Тургенев — интеллигент и либеральный дворянин
Быть может, самым глубоким выразителем настроений тоскующего, не находящего себе дела, кающегося дворянства является Иван Сергеевич Тургенев (1818—1883). Его биография—типичная биография тогдашнего интеллигента и либерального дворянина. Усадебная обстановка и дворянская праздность в детстве, картины жестокости и произвола, издевательства над крепостными,где «мальчишка» знакомится с народом.
Далее—университет, Гегель, заграницы, муки мысли, беспрестанные размышления и над тем, как выйти из тяжелой действительности, и полная практическая неспособность отыскать пути к этому выходу,всякие благородные пламенные искания, бессилие и разочарование в итоге. Поэтому и произведения Тургенева проникнуты какой-то особой грустью, бесплодной тоской по идеалу, гуманным отношением к народу’ Возьмем хотя бы его знаменитые «Записки охотника». Установилась традиция, что это произведение было написано против крепостного права.
Правда, там выведены некоторые возмутительные сцены помещичьего произвола, выведены просвещенные деспоты, говорящие по-французски и очень изящно подвергающие порке своих крестьян, в роде Пеночкина («Бурмистр») или Стегунова («Два помещика»). Но мы не видим здесь тех крестьян, которых в те времена было немало, крестьян, устраивавших бунты, убивавших помещиков и сжигавших барские усадьбы. Правда, сам Тургенев указывает, что ему пришлось выбросить некоторые рассказы из опасения, что цензура их не пропустит. Так, он не закончил рассказа «Землеед», где изображались крестьяне, уморившие своего помещика, который ежегодно урезывал у них землю, за которую они прозвали его землеедом и «заставили его скушать фунтов восемь отличнейшего чернозема». Но если даже принять все это в соображение, тем не менее цензура не могла вытравить общего мечтательного примиряющего колорита, который лежит на всех этих картинах крепостного быта.
Едва ли нужно сомневаться в том, что Тургенев любил смирение Лукерьи, наивную мечтательность Касьяна, идеализм Калиныча, что эти картины дают нам не столько возможность почувствовать весь ужас и всю отвратительную сущность крепостного режима, сколько привлекают к поэтическим и религиозным настроениям, развившимся на почве этого режима. Тургенев не имеет соперников в изображении мечтательных теоретиков смирения, в обнаружении богатого, своеобразного мира идей о боге, природе и правде, мира, который сложился в душе дореформенного крестьянина.
Сколько рабской покорности в каждом слове Лукерьи («Живые мощи»), прощающей своим эксплоататорам и радующейся своим несчастиям, потому что «иной здоровый человек очень легко согрешить может, а от меня сам грех отошел». Мы уже теперь не можем видеть никакой красоты в рабах, которые благословляют господ, порющих их розгами. А у Тургенева эти рабы красивы. Замечательно, что впоследствии Тургенев почти не возвращался больше к изображению крестьянских типов и главным предметом его внимания сделались просвещенные и гуманные дворяне, их тоска, их переживания, как Рудин, герой романа того же имени, или Лаврецкий, главное действующее лицо в романе «Дворянское гнездо». Рудин, быть может, лучший в литературе образ гегелианца. Он обладал удивительной способностью подходить к каждому явлению с точки зрения отвлеченной категории, озирать его с высот того космоса, где земные страсти и житейские драмы окрашивались в своеобразные причудливые цвета. Какого бы факта ни коснулся Рудин, он запутывал его отвлеченными умствованиями, а если пытался вмешаться в жизнь, то вмешательство это затемняло простые и ясные вещи.
Очень хорошо описан у Тургенева кружок студентов эпохи расцвета немецкой идеалистической философии в России. «Сошлись человек пять—шесть мальчишек, одна сальная свеча горит, чай подается прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши лица, послушали бы вы речи наши. В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердца бьются, и говорим мы о боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии; говорим иногда вздор, восхищаемся пустяками. А ночь летит тихо и плавно, как на крыльях. Вот уже и утро сереет, и мы расходимся, тронутые, веселые, честные, трезвые, с какой-то приятной усталостью на душе…И даже на звезды как-то доверчивее глядишь, словно они и ближе стали, и понятней». Сам Рудин—■ вдохновенный оратор,но из его речей нельзя извлечь каких бы то ни было практических выводов. Он держался больше общих рассуждений.
