19 Апрель 2019

Миф как организационный принцип проживания

oboznik.ru - К вопросу об использовании средств информационной войны в российской прессе в XXI веке (на примере событий на Украине)
#миф#реальность#информация#информационнаявойна

Если мы попытаемся разобраться в природе мифа с точки зрения человека, посредственно задействованного самим мифом, то столкнемся с проблемой референции субъекта мифа. Как окажется, миф существует как форма реализации в повседневной жизни коллективного сознания (коллективной истории). Здесь мы отмечаем принципиальную анонимность речи, и в конце концов самого мифического знания, невозможность его присваивания. Мифический человек знает о временности понимания: оно вообще есть и только вот сейчас непостижимым образом свернулось до человекообразной символической структуры в границах одного агента – передатчика знания. В этом смысле анонимность синонимически связывается с бессознательностью высказываемого понимания.

Я как мифический человек только до определенной степени осознаю выговариваемое, истину, и найдутся другие агенты трансляции, которые, выговаривая тот же текст, будут осознавать его по-другому. Каждый из говорящих, как производящих эффект животворящего слова, необходим для возникновения амальгамического сияния истины мифа. В опыте повседневности мифического человека происходят события, которые обретают свое поименование и описание через сложную игру воображаемого и символического.

Под воображаемым понимается личная встреча, субъективный (как бы это понятие ни было во всех отношениях искажающим, когда мы говорим о мифологической реальности) опыт реальности, или даже реального (поскольку только то, что на самом деле свершает себя в опыте никогда не оказывается полностью поделенным между двумя другими инстанциями); под символическим понимается способность структурировать этот опыт встречи согласно более или менее расписанным и разделяемым сообществом канонам, формулам и положениям. В мифе нет автора, потому что нет идеи авторства, идеи индивидуального права на словоупотребление, если под последним мы понимаем артикуляцию происходящего. Есть коллективное воображаемое передаваемое в коммуникативном символическом и преследующее свои цели в реальном. Реальное при этом и инициирует деятельность воображения, приковывая к себе взгляды агентов символического и мотивируя их к продуцированию очередного ряда означающих по поводу только что произошедшего. Этот ряд призван прояснить собственные отношения с реальным - воображаемое, - путем раскручивания знаков в их соразмерности с опытом. Человек мифического живет в единстве слова и действия, мысли и реальности, поскольку не осознает себя как субъекта, т.е. как источник искажения передаваемой через него истины.

В этом отношении человек мифа и субъект, Эго представляют собой две разные стратегии бытия и отношения к знанию: в первом случае быть и знать совпадают, во втором – расходятся. Действительно, миф указывает на особую сборку реальности, где отсутствует возможность обмана или подставы. Вера оказывается единственной возможностью включиться в коллективное продуцирование мифического эффекта. Без веры в слова взрослого ребенок не смог бы и научиться ходить – необходимо поверить в то, что он сможет достичь успеха в том, что сейчас кажется почти неисполнимым. Точно также охотник устремляется в самые корни своей веры при совершении ритуального убийства животного для того, чтобы его мир был установлен заново в этот момент.

Он ставит все на свершаемое происходящее (событие), разделяя это событие с сородичами, потому что не поставив, все нельзя обрести все вновь (вновь все же указывает на специфический вид повторения – обновление, обнуление). Искренность мифического человека оказывается главным оператором и модусом его способа бытия: только отпустив собственную эгоистическую природа, которая как надстройка над происходящим выстраивает ряды психических защит и ищет выгоду для себя, можно возвыситься до состояния полного доверия происходящему и его трансляции. При внимательном рассмотрении сборки опыта в мифе, мы наблюдаем форму агентивности без стандарта Я в ней. Иными словами, каждый член общества в мифе обладает формой самости, сквозящей во всех его действиях и конечно же каждый индивид испытывает чувство причинения и ответственности за свои действия. Тем не менее мифический человек практикует смирение и отвагу: смирение в том, чтобы не впасть в мнимость эгологического сознания, отвага в том, чтобы каждый раз заново решаться на акт смирения. Эгологическое сознание быстро решается на присваивание речи, на насилие над смыслом, экспансию собственных правил и привычек на то, что проговорилось случайно. Смирение и отвага позволяют человеку принять происходящее так, как оно происходит, как оно случается быть. В этом отношении человек мифа – это человек настоящего.

