого мифического знания, невозможность его присваивания. Мифический человек знает о временности понимания: оно вообще есть и только вот сейчас непостижимым образом свернулось до человекообразной символической структуры в границах одного агента – передатчика знания. В этом смысле анонимность синонимически связывается с бессознательностью высказываемого понимания.

Я как мифический человек только до определенной степени осознаю выговариваемое, истину, и найдутся другие агенты трансляции, которые, выговаривая тот же текст, будут осознавать его по-другому. Каждый из говорящих, как производящих эффект животворящего слова, необходим для возникновения амальгамического сияния истины мифа. В опыте повседневности мифического человека происходят события, которые обретают свое поименование и описание через сложную игру воображаемого и символического.

Под воображаемым понимается личная встреча, субъективный (как бы это понятие ни было во всех отношениях искажающим, когда мы говорим о мифологической реальности) опыт реальности, или даже реального (поскольку только то, что на самом деле свершает себя в опыте никогда не оказывается полностью поделенным между двумя другими инстанциями); под символическим понимается способность структурировать этот опыт встречи согласно более или менее расписанным и разделяемым сообществом канонам, формулам и положениям. В мифе нет автора, потому что нет идеи авторства, идеи индивидуального права на словоупотребление, если под последним мы понимаем артикуляцию происходящего. Есть коллективное воображаемое передаваемое в коммуникативном символическом и преследующее свои цели в реальном. Реальное при этом и инициирует деятельность воображения, приковывая к себе взгляды агентов символического и мотивируя их к продуцированию очередного ряда означающих по поводу только что произошедшего. Этот ряд призван прояснить собственные отношения с реальным - воображаемое, - путем раскручивания знаков в их соразмерности с опытом. Человек мифического живет в единстве слова и действия, мысли и реальности, поскольку не осознает себя как субъекта, т.е. как источник искажения передаваемой через него истины.

В этом отношении человек мифа и субъект, Эго представляют собой две разные стратегии бытия и отношения к знанию: в первом случае быть и знать совпадают, во втором – расходятся. Действительно, миф указывает на особую сборку реальности, где отсутствует возможность обмана или подставы. Вера оказывается единственной возможностью включиться в коллективное продуцирование мифического эффекта. Без веры в слова взрослого ребенок не смог бы и научиться ходить – необходимо поверить в то, что он сможет достичь успеха в том, что сейчас кажется почти неисполнимым. Точно также охотник устремляется в самые корни своей веры при совершении ритуального убийства животного для того, чтобы его мир был установлен заново в этот момент.

Он ставит все на свершаемое происходящее (событие), разделяя это событие с сородичами, потому что не поставив, все нельзя обрести все вновь (вновь все же указывает на специфический вид повторения – обновление, обнуление). Искренность мифического человека оказывается главным оператором и модусом его способа бытия: только отпустив собственную эгоистическую природа, которая как надстройка над происходящим выстраивает ряды психических защит и ищет выгоду для себя, можно возвыситься до состояния полного доверия происходящему и его трансляции. При внимательном рассмотрении сборки опыта в мифе, мы наблюдаем форму агентивности без стандарта Я в ней. Иными словами, каждый член общества в мифе обладает формой самости, сквозящей во всех его действиях и конечно же каждый индивид испытывает чувство причинения и ответственности за свои действия. Тем не менее мифический человек практикует смирение и отвагу: смирение в том, чтобы не впасть в мнимость эгологического сознания, отвага в том, чтобы каждый раз заново решаться на акт смирения. Эгологическое сознание быстро решается на присваивание речи, на насилие над смыслом, экспансию собственных правил и привычек на то, что проговорилось случайно. Смирение и отвага позволяют человеку принять происходящее так, как оно происходит, как оно случается быть. В этом отношении человек мифа – это человек настоящего.

Дело не в том, чтобы застыть в миге, моменте и перестать продолжать удлинять ряды ретенций и протенций; дело в том, чтобы окончательно забыть себя как эгологического субъекта, погрузившись целиком в живое перетекание момента в ретенции и протенции, в само проживание потока. Некоторым образом, человек мифа оказывается последовательным феноменологом в своем движении навстречу с самими вещами. Он совершает радикальную редукцию, которая заключается в подвешивании или вынесение за скобки самого главного остатка, который обычно избегает подобной процедуры, «генерального тезиса» опыта – чувство Я. Человек мифа пробует мир без предварительного рассуждения; он и есть само бытие-вмире, чьи экзистенциалы раскрывают происходящее как оно происходит. Находясь вне границ субъектно-объектного разделения, человек мифа не протестует и не агитирует, не стяжает благ этого мира, поскольку знает об их иллюзорности, иллюзорности счастья, которую эта практика создает, иллюзорности того, кто возник как стремящийся к счастью. Вся «классическая этика», «греческая история» и уж тем более «христианство» оказываются по ту сторону понимания мифа. Человек мифа манифестирует чистоту феноменологического усилия, герменевтики и познания в целом, поскольку способен практиковать свободное воздержание от (или использование) собственных предрассудков.