В жизни Рудин беспомощен и несостоятелен. Все его попытки применить свои силы к какому-нибудь делу кончаются неудачей. То он сходится с каким-то Кульбевым и затевает фантастические проекты, то он задумывает какую-то реку сделать судоходной, то пытается стать преподавателем гимназии. Первая лекция прошла точно в лихорадке. Вниманием и участием засветились лица его юных слушателей. Но дальше ученики вскоре разочаровались в странном педагоге, который сообщал малоч фактов и все хотел «коренных преобразований». Таков же Рудин и в любви. Его любила девушка замечательная,. Наташа, которая готова была пойти всюду за ним, увлеченная его речами. Но она вскоре убедилась, что за этими речами не кроется ни решительности, ни воли, ни способностей. Он трусливо покинул ее, когда нужно было сделать смелый шаг, и жизнь кончает бессмысленно где-то на баррикаде, сражаясь за чужое дело. Таков же и тип Лаврецкого. Воспитание—совершенно ненужное для русской жизни. Воспитатель—молодой швейцарец. Мальчика одевают по-шотландски, учат международному праву, столярному ремеслу и геральдике, последнему, для поддержания рыцарских чувств. И Лаврецкий бродит без толку по свету. Он знает философию, но не знает, что ему делать в России.
И ни на минуту не приходит в голову Тургеневу подумать о том, что Лаврецкий—помещик и все его фантазии и вся его тоска возможны только потому, что существует крепостное право и тысячи рабов в поте лица своего работают на оплату этих фантазий. Куда девалась та «аннибалова клятва», которую он дал себе в юности, бороться всю жизнь с крепостным режимом, что осталось от тех слов, в которых он так хорошо определил когда-то источник всех зол, главного врага России: «В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя. Враг этот был—крепостное право». Правда, в конце романа Тургенев как-будто указывает выход. Лаврецкий решает «пахать землю и старается как можно лучше ее пахать». Но это, конечно, не выход для просвещенного барина. Мы знаем, что это только порыв, и если бы действительно нашел в этом удовлетворение Лаврецкий, то, конечно, не сказал бы он своей заключительной фразы: «Догорай, бесполезная жизнь» и не бросил бы о нем Тургенев: «Что сказать о людях еще живых, но ушедших с земного поприща».
Тургенев делал не раз попытки изобразить людей дела, вывести того человека, которого как-будто ждало его врёмя, человека воли, силы и дела. Он написал роман «Накануне» в 1878 году, где перед нами герой именно этого типа. Но этот герой—болгарин Инсаров.. Его обаянье—в той задаче, которой он служит. Он ясно видит свою цель. В нем есть то, чего недоставало русским людям: непоколебимая энергия и железная воля. Ему нужно подготовить освобождение своей родины. Он связан каждой своей мыслью и каждым чувством с своим народом: «За*метьте: последний мужик, последний нищий в Болгарии и я—мы желаем одного и того же. У всех нас одна цель. Поймите, какую это дает уверенность и крепость». Русская дворянская интеллигенция завидовала Инсарову, жаждала этой «уверенности и крепости», искала эту твердую почву, эту связь с народом, но не могла найти. Спустя еще столетие она бросается к этому народу. Начинается знаменитое «хождение в народ». Инсаров был типом будущего, психологической программой, идеалом, до которого не дошел еще русский человек. Он не читает философов, он мало говорит, но зато у него слова не расходятся с делом.. Он—реалист, искусства не признает, умеет подавлять в себе чувство любви и вообще не любит отдаваться переживаниям. Если он полюбил Елену, то только потому, что она растворила свою личность в деле его родины. В 1872 году появились «Отцы и дети», роман, самое заглавие которого показывает, что сюжет его—в столкновении двух поколений, дворян идеалистов и разночинцев. Представителем этого последнего является Базаров, который противопоставлен Кирсанову.
