Мифология идентичности

Идентичность индивидуума имеет три переплетенные и неразделимые измерения: персональное, фиксирующее его как уникальность как личности, социальное - как члена специфической группы или структуры отношений, человеческое - как принадлежащего к сообществу людей [2, p. 4, 9]. Из этого вытекает, что структура идентичностей личности (или социальной группы) включает идентификацию с теми или иными группами, различающимися социально-демографическими, социокультурными, экономическими, территориальными и иными характеристиками. Это узкий, групповой круг идентичностей (микро- и мезо- уровень ID, включающий, например, поколенческую, семейную, профессиональную идентичности, идентификацию с людьми одного социального статуса, уровня дохода и т.д). Кроме того, структура персональной / групповой идентичности включает идентификацию макроуровня – с обществом, государством, конфессией, национальностью, культурой и т.д. Важнейшие выводы из этого: во-первых, идентичность множественна.

Во-вторых, идентичность ситуативна: на протяжении жизни человека изменяются его демографические характеристики, меняется его социальное окружение, экономическое положение и т.д, что отражается на его идентификации на микро- и мезо- уровнях. Кроме того, могут меняться идентификации макроуровня, причем вероятность таких трансформаций резко возрастает во времена тектонических политических и социальных сдвигов, подобных пережитым Россией после распада СССР.

Наряду с канувшим в Лету идентичностям (членство в КПСС, комсомоле, принадлежности к «советскому народу») резко возросла роль национальной, конфессиональной принадлежности, экономического положения и социального статуса с сопутствующими идентификациями. В схожей ситуации оказались и крымчане (особенно крымские татары и украинцы) в связи с «крымской весной». Активизирующиеся в последние годы дискуссии об идентичности россиян концентрируются, преимущественно, на вопросах гражданской, региональной, этнической (этнокультурной) идентичностей. При этом, чаще всего, игнорируется необходимость изучения всей структуры персональных / групповых идентичностей.

Однако, как показывают исследования структур идентичностей разных групп россиян, различающихся уровнем толерантности/интолерантности, прослеживается прямая связь между всеми параметрами идентичности как на мезо-, так и на макроуровне: «толерантные» респонденты чаще идентифицируют себя со всеми социально-демографическими, социокультурными и социально-политическими общностями, чем «колеблющиеся», последние – чаще чем «умеренно интолерантные», а те, в свою очередь, – чаще чем «сверхинтолерантные» (по данным 24 волны Российского мониторинга экономики и здоровья населения -RLMS-HSE, 2015 г., 15,1 тыс. респондентов). При этом отмечено, что относительно небольшие расхождения между группами респондентов, различающихся установками толерантности, в персональном измерении идентичности (возраст, занятие), сопровождались существенно более заметными различиями в социальном измерении на макроуровне, по определению менее конкретном [3, с. 49].

Прекрасным кейсом влияния социально-политических трансформаций на структуру идентичностей стали идентичности крымско-татарского населения, потерпевшие кардинальные изменения после «крымской весны». Гражданская идентичность ушла на второй план: снижение доли идентифицирующих себя с Украиной не было компенсировано соответствующим ростом доли идентифицирующих себя с Россией. Традиционно неразрывные для крымских татар и занимающие первые места в структуре идентичностей этническая и региональная идентичности подверглись эрозии: среди недовольных новыми социальными условиями и порядками крымских татар все возрастающее значение приобретает конфессиональная принадлежность. Региональная идентичность замещается последней при сохранении этнической идентичности в качестве доминирующей [4].

Причем, в отличие от других национально-территориальных образований Российской Федерации, где гражданская и региональная идентичности (с высокими соответствующими параметрами) совместимы, что позволяет специалистам говорить о гражданско-региональной идентичности [5], в Крыму гражданская и региональная идентичности скорее противостоят друг другу. Крымский кейс хорошо иллюстрирует распространенное заблуждение, что одна идентичность непременно продуцирует другую: сразу после событий весны 2014 г. представители крымско-татарского населения жаловались, то их этническая принадлежность однозначно интерпретировалась как проукраинская идентичность.

Такого рода «навязанная» идентичность исходит не только из однозначной привязки двух (или нескольких ID), но и из посылки: идентичность неизменна и не подвержена изменениям. В рамках такой мифологии невозможна мусульманская идентичность русских, ЛГБД-ID и многие иные идентичности, не укладывающиеся в прокрустово ложе «правильного» мышления, по сути являющегося ксенофобским, но активно продвигаемого в российском дискурсе. Характерной особенностью мифов является то, что их нельзя поставить под сомнение, поскольку они взывают к вере (в нашем варианте в «коды», «скрепы» и иные не измеряемые характеристики) и опираются на веру [6, с. 311].

Источники верований разнообразны: свой вклад в мифотворчество об идентичности вносят и масс-медиа, и публичные политики, и чиновники, и, увы, академические работники. Развиваемые ими дискурсы складываются, в конце концов, в цельную мифологию, существующую автономно и по собственным законам в общественном сознании. Крайне актуальны слова Р. Барта: «Современный миф дискретен: он высказывается не в больших повествовательных формах, а лишь в виде «дискурсов»; это не более чем фразеология, набор фраз, стереотипов; миф как таковой исчезает, зато остается еще более коварное мифическое» [7, с. 15]. Миф нельзя развенчать, но веру, на которой он базируется – вспомним о словах П. Штомпки, – можно подорвать. И лучший способ – переключение дискурсов, изъятие из обращения девальвирующихся стереотипов.

Памятуя, что миф – это коммуникативное сообщение: «миф - это слово» [7, с. 233]. Подвергая коррозии главный принцип мифа – превращение истории в природу [7, с. 255], т.е. в что-то неизменное и не зависящее от нас. Идентичность не только навязывается, она в значительной степени, воображаема, концепт (в смысле «воображаемых сообществ» Б. Андерсона). По язвительному замечанию З. Баумана «Идентичность обязана вниманием, которое она к себе привлекает, и страстями, которые она порождает, тому, что она выступает суррогатом сообщества, естественного обиталища, которое более недоступно… Идентичность пускает корни на кладбище сообществ, но процветает благодаря своему обещанию оживить мертвецов» [8, c. 190-191]. Позицию З. Баумана можно интерпретировать как экстремистскую, но нельзя не признать ее известную справедливость…Или, по крайней мере, учитывать в наших дискуссиях…

Литература 1. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М: Медиум,1995. 323 с. 2. Parekh Bhikhu. A New Politics of Identity. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2008. 315 p. 3. Мукомель В.И. Ксенофобы и их антиподы: кто они? // Мир России. Т. 26. № 1. С. 32–57. 4. Мукомель В. И., Хайкин С. Р. Крымские татары после «крымской весны»: трансформация идентичностей // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2016. № 3. С. 51–68. 5. Дробижева Л.М. Теоретические проблемы изучения гражданской идентичности и социальная практика [Электронный ресурс] / Сайт «Перспективы. 2014». – Режим доступа: http://www.perspektivy.info/misl/cenn/teoreticheskije_problemy_izuchenija_grazhdanskoj_ident ichnosti_i_socialnaja_praktika_2014-09-10.htm (дата обращения: 10.06.2016). 6. Штомпка П. Социология. Анализ современного общества. М.: Логос, 2005. 311 с. 7. Барт Р. Мифологии: Пер. с фр. М.: Издательство им. Сабашниковых, 2004. 320 с. 8. Бауман Зигмунт. Индивидуализированное общество: Пер. с англ. Под ред. В.Л. Иноземцева. М.: Логос, 2005. 390 с.

Мукомель В.И.