Романтическое направление в литературе
Подобно сантиментализму, на русской почве потеряло свое общественное значение и то четвертое занесенное к нам с Запада направление, которое известно под именем романтизма. В западной Европе оно возникло почти во всех литературах в конце XVIII и в начале XIX столетия. Капиталистическая промышленность, зарождавшаяся в недрах старого дворянского земледельческого и мещанского ремесленного мира, постепенно разрушала все устои этого мира.
После французской революции и промышленного переворота Европа пережила временный период реакции. , Дворянство, теряющее повсюду свои имения, утрачивающее свое господствующее положение, обращает свои взоры к прошлому, к эпохе господства католичества и феодализма, к средним векам. Поэты этого класса идеализируют рыцарские времена, стараются уйти от чуждой им новой действительности, с отвращением смотрят на «век лавочника», на торжество машин и точных знаний.
Процесс перехода от одной хозяйственной формы к другой сопровождается болезненным состоянием умов. В своей социальной сущности романтизм является течением глубоко реакционным, так как он стремится к возрождению того миросозерцания, которое было тесно связано с обреченным на умирание дворянско-усадебным бытом. Этим отвращением от действительности обусловлена основная черта романтизма—стремление к беспредельному, в таинственный мир, лежащий за пределами земли. Во всех явлениях природы и жизни романтик стремится уловить отражение этого иного, нездешнего мира. Поэтому отличительная его черта—мистическое чувство, т. е. ощущение своей связи с таинственным и бесконечным. Природа и искусство, говорит один из романтиков, это — два способа речи, которыми бог открывает свою волю. Особенно высоко ценили романтики искусство.
Для них оно является величайшим откровением. Картинные галлереи романтик называет храмами, куда он приходит молиться и ощущать присутствие божества. Мистическое чувство побуждало романтика переносить центр своего внимания из мира внешнего в свой внутренний мир. В своей собственной душе он находил отражение вечной идеи или вечного разума или высшего начала— словом, того таинственного, что романтики называли этими различными именами. Из этого основного взгляда романтиков вытекали и все их остальные воззрения.
Художник в их глазах — высшее существо: «Он инстинктивно вкладывает в свое произведение, кроме того, что он выразил в нем с очевидным намерением, как бы целую бесконечность, которую ни один конечный рассудок не способен развить вполне». В области художественных форм романтики провозгласили свободу и беспорядок вместо строгих правил, лежавших в основе классицизма. Они поставили фантазию выше разума, они обратились к временам и эпохам, где преобладали религиозно-мистические настроения, т. е. к средним векам и Востоку, особенно к Индии. В области политики романтики, как уже сказано выше, являлись реакционерами, так как идеализировали феодальный быт его представления. Иногда они прямо восставали против освободительных стремлений, идеализируя королевскую власть и папство, доходя временами до защиты инквизиции.
Наиболее глубокое выражение романтизм получил в Германии, в особенности в учении так называемых иенсккх романтиков, из которых наиболее крупными были Тик и Ваккенродер, братья Шлегели, Шеллинг и особенно Новалис, автор знаменитого романа «Генрих фон-Офтергинген». В Англии интерес к средним векам нашел свое отражение в романах Вальтер Скотта, отчасти в поэмах Байрона. Во -Франции черты романтизма можно указать в поэзии Нодье, Мюссе, Ламартина, Виктора Гюго и т. д. Само собой разумеется, что социальные условия в России были иные, и потому здесь романтизм не совпадал с европейским в своей социальной основе. В России еще дворянство не было так потрясено, как в Европе, торжествующей промышленностью и техникой. Поэтому здесь романтизм не был идеологическим выражением настроений ликвидируемого дворянства.
Подобно сантиментализму, романтизм был экзотикой, своего рода забавой,-средством обогащения своего внутреннего личного мира, мечтательным настроением, утешением и усладой. Этот своеобразный характер русского романтизма всего лучше выражен в известном стихотворении Жуковского «Теон и Эсхин». После долгих скитаний Эсхин возвращается домой с увядшей душой, с царящей в ней скукой. Он долго бродил по свету за счастьем,но счастье убегало,как тень: И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот— Лишь сердце они изнурили. В родном краю он видит своего друга Теона. Теон в противоположность ему смотрит «блистающим радостью взором». Несмотря на смерть своей жены, Теон восклицает, что жизнь и вселенная прекрасны.
