Календарные нововведения Петра и новогодний сюжет XIX века
Появление новогодней елки как элемента новогоднего празд нества произошло при Петре: согласно царскому указу от 20 декабря 1699 года впредь предписывалось вести летоисчисление не от сотворения мира, а от Рождества Христова, а день ново летия перенести с 1 сентября на 1 января.
Попутно вводился западный обычай празднования Нового года: в его ознаменова ние в этот день велено было пускать ракеты, зажигать огни и «украсить дома от древ и ветвей сосновых, еловых и можже веловых» . Светское празднование новолетия оказалось включенным в праздничное время святок, что не противоречило ни уставу, ни традициям православной церкви.
До указа Петра оно приходилось на Богородичные дни (после Успенского поста, между праздниками Успения и Рождества Пресвятой Богоро дицы), теперь на Господни праздники: между Рождеством и Богоявлением. В течение восемнадцатого столетия украшение помещений хвойными деревьями остается деталью «европейских» придворных святочных маскарадов, а Новый год ничем не вы деляется в ряду из праздничных святочных дней.
Еще в 30 х годах ХIХ века елка — «рождественское дерево» — воспринималась как атрибут быта петербургских немцев. «В местах, где живут иностранцы, особенно в столице, вошла в обыкновение елка… Для празднования елки избирают преиму щественно дерево елку, от коей детское празднество получило наименование, ее обвешивают детскими игрушками, которые раздают им после забав» .
Взрыв интереса к празднику и распространение елки как его обязательного элемента происходит на рубеже 30–40 х годов, одновременно с популяризацией немецкого романтизма, став шего в это время достоянием массового читателя, особенно — с увлечением Э. Т. А. Гофманом. «Щелкунчик» и «Повелитель блох» выходят к Рождеству в виде детских подарочных изданий с иллюстрациями .
Тем не менее до середины ХIХ века елочные увеселения остаются в пределах семейных рождественских пра здников, не имея самостоятельного общественного статуса и сложившегося сюжета. Первую публичную елку провели в 1852 году в Екатерингофском вокзале. Русский романтизм с его особым интересом к демоническому начинается с баллад Жуковского «Людмила» (1808) и «Светла на» (1808–1812), появившихся на русской почве под воздейст вием баллад Шиллера и Гёте. «Мертвецы, привидения, чертов щина, убийства, освещаемые луною», «бешено страстная Лено ра со скачущим трупом любовника», по свидетельству Ф. Вигеля, поразили русского читателя 20 х годов ХIХ столетия. «Жу ковский своими балладами, — пишет далее критик, — создал нам новые ощущения, новые наслаждения. Вот и начало у нас романтизма». В это время начинают много говорить и писать о рус ском «национальном духе», «духе нации» (определение Шел линга) как о чем то коренящемся в древней языческой истории Руси. «Этой старины никогда еще не бывало, она новая старина», — замечает один из героев Н. Г. Помяловского в связи с настроениями 1860 х годов .
Вхождение в праздничный русский быт елочного увеселения происходит одновременно с созиданием писателями романтиками образа мистической русской обрядовой старины. Рождественская елка — одно из таких идеологических новообразований: она становится элементом праздничного быта «просвещенного» русского читателя, в 1820–1830 е годы узнавшего о «прелести» русской национальной традиции из переводной немецкой романти ческой литературы.
Наиболее известным обычаем такой возрождаемой старины становится «вызывание суженого», святочное гадание, описанное в балладе Жуковского «Светлана» и извест ное каждому современному школьнику по упоминанию в «Евгении Онегине»: «С Татьяной нам не ворожить».
В середине девятнадцатого столетия демоном святочного мистического ожи дания, благодаря романтикам, становится суженый ряженый («Щелкунчик», принц, оборотень, жених мертвец). Появлением имен демонов советского новолетия, Деда Моро за и Снегурочки, мы обязаны Н. А. Некрасову и А. Н. Островскому . В значительной степени это случилось потому, что про изведения этих авторов получили вид на жительство в советской литературе. Поэма Некрасова «Мороз, Красный нос» впервые была включена в программу советской школы (для 5 го класса) в 1933 году.
С 1939 года она изучается всеми школьниками страны в девятом классе, как и пьеса Островского «Снегурочка». В советском научном издании, посвященном истории русской литературы, исследователь толкует образ «Мороза, Красного носа» в мифологическом ключе, не имевшем реальной почвы в русской народной традиции: «Жизнь деревни тесно слита с природой, поэтому картины русской зимы, истолкованные в духе на родной поэзии и сказочной мифологии, естественно входят в реалистическую ткань поэмы… Образ Мороза, властелина зим ней природы, рожденный древним народным сознанием, отражает веками сложившиеся суеверия и фантастические представле ния о таинственных силах природы» .
Понятно, что советский литературовед, на рубеже 80 х написавший эти строки, сжился с Дедом Морозом советской елки так же, как и другие, и так же, как и другие, признал за ним статус «седой российской старины». В зарождающейся городской традиции рождественской елки (в 30–50 х годах ХIХ века) нет еще ни Мороза, ни Снегурочки в качестве обязательных персонажей новогоднего ритуала.
