Новые геостратегические модели
После распада в 1989 г. двухблоковой системы многие исследователи и
политики испытали искушение заняться поиском «быстрого решения», посредством которого новая стратегическая среда описывалась бы в рамках
столь же четко определяемых лагерей.
Предложенные с этой целью формулы могут, грубо говоря, быть разделены на те, в которых по-прежнему выделялись некие геостратегические «блоки», и те, которые использовали менее традиционные категории. В числе первых наибольшее влияние приобрели концепции, в которых напряженности по линии Север–Юг занимали
место отношений Восток–Запад – проявляясь при этом скорее в сферах экономики и человеческой безопасности, нежели в военных отношениях, – поскольку такие концепции обладали реальной описательной ценностью.
Между Севером и Югом нет четкой разграничительной линии, но в целом
верно, что большая часть вооруженных конфликтов происходит сейчас в
южной части мира (В 2005 г. из 17 крупных вооруженных конфликтов 15 имели место в Африке, Южной
и Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и в Южной Америке) и что уровни и главные причины смертности там отличаются от тех, что превалируют среди держав Севера, включая Китай и Россию.
На протяжении последних лет множились признаки осознанного сотрудничества по линии Юг–Юг как в защите специфических коммерческих
и экономических интересов развивающихся стран, так и сложившихся
форм торговли вооружениями и передачи соответствующих технологий.
Однако согласие со схемой Север–Юг может привести лишь к признанию
того, сколь отличаются сегодняшние проблемы безопасности от тех, что
существовали в период конфронтации между Востоком и Западом. Даже в
сферах торговли и экономики Север и Юг гораздо менее противостоят друг
другу и гораздо более взаимозависимы в своих интересах, чем это было в
отношениях между восточным и западным блоками.
Они не считают и, соответственно, не относятся друг к другу как к врагам, будь то с моральной
или идейной точки зрения; напротив, в странах Севера единственно политкорректным считается подход, ставящий вопрос о «помощи» Югу в деле
устойчивого развития, обеспечения мирных условий и т. п. Более того, про тивопоставление Севера и Юга быстро размывается под влиянием роста
экономического и военного могущества таких держав, как Китай и Индия, в
действиях которых немало общего, несмотря на то, что первая обычно причисляется к Северу, а вторая к Югу.
Правда, некоторые аналитики, особенно
в США, постоянно пытаются представить Китай будущим стратегическим
соперником Запада, который сменит в этой роли бывший Советский Союз. Полезной для понимания по меньшей мере части нового международно-политического ландшафта является также мысль о противоречиях внутри Запада. Нетрудно понять, почему они могут стать более обнаженными и
значимыми, чем во времена холодной войны.
Поскольку дисциплина, востребованная необходимостью противостоять общей геостратегической угрозе, ослабла, Запад стал намного масштабнее и разнообразнее. Следовавшие друг за другом расширения НАТО и Европейского союза (ЕС) увеличили число стран, интегрированных в один или оба эти института с 17 в
1990 г. до 32 в настоящее время; сюда также необходимо добавить несколько стран-кандидатов, которые уже в большей или меньшей степени закреплены в западном союзе.
На более открытые и активные стратегические роли
выдвигаются демократические страны, не входящие в евро-атлантическую
зону, но имеющие отношения партнерства в сфере безопасности с одной
или более странами НАТО (обычно с США); двумя примерами такого рода
являются роль Австралии в иракском конфликте и непрекращающиеся дебаты о повышении роли Японии в вопросах безопасности.
И когда в этом
расширившемся демократическом мире взгляды и интересы по вопросам
безопасности расходятся, последствия могут быть поистине глобальными.
Динамика внутризападных отношений определяет, какие основные трансрегиональные вмешательства смогут быть осуществлены и какие страны будут участвовать в них добровольно, а какие придется упрашивать. Отдельные группы западных стран конкурируют друг с другом за поддержку со
стороны других государств в манере, нередко весьма напоминающей былое
соперничество Восток–Запад.