Его опыт начинается и всегда уже начался с момента вглядывания, вслушивания, вчувствования в бытие. Далее, человек мифа действует в согласии с тем, что происходит, с тем что само себя выдает, подставляет. Это не значит отказ от собственного прошлого опыта, памяти, навыков, но наоборот, навыки и привычки всегда оказываются под рукой для более успешного исполнения ритуала, действа, того, что необходимо с точки зрения самой ситуации. Подробность или внимательность рассматривания – это уже отсылка к феноменологическому методу, целью которого оказывается максимально возможная нейтрализация собственного блока искажений – предубеждений, привычек, стереотипов, традиции, культуры и т.д. – при описании того, что происходит, т.е. максимально адекватное видение ситуации. В мифе как в определенного рода состоянии человек отлучается от самого себя привычного для того, чтобы обрести самого себя сущностного. Как правило, для такого перехода в сущностное состояние вырабатываются определенные техники и ритуалы. Ритуал – устоявшаяся форма действа при происходящем. Ритуал может выродиться в сакрализацию мифа вследствие инерции как особого рода психической закономерности, присущей разумным существам. В попытке зафиксировать истину мифа, человек неизбежно теряет его, поскольку в мифе не существует гарантий и бонусов, в мифе существует только то, что само себя исполняет. Можно было бы представить эволюцию мифа от первобытных обществ до нашего времени, где в качестве последней точки (современности) мы бы обнаружили своего рода свертывание мифа и его дексакрализацию.

Так, психоаналитический постмодерн уже готов предложить свое толкование, основанное на изначально нигилистическом жесте: ничто ничтожит, бессмыслица бессмыслит. Этими двумя, казалось бы, тавтологическими в себе утверждениями высказывается следующее: сущее всегда уже искаженно фактором субъективности – в итоге, мы понимаем, что истина о бытии – это всего лишь мнение, которое высказывает говорящий. Соответственно, субъект галлюцинирует, т.е. высказывает ничто.

Отсюда, кажется очевидным, что нельзя высказать сущее, но можно только высказать ничто, и так ничто ничтожит. Второе суждение также логично встраивается в предыдущее рассуждение: поскольку смысл себя окончательно скомпрометировал – говоря, мы подразумеваем что-то еще, что как правило обладает полярным значением. Субъект никогда не слышит другого, а говоря, никогда не высказывает то, что хотел сказать. В пределе, мы оказываемся в весьма абсурдном мире, где каждый носит с собой собственный словарь бессмыслицы. Таким образом, бессмыслица мыслит себя через агентов речи, т.е. она бессмыслит. Таков миф постмодерна. Продолжая логику мифа постмодерна, мы не о(с)казываемся…

И наоборот, если мы обратимся к материалам, собранным антропологами и культурологами по мифу первобытных культур, мы встретим однозначное решение в пользу аутентичности и подлинности мифического переживания, состояния, которое преодолевает границы субъектной релятивности. Очевидно, что первые организации жизни выходят за пределы всего лишь стратегии выживания. Другими словами, аборигены не живут в постоянном накопительстве средств выживания (пища, одежда, инструменты) «на завтра». По данным многих антропологов, аборигены тратят примерно треть своего дня на необходимые действия жизнеобеспечения. Все остальное время – это время мифа в его полноте [1]. В данном случае я ввожу искусственную границу между тем, что можно назвать миром профанного и миром сакрального, временем дня и временем ночи, повседневностью и исключительностью. Очевидно, что все действия мифического человека оказываются так или иначе вплетены в сетку мифа.

Но, все же мы можем сказать, что, не занимаясь непосредственной борьбой за выживание человек получает возможность для иного применения собственных сил и способностей, познавательных стратегий и тактик. Новое применение гарантировано и для самого мира, для конкретных ситуаций, в которых человек себя застает. В современном мире для нас существует тот же самый источник прорыва в мифическое-трансцендентное – это досуг, свободное время, хобби, интерес. В состоянии досуга мы можем позволить себе не относится слишком «серьезно» к происходящему, но отнестись к нему по-серьезному. Если «серьезно» указывает на когда-то давно возникшую привычку «Я», субъектную сборку реальности, которая уже перестала отсылать к живому «себе», а просто паразитирует на законе психической инерции, то серьезное отношение к происходящему означает полное сосредоточение, насколько это возможно, на самом бытии-в-мире. Сосредоточение заодно оказывается и растворением, если во втором случае мы понимаем, что растворяется субъект и его привычка. Субъект переходит в состояние мифа, мифического человека, благодаря чему начинает терять границы между тем, что было отдельным от мира, Я, и мира, как некоей самостоятельно существующей истории – субъект становится чистым присутствием.

Литература 1. Магический кристалл: Магия глазами ученых и чародеев: Перевод /-Сост. и|общ. ред. И. Т. Касавина. М.: Республика, 1994. 527 с. 2. Колычев П.М. Понимание мифа. Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2005. 312 с.

Хахалова А.А.



Другие новости и статьи

« Образ советской повседневности в период хрущевской оттепели: мифы и реалии

Первый инженер Российской империи »

Запись создана: Пятница, 19 Апрель 2019 в 19:44 и находится в рубриках Новости.

Метки: ,



Дорогие друзья, ждем Ваши комментарии!

Комментарии

Загрузка...

Контакты/Пресс-релизы