Так же как их нет в общеславянской обрядовой традиции. Пьеса «Снегурочка» А. Н. Островского впервые была напечатана в де вятом номере журнала «Вестник Европы» в 1873 году. С 1865 года выходят и сразу же становятся очень популярны ми «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанась ева. В этом труде славянские обряды и фольклор толкуются по средством «метеорологического мифа» (борьбы света и мрака, тепла и холода, солнца и грозовой тучи и т. п.), в том же духе толкуется народная сказка о Снегурочке.
Во многом под воздействием этого сочинения возникает замысел пьесы. А. Ф. Луконин, рассматривая фольклорные источники образа (сказки о де вочке, слепленной из снега стариком и старухой и гибнущей ли бо от рук подружек, либо от огня весеннего костра), отмечает, что Островский вводит в пьесу конфликт, которого не было в фольклоре,
«конфликт между Морозом и Солнцем, между мра ком и светом, смертью и жизнью…» Но что со мной: блаженство или смерть? Какой восторг! Какая чувств истома! О Мать Весна, благодарю за радость, За сладкий дар любви! Какая нега… Приводя этот, последний, монолог Снегурочки, исследова тель заключает: «Красоту подвига, основанного на всепобежда ющем чувстве любви, утверждает драматург в своем произведе нии» .
Это действительно так. Главная тема развития образа Снегурочки в пьесе — переход от целомудрия к чувственности (за безлюбие и гневается на народ местный бог Ярило). Другой литературовед очень тонко подмечает деталь пьесы, впрямую связывающую ее основную тему с интересующей нас мистиче ской новогодней традицией. «Островский мастерски очертил состояние душевной невинности и свободы от физиологии чув ства у Снегурочки, пока она не знала любви… Просыпается спо собность любить первоначально беспредметно: это физиологи ческая зрелость, особое душевное состояние, которое еще не связано с определенной встречей определенного лица. Просто настало время любить, и девушка преобразуется… Аналогичны переживания Луизы у Шиллера („Коварство и любовь“), но по сле встречи с Фердинандом: у Островского пора любви преоб разует человека до встречи и выбора» .
Эротизм (главная причина девичьих святочных гаданий) и нечеловеческая природа Снегурочки (такая же, как и приро да «вызываемых» из небытия суженых оборотней) делают этот образ законным наследником языческой традиции. Тем не менее, мелькая в виде «снежных масок» и «ледяных дев» в поэзии символистов, образ Снегурочки до поры не вхо дит в бытовую традицию святочных праздников в качестве обя зательного персонажа. Нет ее и на святочных поздравительных открытках — рождественских и новогодних, входящих на рубе же веков в русский быт. Ни в отделе эстампов Российской на циональной библиотеки, ни в коллекции каталога «Поздрави тельная открытка в России» я не нашла ни одной дореволюци онной поздравительной открытки с образом Снегурочки, что достаточно определенно свидетельствует о том, что образ этот не был популярен до советского времени.
В хрестоматии К. Лукашевич «Школьный праздник — Ро ждественская елка» (СПб., 1915) Снегурочка отсутствует.
Дед Мороз в текстах этого издания упоминается в составе ряженых, а также появляется в стихотворении неизвестного автора при носящим подарки для детей и от дающим их маме, которая в соот ветствии с поведением детей их раздает (воспроизводится образ европейского рождественского Санта Клауса, исходно — святителя Николая). К. Лукашевич по ясняет, что праздник «рождест венская елка» должен устраиваться в один из рождествен ских праздничных дней, в начале праздника дети со звездой славят Христа.
Это объемное издание (215 страниц), содержащее всевозможные описания сцен и живых картин, а также тексты для декламации на празднике, не предлагает ни одного привычного для нас «дед морозового» сюжета. В текстах новогодних представлений советского времени эти персонажи уже обязательны. Примечательно, что в конце XIX века появляется необходи мость дать обоснование и разъяснения сложившемуся за полвека в городской традиции празднику рождественской елки. В 1898 го ду с подзаголовком «для воспитателей, учителей и родителей», «дозволенное цензурой», выходит книга Е. Швидченко «Рождественская елка: ее происхождение, смысл, значение и программа».
Автор видит происхождение рождественской елки в древних верованиях: «Почти у всех народов издавна существовало верование, что растения — живые существа, что души умерших переходят в растения… Часто деревьям приносили жертвы: на вешивали на них шерсть, мясо, хлеб и т. п. Все это для духа, жи вущего в дереве. <…> Известна русская пословица: венчали во круг ели, а черти пели. <…> Приведенные данные свидетельст вуют о том, что многим народам был известен обычай зажигать на деревьях свечи, он имел религиозное значение, т. е. был язы ческим обрядом.
В то же время данные показывают, что этот обычай не имел никакого отношения к рождественским святкам». По мнению автора, почва для появления обычая рождественской елки была подготовлена смешением средневеко вых представлений о райском древе и описанных языческих ве рований в дух дерева. Подчеркивая светский смысл праздника, ввиду его нехристианской основы, автор указывает на необхо димость устраивать елки только после Рождества в качестве уве селений для детей: «Религиозный элемент (слава Спасителю) мо жет быть допускаем не потому, что, дескать, устраивается елка, а потому, что елка устраивается именно на Рождество» (с. 34). Ни Дед Мороз, ни Снегурочка в этой книге, посвященной исто рии елки, не упоминаются.
С. Адоньева «Дух народа и другие духи»