Это радостное принятие жизни, несмотря на то, что «с нею печаль неразлучна», этот оптимизм вытекает из романтического представления о бесконечном, отраженном в конечных вещах. Здесь на земле все, и радость и печаль, одинаково ведут к «прекрасной возвышенной цели». Не следует видеть в вещах их земной оболочки, надо созерцать в них вечность. Что может разрушить в минуту судьба, Эсхин, то на свете не наше; Но сердца нетленные блага: любовь И сладость возвышенных мыслен…
И скорбь о погибшем, не есть ли, Эсхин, Обет неизменной надежды: Что где-то в знакомой, но тайной стране, Погибшее нам возвратится. «С земли рубежа» поэт спокойно смотрит «на сторону лучшия жизни». И даже безмолвный таинственный гроб в его глазах—«верный свидетель, что лучшее в жизни еще впереди, что верно желанное будет». То настроение, которое у западных романтиков вытекало из определенного социального положения дворянства, отпрысков догорающего феодального мира, что в конце концов обращалось в определенную реакционную политическую программу, то у русского романтического поэта приобретало характер отвлеченной мечты, утешительной философии, ухода в глубокую внутреннюю жизнь: «Сердца нетленные блага: любовь и сладость возвышенных мыслей». Василий Андреевич Жуковский (1783—1852) считается обыкновенно наиболее ярким представителем русской романтической поэзии. В действительности это не совсем точно. Он переводил поэтов самых разнообразных, в особенности тех, которые принадлежали к западным сантименталистам.
И он, подобно Карамзину, жил в сиянии придворной атмосферы и счастливыми глазами обеспеченных и сытых смотрел на мир. Он, конечно, не мог бы заметить то, что ушло в подполье, не мог остановить свое внимание на первых неуверенных шагах, которые делала революционная мысль, подготовляя наши дни. Общественная жизнь его не занимала. Он видел ее только в форме «света». Здесь, на этой арене, все—актеры, все стараются блеснуть тем или другим качеством, храбростью, добротою.
Здесь людей видишь на сцене, в уборе, в минуту представления. «Хочу ли узнать совершенно твой характер, — говорит Жуковский (в статье «Кто истинно добрый и счастливый человек»),—я должен последовать за тобою во внутренность семейства… Здесь человек один—все призраки исчезли; он действует без свидетелей, в кругу знакомцев слишком коротких, следственно, для него не страшных…
Не имев доброго сердца, можно быть в некотором отношении добрым гражданином… Но быть хорошим семьянином в полном значении сего слова, добрым супругом, отцом, покровителем своих домашних… нельзя, не имев доброго, нежного, чувствительного сердца. Семейство есть малый свет, в котором должны мы исполнять в малом виде все разнообразные обязанности, налагаемые на нас большим светом… Почитай обязанностью быть деятельным для пользы отечества; но лучшие твои наслаждения, но самые драгоценные награды твои да будут заключены для тебя в недре семейства».
Эти строки дают наиболее законченное представление о миросозерцании Жуковского. В нем сочетались сантиментализм и романтизм, тихая внутренняя жизнь была для него одновременно и непосредственным отношением к окружающей действительности и отражением таинственного и бесконечного. И до настоящего времени не лишены для нас привлекательности баллады Жуковского как переводные, так и оригинальные.
Переводные он переделывал на свой лад, смягчая страшное, сглаживая резкие места, углубляя чувствительные. Так поступил он с «Ленорой» Бюргера, заменив страшное отчаяние и проклятия Леноры тихой грустью по милому. Прекрасно вскрывается это свойство Жуковского в переводе Байроновского «Шильонского узника». Жуковского привлекла к себе личность младшего брата, нежно страдающая, родственная самому Жуковскому; гордое страдание старшего брата он заменил тихой скорбью; все резкие места о свободе и гонениях, которым подвергались братья, исключены и вместо них вставлены другие. И. Порфирьев, отмечая эти особенности перевода, обращает внимание на то, что из Шиллера Жуковский перевел только «Орлеанскую Деву», но не перевел пьес, в которых звучит протест и изображена борьба, как «Разбойники», «Заговор Фиеско» или «Валленштейн». К Байрону, одинокому, гордому протестанту, Жуковский не питал сочувствия: «В нем,—писал он,—есть что-то ужасающее, стесняющее душу. Он не принадлежит к поэтам-утешителям».
Так смотрел на жизнь и на поэзию воспитатель будущего царя Александра, исполненный оптимизма и невозмутимого благодушия. В своей поэзии он как бы об’единил сантиментализм и романтизм. Он жил до 1852 г., когда уже завершалась деятельность Крылова, Грибоедова, Пушкина, Лермонтова и Гоголя и начали выступать Тургенев, Гончаров, Григорович, но сам он остался «мечтательным зрителем» и, по выражению П. Н. Сакулина, «жизнь шла мимо Жуковского, оставляя его на уединенном островке каким-то поэтическим отшельником».
П. С. КОГАН