Роман построен таким образом, что «отцы» пасуют перед «детьми» и из споров с Базаровым Кирсанов не выходит победителем. Впервые сделал здесь Тургенев разночинца центральной фигурой романа. Базаров—практик и реалист, «не верит ни во что». В его глазах порядочный человек в двадцать раз полезнее всех поэтов. Когда ему говорят о принципах, о логике истории, он противопоставляет им только факты, только очевидные материальные побуждения: «Вы не нуждаетесь в логике для того, чтобы положить себе кусок хлеба в рот, когда вы голодны. Куда нам до этих отвлеченностей». Есть двойственность в отношении Тургенева и к Кирсанову и к Базарову. Устами Базарова автор подводит язвительный итог жизни Кирсанова: «Человек, который’всю свою жизнь поставил на карту женской любви и, когда ему эту карту убили, раскис и опустел до того, что ни на что не стал способен, этакий человек не мужчина, но самец». Тем не менее Тургенев не мог уловить во всей полноте общественное значение новых людей. В его изображении Базаров до конца остается нигилистом, т. е. человеком все отрицающим, ни во что не верящим.
Он не понял всего важного, положительного значения новых идеалов, не понял, что под грубой материалистической проповедью, под кажущимся эгоизмом намечалась программа борьбы за освобождение народа, сказывалось желание уйти от благородного, но беспочвенного мечтания. У Тургенева Базаров вышел в виде какого-то одинокого, лишнего человека, страдающего от своего отрицания, рвущегося к служению на блага народа и впадающего в противоречие с собственными теориями. Когда в 1867 году появился роман «Дым», то здесь Тургенев уже совершенно определенно проявил свое отрицательное отношение к новому поколению. Тургенев выводит кружок интеллигентов, русских эмигрантов в таком виде, что можно подумать, будто это—собрание негодяев и шарлатанов. В этом романе он не щадит ни высшее общество, ни молодежь, ни революционные кружки, ни русский народ. Все безнадежно, и эту безнадежность не может скрыть та неопределенная вера в цивилизацию и в свободные идеи, к которым временами какбудто направляет Тургенев. В следующем романе, «Новь», Тургенев обнаруживает еще меньше понимания революционного движения, которое в семидесятых годах начало принимать крупные размеры и связано с.упомянутым выше «хождением в народ».
В этом движении участвовали не только зеленые и. легковерные юноши, но и люди зрелые, умные и даровитые. Правда, теперь мы знаем, что опираться на русское крестьянство, как на революционный класс, было ошибкой, что только с развитием промышленности и появлением пролетариата можно было довести до конца дело освобождения русского народа от царизма. Тем не менее народничество сыграло важную роль в подготовке революционного движения в России. Между тем Тургенев отнесся с презрением к революционерам семидесятых годов. Он превратил их в людей невежественных и ограниченных, даже пошлых и жалких.
В лучшем случае он видел в них незрелых искателей истины, лишних людей, не находящих выхода своим активным силам, и по старой привычке изображал их внутренние переживания, тоску, историю их любовных отношений. Иногда искал выход в теории так называемых малых дел и вывел благородную и искусственную фигуру Соломина, в которой хотел, повидимому, противопоставить образ умного и делового человека незрелой революционной молодежи. Он—механик, и управляет фабрикой. Вот рецепт Соломина: «Вы сегодня какую-нибудь Лукерью чему-нибудь доброму научите… а недели через две— три вы с другой Лукерьей.помучайтесь, а пока ребеночка вы помойте или азбуку покажите, или больному лекарство дайте. Вот вам и начало… вы будете чумичкой горшки мыть, щипать кур. А там, кто знает, может быть, спасете отечество».
Тургелев не раз близко подходил к правильному пониманию современности Но когда подводишь итог всей его литературной деятельности, то он является, быть может, наилучшим свидетельством того, как трудно отвратиться от своего класса и от его умонастроения даже передовому писателю, стоящему на вершине современных ему знаний. Тургенев до конца своей жизни чувствовал больше поэзию умирающего мира, чем красоту мира нарождающегося. Его «стихотворения в прозе» — это почти мотивы Леопарди и Байрона, это поэзия мировой скорби, это безысходный1 пессимизм и тоска. Тысячелетия, жизнь человеческого рода, океаны слез и крови, зреющая земля, радости, страдания, гении, творчество—все это перед лицом вечности мимолетное явление, и все это исчезнет, не оставив никакого следа, все это—краткий миг в промежутке между двумя фразами двух великанов («Разговор»).
П. С. КОГАН