Дело не в том, чтобы застыть в миге, моменте и перестать продолжать удлинять ряды ретенций и протенций; дело в том, чтобы окончательно забыть себя как эгологического субъекта, погрузившись целиком в живое перетекание момента в ретенции и протенции, в само проживание потока. Некоторым образом, человек мифа оказывается последовательным феноменологом в своем движении навстречу с самими вещами. Он совершает радикальную редукцию, которая заключается в подвешивании или вынесение за скобки самого главного остатка, который обычно избегает подобной процедуры, «генерального тезиса» опыта – чувство Я. Человек мифа пробует мир без предварительного рассуждения; он и есть само бытие-вмире, чьи экзистенциалы раскрывают происходящее как оно происходит. Находясь вне границ субъектно-объектного разделения, человек мифа не протестует и не агитирует, не стяжает благ этого мира, поскольку знает об их иллюзорности, иллюзорности счастья, которую эта практика создает, иллюзорности того, кто возник как стремящийся к счастью. Вся «классическая этика», «греческая история» и уж тем более «христианство» оказываются по ту сторону понимания мифа. Человек мифа манифестирует чистоту феноменологического усилия, герменевтики и познания в целом, поскольку способен практиковать свободное воздержание от (или использование) собственных предрассудков.

Его опыт начинается и всегда уже начался с момента вглядывания, вслушивания, вчувствования в бытие. Далее, человек мифа действует в согласии с тем, что происходит, с тем что само себя выдает, подставляет. Это не значит отказ от собственного прошлого опыта, памяти, навыков, но наоборот, навыки и привычки всегда оказываются под рукой для более успешного исполнения ритуала, действа, того, что необходимо с точки зрения самой ситуации. Подробность или внимательность рассматривания – это уже отсылка к феноменологическому методу, целью которого оказывается максимально возможная нейтрализация собственного блока искажений – предубеждений, привычек, стереотипов, традиции, культуры и т.д. – при описании того, что происходит, т.е. максимально адекватное видение ситуации. В мифе как в определенного рода состоянии человек отлучается от самого себя привычного для того, чтобы обрести самого себя сущностного. Как правило, для такого перехода в сущностное состояние вырабатываются определенные техники и ритуалы. Ритуал – устоявшаяся форма действа при происходящем. Ритуал может выродиться в сакрализацию мифа вследствие инерции как особого рода психической закономерности, присущей разумным существам. В попытке зафиксировать истину мифа, человек неизбежно теряет его, поскольку в мифе не существует гарантий и бонусов, в мифе существует только то, что само себя исполняет. Можно было бы представить эволюцию мифа от первобытных обществ до нашего времени, где в качестве последней точки (современности) мы бы обнаружили своего рода свертывание мифа и его дексакрализацию.

Так, психоаналитический постмодерн уже готов предложить свое толкование, основанное на изначально нигилистическом жесте: ничто ничтожит, бессмыслица бессмыслит. Этими двумя, казалось бы, тавтологическими в себе утверждениями высказывается следующее: сущее всегда уже искаженно фактором субъективности – в итоге, мы понимаем, что истина о бытии – это всего лишь мнение, которое высказывает говорящий. Соответственно, субъект галлюцинирует, т.е. высказывает ничто.

