Белеет парус одинокий…
Стихотворение Лермонтова «Парус» для многих поколений читателей значит гораздо больше, чем просто описание морского пейзажа. Но если попытаться вдуматься в каждую строчку, раскрывая ее второе значение и исходя из того, что napyс — мятежный человек, то все очарование рушится.
В стихотворении многое начинает казаться неточным и противоречивым. Между тем ведь бывают стихотворения, в которых подобная расшифровка дается самим автором и при этом нисколько не нарушает высокой поэтичности. Вспомним «Цветок» Жуковского или «Телегу жизни» Пушкина.
Это стихотворения с аллегорическим образом. У Лермонтова тоже есть аллегорические стихотворения, например «Чаша жизни». В нем человеческая жизнь уподоблена чаше с напитком, и никакого другого понимания образ чаши в этом стихотворении не допускает. Аллегорическим мы называем такое стихотворение, в котором центральный поэтический образ имеет не прямое значение, а должен быть непременно истолкован в переносном смысле.
Но в то же время здесь подразумевается лишь одно, вполне определенное явление или мысль. Эволюция жанра аллегории у Лермонтова приводит к созданию стихотворений с поэтическими образами символического типа. Это значит, что, с одной стороны, стихотворение явно заключает в себе несравненно более глубокий смысл и широкое обобщение, чем это можно вывести, основываясь на его фабуле, на его «первом плане».
С другой, оно явно противится аллегорическому истолкованию. Первым совершенным образцом нового лирического жанра был написанный в 1832 году «Парус». Затем появляются «Пленный рыцарь»^ «На севере диком…», «Утес», «Тучи». * В «Парусе» удивительно передано настроение неопределенности, поисков, беспокойства и романтической зыбкости. Все отвергнуто и отброшено, ничто не утвердилось, и важны только эти беспокойные поиски, стремление к еще неведомому.
Утверждение это едва ли вызовет у когонибудь возражения, а между тем его нельзя вывести ни из анализа непосредственно сказанного в стихотворении, ни с помощью аллегорического его истолкования. Даже при первом чтении каждый из нас чувствует, что смысл стихотворения не сводится к непосредственно изображенному в нем. Решающую роль в создании символического образа в стихотворении играет особый характер поэтического словоупотребления. Слова в лермонтовском стихотворении вступают в сложное взаимодействие.
Как и в обычной речи, каждое что-то сообщает, но оно же одновременно вскрывает, проявляет внутреннюю форму другого слова, тот микрообраз, который живет в слове лишь в пределах этого стихотворения, этого Замкнутого художественного целого. Белеет парус одинокой — и перед нами маленькая белая точка, затерянная в голубом тумане морского простора. Но то же слово одинокой вызывает ассоциации с иным кругом жизненных явлений. Следующие затем вопросы укрепляют эти ассоциации: Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?.. И дальше — постоянное пересечение и быстрая смена «вещественного», «предметного» и «духовного»: Играют волны — ветер свищет, И мачта гнется и скрипит… Увы! он счастия не ищет, И-не от счастия бежит! Лермонтов продолжает то разрушение однозначности, «терминологичности» поэтического слова, которое началось в русской поэзии на заре романтизма и связано прежде всего с поэтическими открытиями Жуковского. Процесс этот подробно исследован Г. А. Гуковским в книге «Пушкин и русские романтики» (М., 1965). Он так писал о принципах поэтического словоупотребления у Жуковского: «Невыразимое рационально, логически, прямо должно быть навеяно на душу читателя; для этого поэзия должна перестать быть точным называнием понятий, ибо нельзя точно назвать сложное, смутное, противоречивое состояние души, а должна стать условным ключом, открывающим тайники духа в восприятии самого читателя.
Самый метод становится субъективным, и словно теряет свою общезначимую терминологичность, свойственную ему в классицизме». * Чтобы понять особенность лермонтовского поэтического слова, достаточно сопоставить «Парус» с элегией Жуковского «Море». Стихотворение Жуковского построено на повторении двух контрастных мотивов: света и покоя, с одной стороны, тьмы и смятения — с другой (безмолвное море, лазурное море, далекое, светлое небо, ты льешься лазурью — ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь, ты рвешь и терзаешь враждебную мглу). Повторение постепенно создает два центральных образа стихотворения: «светозарной Лазури», «сладостного блеска», с одной стороны, и «мятежной мглы», с другой. Поэт стремится передать диалектику смятения и покоя, любви и вражды, которые существуют рядом, но не сливаются.
И слово Жуковского.действительно приспособлено к передаче всех этих неуловимо-смутных переживаний и мыслей. Даже такие, на первый взгляд, точные определения, как «далекое, светлое небо», приобретают в контексте совершенно иной смысл: «Иль тянет тебя из земныя неволи Далекое, светлое небо к себе?..». «Далекое, светлое небо» здесь значит «недоступное и прекрасное». Вместе с тем общепринятое значение слова тускнеет и почти исчезает из читательского сознания. Слово у Жуковского, по сути дела, тоже близко к однозначности, но в отличие от классицистов, у него живет «второй план» слова, то есть значение, создаваемое для данного поэтического целого. «Безмолвное море, лазурное море, Стою очарован над бездной твоей» — в этих первых двух строчках мы еще ощущаем «материальное» море. Но по мере того, как накапливаются нелогические определения и слово море попадает в окружение слов с приглушенным прямым значением, оно само утрачивает свою реальность. Н5 В лермонтовском «Парусе» отказ от однозначности носит принципиально иной характер. Лермонтов и продолжает Жуковского, и спорит с ним.
Подчеркнутое внимание Лермонтова к живущему в слове представлению объективно полемично по отношению к стилю Жуковского. Нетерминологическое, вызывающее много ассоциаций слово у Лермонтова не обладает каким-то вторым смыслом помимо общепринятого, а как бы сигнализирует об особом художественном мире, в котором слово существует. Это мир стихотворения с символическим образом. Символический образ представляет собой концентрацию очень широкого, философски насыщенного содержания.
В отличие от аллегории, требующей мысленной подстановки другого, но вполне однозначного понятия, символический образ незаменим, не может быть истолкован однозначно. Он тяготеет к бесконечному расширению смысла, и потому такие стихотворения, как «Парус», выражают настроение многих поколений читателей.
А. И. ЖУРАВЛЕВА