Даже концептуальная сторона дебатов Запад–Запад в значительной мере определяет язык, на котором другим акторам позволяется – или по меньшей мере ожидается – выражать их озабоченности по вопросам безопасности. Основанные на западных представлениях и часто откровенно спускаемые сверху вниз подходы обнаруживают
себя в определении терроризма как «ассиметричной» угрозы; в подмене
международно санкционируемых решений идеями «предупредительного
удара» или «расширенной самообороны» как критериями принятия решений о военной интервенции и даже в превалирующем дискурсе относительно «слабых государств» и «человеческой безопасности».
Тем не менее принимать стратегические отношения внутри Запада за
современный эквивалент межблокового противостояния времен холодной
войны граничило бы с абсурдом. Разногласия в НАТО являлись мощным
двигателем политики уже тогда, когда СИПРИ приступал к их исследованию, и пока преждевременно делать вывод, что после 1990 г. они претерпели серьезные изменения, будь то в количественном или качественном отношениях.
Не говоря о фундаментальных интересах и убеждениях, попрежнему разделяемых всем западным миром, различные группировки богатых демократических стран не ведут себя в традиционном стиле стратегических противников: не образуют союзов, с тем чтобы вооружаться, вести
подрывные действия или готовить и осуществлять военные акции друг против друга. По крайней мере до сих пор чрезмерными проявлениями разногласий во взаимоотношениях США и Европы, а также самих европейских
стран были уклонение от предлагавшихся совместных действий, срыв принятия совместных политических курсов и инициатив (например, по вопросам климатических изменений), либо мирное внесение вопросов в соответствующие международные арбитражи (такие, как Всемирная торговая организация).
Более того, что бы ни говорилось о масштабах западного влияния,
события в остальной части мира никак не сводятся к сделкам между приспешниками США или Европы. Некоторые европейцы рассматривают
«многополярность» как предпочтительное состояние отношений именно
потому, что признают существование за пределами евроатлантической зоны других центров силы, которые могли бы – хотя бы косвенно – смягчить
для Европы последствия ее крайне ассиметричного баланса с Соединенными Штатами.
Это подводит к, возможно, самому плодотворному со времен «конца истории», предложенному Фрэнсисом Фукуямой после завершения холодной
войны, новому геостратегическому видению, а именно – признанию роли
США как единственной сверхдержавы среди прочих стран. Осознание исключительности положения США позволяет объяснить динамику политики
этого государства, а также понять, почему западный альянс никогда более не
сможет быть монолитным и почему союзники США иногда разделяют с их
несоюзниками, даже оппонентами, беспокойство по поводу поведения сверхдержавы.
Эксперты, изучающие политику США, поднимают важные вопросы
об эффективности и устойчивости «жесткой» силы (т. е. военной мощи и
принуждения) по сравнению с «мягкой» силой (т. е. убеждением и влиянием); относительно пользы односторонних действий по сравнению с институализированными союзами и глобальными нормами; а также относительно
последствий предпочтения «упреждающих действий» сравнительно с более
реалистическим реагирующим подходом к выбору стратегии.
Принимаемый за общее объяснение эволюции международных отношений после
окончания холодной войны подобный анализ – как и противоположный ему
тезис, согласно которому все несчастья мира проистекают от одной «злой
сверхдержавы» – таит в себе ловушки для излишне доверчивых. Он не
только переоценивает абсолютную и относительную мощь США (в частности тем, что недооценивает значение ограничений на применение силы
принуждения)14: США-центристский подход, как правило, сопряжен с риском просмотреть те процессы и события в сфере безопасности, в которые не
вовлечены США, а также преуменьшить значение типов силы и влияния,
менее важных или привлекательных для Вашингтона.
Реальная или потенциальная империя США, о которой говорится в ряде таких работ, не более
вездесуща и всемогуща, чем были европейские империи XIX в.; тем, кто
убежден, что она окажется более долговечна, еще предстоит доказать это.
Поэтому вопрос об американской мощи и о том, как к ней относиться, оказывается одновременно и всепроникающим, и не всегда существенным при
анализе текущих проблем безопасности. Значительную объяснительную
силу может начать набирать подход, рассматривающий современную стратегическую реальность как включающую не только действия США, но мотивы и поведение других стран, когда последние решают действовать без
участия США, а также их реакцию на ситуации, когда США предпочитают
не вовлекаться в те или иные регионы или процессы.
СИПРИ