Отсюда, кажется очевидным, что нельзя высказать сущее, но можно только высказать ничто, и так ничто ничтожит. Второе суждение также логично встраивается в предыдущее рассуждение: поскольку смысл себя окончательно скомпрометировал – говоря, мы подразумеваем что-то еще, что как правило обладает полярным значением. Субъект никогда не слышит другого, а говоря, никогда не высказывает то, что хотел сказать. В пределе, мы оказываемся в весьма абсурдном мире, где каждый носит с собой собственный словарь бессмыслицы. Таким образом, бессмыслица мыслит себя через агентов речи, т.е. она бессмыслит. Таков миф постмодерна. Продолжая логику мифа постмодерна, мы не о(с)казываемся…

И наоборот, если мы обратимся к материалам, собранным антропологами и культурологами по мифу первобытных культур, мы встретим однозначное решение в пользу аутентичности и подлинности мифического переживания, состояния, которое преодолевает границы субъектной релятивности. Очевидно, что первые организации жизни выходят за пределы всего лишь стратегии выживания. Другими словами, аборигены не живут в постоянном накопительстве средств выживания (пища, одежда, инструменты) «на завтра». По данным многих антропологов, аборигены тратят примерно треть своего дня на необходимые действия жизнеобеспечения. Все остальное время – это время мифа в его полноте [1]. В данном случае я ввожу искусственную границу между тем, что можно назвать миром профанного и миром сакрального, временем дня и временем ночи, повседневностью и исключительностью. Очевидно, что все действия мифического человека оказываются так или иначе вплетены в сетку мифа.

Но, все же мы можем сказать, что, не занимаясь непосредственной борьбой за выживание человек получает возможность для иного применения собственных сил и способностей, познавательных стратегий и тактик. Новое применение гарантировано и для самого мира, для конкретных ситуаций, в которых человек себя застает. В современном мире для нас существует тот же самый источник прорыва в мифическое-трансцендентное – это досуг, свободное время, хобби, интерес. В состоянии досуга мы можем позволить себе не относится слишком «серьезно» к происходящему, но отнестись к нему по-серьезному. Если «серьезно» указывает на когда-то давно возникшую привычку «Я», субъектную сборку реальности, которая уже перестала отсылать к живому «себе», а просто паразитирует на законе психической инерции, то серьезное отношение к происходящему означает полное сосредоточение, насколько это возможно, на самом бытии-в-мире. Сосредоточение заодно оказывается и растворением, если во втором случае мы понимаем, что растворяется субъект и его привычка. Субъект переходит в состояние мифа, мифического человека, благодаря чему начинает терять границы между тем, что было отдельным от мира, Я, и мира, как некоей самостоятельно существующей истории – субъект становится чистым присутствием.

Литература 1. Магический кристалл: Магия глазами ученых и чародеев: Перевод /-Сост. и|общ. ред. И. Т. Касавина. М.: Республика, 1994. 527 с. 2. Колычев П.М. Понимание мифа. Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2005. 312 с.

Хахалова А.А.

Другие новости и статьи

« Образ советской повседневности в период хрущевской оттепели: мифы и реалии

Первый инженер Российской империи »

Запись создана: Пятница, 19 Апрель 2019 в 19:44 и находится в рубриках Новости.

метки: ,

Темы Обозника:

COVID-19 В.В. Головинский ВМФ Первая мировая война Р.А. Дорофеев Россия СССР Транспорт Шойгу армия архив война вооружение вуз выплаты горючее денежное довольствие деньги жилье защита здоровье имущество история квартиры коррупция медицина минобороны наука обеспечение обмундирование оборона образование обучение оружие офицер охрана патриотизм пенсии пенсия подготовка право призыв продовольствие расквартирование реформа русь сердюков служба сталин строительство управление учеба финансы флот экономика

А Вы как думаете?  

Комментарии для сайта Cackle

СМИ "Обозник"

Эл №ФС77-45222 от 26 мая 2011 года

info@oboznik.ru

Самое важное

Подпишитесь на самое интересное

Социальные сети

Общение с друзьями

   Яндекс.Метрика